Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: спорная территория.

Точка пространства: орбита столичной планеты Новая Москва-3.

Дата: 19 августа 2215 года.

Ясин Бозкурт уходил не красиво, но основательно. Так уходит старый волк с поляны, на которую выскочила стая молодых и передралась, не поделив добычи. Маркеры Шестой и Восьмой «линейных» дивизий, теперь снова подчинённых своему командующему-паше, перестроились в плотный ордер и, перемешавшись с тем, что осталось от Пятой, потащились к точке перехода на систему «Рязань». Огонь не открывался ни с чьей стороны. Молчали русские, у которых после всего едва было из чего стрелять. Молчали османы, которым было велено молчать. Лишь в эфире на частотах, выделенных Керему Рейсу, ещё слышалась ругань, но и её быстро прижали — и наступила та особенная, ватная пауза, словно кто-то накрыл динамик ладонью.

Самого Рейса Бозкурт с собой не взял, да тот бы и не пошёл. «Барбарос Хайреддин» и с ним девять вымпелов, оставшихся лично верными своему адмиралу-паше, откололись от ордера и двинулись не к «Рязани», а совсем в другую сторону — прочь из сектора. Там, на периферии, маячил и ждал их наш незабвенный Птолемей Граус на своём «Агамемноне». Несколько крейсеров его личного эскорта уже разворачивались, готовясь прикрыть отступление первого министра. Вид у этой группы был, как у шакала, который бежит, поджав хвост, но всё ещё скалится на охотников. Я провожал взглядом тающие метки на карте и думал о том, что Граус и Рейс теперь повязаны общим поражением, — а это связка будет покрепче любой победы. У меня не было сил на злорадство, только на констатацию факта. Я понимал: Граус ещё вернётся, но сейчас его отступление было важнее, чем любая погоня. Живой враг — это будущая проблема, мёртвый — уже история. Оставим историю на потом.

— Александр Иванович, — голос кавторанга Жилы оторвал меня от размышлений. Он даже не обернулся, уткнувшись взглядом в другую часть проекции. — Караван государя. Через пятнадцать минут будут здесь.

— Что с охранением? — спросил я, не отрываясь от панорамы.

— Форты перестроились во внешнее кольцо. Внутреннее прикрытие составляют корабли Балтийского космического флота. Гражданские борта держат плотный строй. Командование у контр-адмирала Зиминой, она запросила подтверждения, что сектор чист.

— Подтверди. И передай: пусть заходят без задержки. Мешкать сейчас нельзя. Чем быстрее соединимся, тем лучше.

Кавторанг кивнул и склонился над пультом. Я перевёл взгляд на караван. Стройная, пугающе большая армада гражданских транспортов и десантных кораблей, прикрытых фортами, как стадо бизонов броненосной шкурой, входила в сектор столичной планеты. Мостик «Афины», только недавно бывший эпицентром хаоса, снова наполнился тихой, деловитой суетой. Готовились к встрече. Я не двигался, помня обещание, данное самому себе: разобрать полку с отложенными мыслями, если выживу. Мысль о Таисии лежала там первой. И брать её пока не хотелось. Я всё ещё видел перед глазами её лицо на экране. По взгляду брошенному в мою сторону было понятно, что княжна напряжена, и это напряжение не было связано с текущими событиями и переговорами с османами. Судя по всему, Тася желала со мной побеседовать на тему неприбытия моей эскадры в «Сураж». Как ей объяснить, что здесь я был нужней? И нужно ли вообще объяснять?

— Вызов к императору, — продолжал докладывать кавторанг. — За вами и вице-адмиралом Хромцовой с Пеговым высылают шаттл. Встреча на борту «Елизаветы Первой».

— Понял, Аристарх Петрович. Когда нужно быть?

— Ждут через час. Как только эскадра императора прибудет на орбиту.

Час. Целый час тишины после многочасового грома. Я откинулся в кресле и прикрыл глаза. Под веками ещё плыли огненные трассы залпов, но слух улавливал уже не грохот, а ровное, усталое гудение систем жизнеобеспечения. Корабль дышал. Дышал хрипло, с пробоинами в корпусе, но дышал. Я слушал это дыхание и думал: сколько ещё таких кораблей у нас осталось? Половина наших с Хромцовой и Пеговым кораблей уничтожена или надолго выведена из строя, оставшиеся надо срочно загонять в ремонтные доки. Такова цена победы…

…Шаттл дёрнулся при последней стыковке. В салоне нас было трое. Хромцова, сидевшая прямо, как на плацу, открыла глаза, стоило корпусу вздрогнуть. Вице-адмирал Пегов проворчал что-то неразборчивое про «давление в шлюзе».

— Как твоя «Афина»? — негромко спросила Хромцова, не поворачивая головы. В её голосе не было прежней жёсткости, только усталость, граничащая с равнодушием.

— Примерно так же, как и ваша «Паллада». Дышит. Переборки держат. Команда дралась насмерть, — ответил я, стараясь говорить буднично, чтобы не выдавать собственного смятения.

— У меня почти две трети личного состава выбито. Десант на флагман Бозкурта выполнил задачу, но такой ценой… — она не договорила, махнула рукой. — Теперь бы после всех наших приключений аудиенцию бы завершить без эксцессов. А там точно будут разбираться, кто виноват.

Я кивнул. Говорить о потерях не хотелось. Мы оба знали: виноватых в таких случаях ищут не сразу, но обязательно находят. И часто это бывает тот, кто принимал решение.

— Отобъёмся, — я криво усмехнулся.

Пегов хмыкнул и снова прикрыл глаза.

За иллюминатором проплывала картина, к которой я никак не мог привыкнуть: искалеченные, обожжённые линкоры и крейсера эскадр, зачастую стянутые друг к другу невидимыми тросами, и вокруг — ещё десятки погибших кораблей.

«Караван» — так назвал его Иван Константинович в своём обращении, наконец, приблизился. Это действительно был караван. Империя, снявшаяся с якоря и ушедшая в прыжок. «Сураж» оставлен. Мысль об этом держалась на краю сознания, как контур на радаре — уже есть, но ещё не распознан. Я пытался отодвинуть её в сторону, заняться текущими делами, но она упрямо возвращалась. Мы потеряли систему. Это точно, потому, как всех этих гражданских кораблей рядом с императором сейчас бы не было.

Хромцова поглядела в тот же иллюминатор, и взгляд, обычно острый, сейчас был потяжелевшим.

— Прилетели, орлы, — буркнула она, когда шаттл качнуло и машина пристыковалась к пирсу. — Пошли. Нечего зря воздух гонять.

Кают-компания «Елизаветы Первой» встретила нас тишиной, от которой с непривычки звенело в ушах. Здесь не пахло гарью, а пахло чем-то, отдалённо напоминающим лимонную мастику для паркета, — запах чистоты, а не боя. Под ногами не хрустел оплавленный пластик, а мягко пружинил натёртый пол. В центре зала, у массивного стола с проекцией сектора, стоял император.

Иван Константинович, в парадном мундире, был собран и спокоен. Рядом — Таисия и генерал Борисевич. Княжна-регент выглядела бледнее обычного, и скулы обострились, но подбородок, как всегда, оставался чуть приподнятым. Во взгляде, который скользнул по мне, я прочитал хорошо читаемый лёд — без единой трещины. Чуть поодаль, опираясь на трость, стоял Густав Адольфович Гинце. Его лицо выглядело, как всегда в последнее время, бесстрастно, но мне показалось, он нарочно изучает проекцию, избегая встречаться со мной глазами. Я понял: Гинце уже вынес свой вердикт, и сейчас лишь ждёт подтверждения от остальных. И наконец, у одного из стульев я заметил Настасью Николаевну Зимину — она чуть опиралась о спинку, и лёгкая повязка под воротником мундира сразу бросилась в глаза.

— Вице-адмирал Хромцова, — голос государя, чистый и звонкий, разнёсся по залу. Он шагнул вперёд. — Вице-адмирал Пегов. Я рад приветствовать вас лично. То, что вы сделали, войдёт в историю этой войны как одна из самых блестящих десантных операций. Взятие столичной планеты в таких условиях — это подвиг.

Хромцова, явно не ожидавшая таких почестей, склонила голову с тем достоинством, которое даётся только десятилетиями службы.

— Благодарю, государь. Это была честь для меня и моих людей. Планета под нашим контролем.

— Мы видели, — мягко произнесла Таисия. Для Хромцовой в её голосе лёд точно растаял. — Ваши действия были безупречны. Империя их не забудет.

Пегов, чуть прочистив горло, добавил:

— Работали, как учили, Ваше Величество. Планетарные укрепления оказались не такими уж и крепкими.

Государь, приподняв бровь, уточнил детали, и пошёл живой, почти неформальный разговор о захвате Новая Москвы-3. Хромцова, заметно оживившись, рассказывала о подавлении орбитальных батарей, о том, как удалось обмануть противника и высадить десант в самый неожиданный момент. Пегов, боясь оказаться в тени, постоянно вставлял реплики про слаженность экипажей сводной дивизии и про то, как важно вовремя подкрепить фланги. Я же почувствовал, как волна внимания, коснувшись меня по касательной, ушла. Мне был оказан тот самый протокольный минимум: короткий кивок мальчика, скупое «рады видеть вас, контр-адмирал» от Таисии, после которого она тут же повернулась к Агриппине Ивановне. Я оказался словно за невидимой переборкой.

Но именно это и было нужно, чтобы понять расстановку сил. Я поймал момент и сделал почти незаметный шаг в сторону, туда, где стояла Настасья Николаевна.

— Здравствуйте, контр-адмирал, — произнёс я негромко. — Рад вас видеть в добром здравии, судьба вас хранит.

Зимина перевела на меня взгляд, и в её глазах мелькнул живой, человеческий интерес. Она устало улыбнулась, но эта улыбка быстро погасла.

— Здравствуйте, Александр Иванович. Это вас судьба хранит, по-моему. — Она машинально поправила воротник, и я увидел, что пальцы у неё всё ещё слабы, движения замедленны, как после долгой болезни. — Как вам приём?

— Пока не понял, — честно ответил я. — Как ваша рана?

— Уже не болит, — отмахнулась она, но в голосе скользнула ирония. — Медики говорят — неделя, и снимут эту удавку. А так, царапина. Главное, рука работает. А без руки в нашем деле совсем тоска.

— Рад, что вы на ногах. — Я помолчал. — Вы уже были на ногах во время прибытия Суровцева?

— Откуда вы знаете про Суровцева?

— Нетрудно догадаться, чьё появление заставило тащить сюда сотни гражданских транспортов, — грустно усмехнулся я. — Если уж Борисевич здесь…

— Да, вы правы. Именно прибытие в «Сураж» адмирала Суровцева и его эскадры разворошило весь этот улей, — утвердительно кивнула Настасья Николаевна. — Была. И скажу честно: такого бедлама и суеты в штабах и в головах я никогда не видела. Все кричали, каждый тянул одеяло на себя. И только мальчик сидел молча и смотрел на карту. А потом взял и всё решил.

Я сглотнул. Простые слова, но они резали острее любого упрёка. Я помолчал, глядя на то, как Гинце что-то тихо втолковывает генералу Борисевичу. Затем, понизив голос почти до шёпота, спросил:

— Настасья Николаевна, я чувствую себя несколько… не при делах. Не поведаете, почему на меня смотрят так, словно я украл фамильный сервиз? Княжна не хочет встречаться глазами.

Зимина вздохнула. Она тоже бросила короткий взгляд в центр зала и, взяв меня под руку — её пальцы легли легко, почти невесомо, но я ощутил дрожь, — ответила уже без улыбки:

— А вы не догадываетесь? Вы должны были вернуться в «Сураж».

— Должен, — я не отвёл глаз. — И я принял другое решение.

— Вот с этим решением и связана эта холодность. Когда вы из «Смоленска», как нам позже стало известно, прыгнули в столичную систему, а не к месту сбора по плану, — начала она тихо, — Таисия Константиновна пришла в ярость. Она сказала тогда, не повышая голоса, но так, что слышали все: «Он бросил государя». Бросил, Александр Иванович. Так и сказала. Представляете? Она, которая всегда держит лицо, произнесла это при всех, и никто не осмелился возразить.

Слова ударили не больно, а глухо, как кувалда в бронеплиту. Я ожидал этого — и всё равно услышать их было тяжело. В горле мгновенно пересохло, но я удержался от оправданий.

— Надеюсь, хоть вы-то понимаете, что всё это время я не прохлаждался? — тихо произнёс я. — Сначала, я действительно удерживал Суровцева в «Смоленске», чтобы не дать ему прорваться к вам… А после…

— Удерживали, — согласилась она. — И император с княжной-регентом ждали вашей эскадры в «Сураже». А вместо вас, в образовавшуюся паузу, спустя некоторое время через стационарные «врата» из «Вязьмы» начали входить вражеские корабли. Словно призраки, один за другим.

Она смотрела не на меня, а по-прежнему на Таисию Константиновну, словно видела там ту тактическую проекцию с оживающими красными метками. Голос её звучал ровно, но на трудных словах дыхание чуть сбивалось. Я видел, как вздрагивают её ресницы.

— Топлива для подпространственного прыжка у Суровцева не оказалось, поэтому он и шёл стандартными переходами. Как только первые корабли его авангарда появились в системе, начался тот ещё переполох. Советники кричали, военные тянули время, кто-то предлагал взорвать резиденцию. И тут наш маленький император… — она впервые за разговор улыбнулась по-настоящему, и улыбка эта мелькнула и погасла, оставив тень. — В общем, государь-император сказал: «Прекратите панику. Я объявляю полную эвакуацию». Просто, без дрожи в голосе. И все замолчали.

Я слушал, затаив дыхание. Образ того, кто стоял сейчас в десяти шагах от меня, снова вырастал до нечеловеческих масштабов. Восьмилетний мальчик, на плечах которого — судьба целой цивилизации, а он говорит так, словно решает, что подать к обеду. Но в этой простоте и была его сила.

— Он приказал грузить всё и всех, — продолжала Зимина. — Княжна к тому времени привела к Суражу-4 от Константинова Вала ещё полсотни фортов. Вы бы видели её лицо — бледное, но решительное, ни тени сомнения. Гинце распорядился залить последний стратегический запас интария в баки судов-генераторов. Мы заправились и ушли в самый последний момент — ушли буквально из-под носа у противника.

Она перевела дыхание и убрала руку, словно сил держаться уже не осталось.

— Так что, Александр Иванович, вот вам итог. С одной стороны, ваше появление здесь с эскадрой и фортами — единственная причина, почему за нами осталась столичная планета, а наши адмиралы живы и сейчас докладывают о победе. Конечно, я прекрасно вас понимаю. Без вас эскадру Хромцовой и Пегова просто бы перебили. С другой… «Сураж» потерян. Оставшиеся форты Константинова Вала потеряны. Система, где мы должны были держать оборону, теперь в руках Суровцева. Похоже, навсегда. Соответственно, кого в этом винят? Сами догадайтесь…

В этот момент в аудиенц-зале повисла ещё одна пауза, заполненная лишь далёким смехом вице-адмирала Пегова. Я посмотрел на группу в центре. Иван внимательно слушал Агриппину Ивановну, чуть склонив голову. Таисия стояла рядом, положив руку на спинку его кресла. Гинце кивал каким-то своим мыслям.

— Дайте отгадаю, кто из советников императора громче всех требовал моей головы, — хмыкнул я, чувствуя, как внутри поднимается холодная злость. — Профессор?

— Бинго, — кивнула Зимина. — Более того, Густав Адольфович сказал: «Лояльность контр-адмирала всегда была подвижна как ртуть. Теперь мы видим цену этой подвижности». И княжна с ним согласилась…

— Согласилась⁈

— Своим молчанием, — уточнила Настасья Николаевна. — Некоторые из окружения на эмоциях и вовсе кричали про трибунал, размахивали руками, но их быстро осадил генерал Борисевич. А Гинце добавил, что вы всегда были себе на уме и что доверять вам — себе дороже.

— Ого! — я еле сдержался, чтобы сейчас же при всех не подойти к Гинце и не высказать всё, что я о нём думаю. — И что же удержало моих бывших друзей от расправы надо мной?

— Всё тот же государь, — Настасья снова посмотрела на меня, и в её взгляде читалось нечто похожее на уважение, смешанное с усталой печалью. — Он выслушал их всех до конца, не перебивая. А потом сказал без эмоций, словно читая по инструкции: «Контр-адмирал Васильков принял тактическое решение. Он посчитал, что спасение нашей единственной боеспособной ударной эскадры важнее. Пока мы не знаем, ошибся он или нет. Узнаем после». И закрыл вопрос. Представляете?

Я выдохнул. Это точно не было прощением. Скорее это была отсрочка приговора, вынесенная восьмилетним ребёнком. Отсрочка, которая давала мне время подумать. Я смотрел на маленькую, прямую фигуру в парадном мундире и думал о том, что этот мальчик, не проронив ни слова упрёка, сейчас связал меня долгом крепче любых цепей. Он повёл себя не как обиженный ребёнок, а как правитель, понимающий цену тактической ошибки и цену человека, её совершившего. И теперь я должен оправдать каждый час этой отсрочки.

Но Таисия не простила. Я видел это по тому, как напряглась её спина, когда она, сдержанно кивнула нам, когда мы вошли, и как она тут же отвернулась, поймав на себе мой взгляд. В какой-то момент на мгновение наши взгляды всё же встретились, и я прочёл в её глазах не гнев, а холодную, почти ритуальную отстранённость — так смотрят на того, кто однажды покинул строй. Своими действиями я подверг опасности её брата. Она не простит мне никогда. И я должен с этим жить.

«Сураж», а главное — форты Константинова Вала, за исключением горстки, что были при караване, мы потеряли. Это знание наконец-то обрело плотную, весомую плоть, от которой не отмахнуться. Система, откуда мы ушли, теперь чужая. Я не проиграл Суровцеву в открытом бою, но тем не менее, содействовал потере единственной контролируемой силами императора звёздной системы. Правда за нами теперь столица и потрёпанные, но всё же действующие корабли — и этот выигрыш пока перевешивал. Но, надолго ли?

Я стоял сейчас в стороне от блеска и славы, переваривая ту информацию, что дала мне контр-адмирал Зимина. В висках гудела усталость, но мысли наконец выстроились в жёсткую линию. Государь не корил меня за проступок. Он дал мне передышку, но не амнистию. А счёт, по которому придётся платить, маячил впереди, как не распознанный маркер на самом краю тактической карты. Я не представлял, когда именно он засветится — через неделю, через месяц или через год, — но отчётливо ощущал его ледяное присутствие. И знал: когда этот день настанет, отвечать придётся сполна. Не перед советниками-лизоблюдами, не перед княжной, а перед собой и перед этим мальчиком…