Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: спорная территория.

Точка пространства: орбита столичной планеты Новая Москва-3.

Дата: 19 августа 2215 года.

Резак одного из штурмовых взводов янычар 5-ой «линейной» дивизии за второй стыковочной плитой смолк и больше не работал…

…На проекции маркеры абордажных галер и крейсеров адмирала-паши Рейса по-прежнему висели в стыковке с нашими бортами, но ни один из его кораблей больше не пытался пробиться глубже или начать атаку. Штурмовые группы противника замерли у обшивки — не отступая и не продолжая. Так замирает рука, занёсшая кулак, и тут же забывшая, зачем его заносила. На общей частоте Пятой «линейной» дивизии — Деревянко держал её в одной из колонок — не прошло ни одной команды за последние полторы минуты. Полторы минуты во время абордажа — это очень много. Полторы минуты — это, по моему опыту, и есть та трещина, в которую начинает уходить начальный замысел.

— Лейтенант? Что там у них?

— Слушаю, господин контр-адмирал, — Деревянко не отрывался от пульта. — На частотах Пятой пусто. Совсем. Ни команд, ни докладов. Рейс молчит. Странное у них там сейчас творится, командир. На «Барбаросе» старший связист включил микрофон, и я слышу, как он вполголоса повторяет последний приказ — про абордаж и зачистку. Повторяет уже второй раз.

— Ну, и зачем он это делает? — не понял я.

— По-моему, это значит одно из двух, — пожал плечами лейтенант. — Или у него связь сбоит — и он переспрашивает себя, не показалось ли. Или связь у него в порядке — и он надеется услышать со стороны чьё-нибудь возражение.

Аристарх Петрович усмехнулся одной стороной рта. Я узнал это движение: так Аристарх Петрович обозначал ситуацию, в которой умному человеку остаётся только наблюдать.

— На «Барбаросе» не верят командующему, — произнёс кавторанг негромко. — Хороший знак, Александр Иванович.

— Хороший. Вот только бы и дальше нас ждало что-нибудь хорошее.

Я перевёл взгляд на тактическую карту, в частности на отметку флагмана Керема Рейса. «Барбарос Хайреддин» оставался на прежних координатах, но дивизия за ним рассыпалась, вцепившись в наши с Хромцовой последние недобитые корабли.

В правом же нижнем углу проекции к месту событий медленно подходила широкая, неровная россыпь меток — эскадра императора, ещё далеко, на самом краю карты. В этот момент я подумал, что государю придётся докладывать всё это сегодня, и что я понятия не имею, в каких словах. Эта мысль возникла отчётливо, и я её отложил, как откладывают предмет, который пока не нужен под рукой. Она была не первой такой за последние пять минут — отложенных мыслей у меня скопилась уже целая полка, и я обещал самому себе разобрать её, если у меня, конечно, такая возможность появится.

— Александр Иванович, — лейтенант Деревянко повернулся ко мне. — Открытый канал. «Султан Баязид» ведет переговоры с остальными флагманами османского космофлота.

Кавторанг Жила выпрямился. Я выпрямился тоже. Лицо у старпома в эту секунду не дрогнуло, но рука, лежавшая на тактическом столе, чуть сжалась — не в кулак, а просто в собранную ладонь.

— Выводите в эфир, лейтенант. Послушаем.

На мостике установилась та тишина, какая бывает только перед чужой речью, способной всё решить. Деревянко перещёлкнул тумблер. И мы услышали голос адмирала-паши Бозкурта.

— Гелен. Сахи-Давуд. — Голос шёл медленно, с тем глубоким акцентом, которым адмирал-паша обозначал серьёзность яснее всяких эпитетов. — Говорит ваш командир.

Пауза, рассчитанная не для эффекта, а для того, чтобы каждый из тех, кому Бозкурт обращался, успел узнать его на третий-четвёртый звук — не спутав ни с подделкой, ни с записью.

— Час назад вы признали главенство Керема Рейса… Я слышал вас тогда и плакал. — Старик выдержал ещё одну паузу. — Своим молчанием вы согласились со словами Рейса.

— Командующий…

— Не перебивай, — оборвал Бозкурт, Сахи-Давуда. —

Снова долгая пауза.

— Но несколько минут назад вы оба сказали: «не открою огонь по командующему».

Голос Бозкурта оставался ровным.

— И это вселило в меня веру в ваш разум…

— Адмирал-паша!

— Тихо!

Пауза.

— Я возвращаюсь. Сейчас.

Я почти физически ощущал эмоции османских дивизионных адмиралов. Смятение в умах и сердцах Давуда и Гелена можно было понять. Сначала переворот, устроенный Рейсом с подачи первого министра Грауса, затем, появление эскадры русского императора с корпусом штурмовой пехоты, размещённом на сотне с лишним кораблей до которых из-за фортов не добраться. В общем, этим двоим было сейчас над чем поразмыслить…

— Уверен, ваша слабость, — продолжал давить Ясин Бозкурт, — была минутной. Минутная слабость в данной ситуации называется не предательством, а растерянностью. Я знаю обоих ваших отцов. Я учил вас обоих воевать тогда, когда у вас ещё не было своих дивизий. Я не отнимаю у вас чины и награды, как это только что попытался сделать со мной один из моих учеников… Я возвращаю вам шанс, который вы сами отдали Рейсу.

Сахи-Давуд молчал. Гелен молчал.

Молчание это было особого рода. Не молчание растерянности, не молчание сомнения. Это было молчание людей, которые слышат звук, давно ими забытый, и которые пытаются понять, действительно ли звук тот же, или им только кажется. Я смотрел на маркеры «Османие» и «Решадие»: они стояли неподвижно, как неподвижно стояли те, кому Бозкурт сейчас говорил.

— Капудан-паша Фарук, — произнёс Бозкурт тем же ровным голосом, как продолжают перечень. — Ваш командир сейчас рядом с вами. Передайте ему гарнитуру.

Потрескивание. Чужой шёпот, оборвавшийся быстро. Потом — голос Гелена. Глуховатый, со старческой вязкостью, в которой я услышал не растерянность, а наоборот — наконец-то найденную опору.

— Я слушаю, командующий-паша.

Это слово — «командующий-паша» — прозвучало без сомнения. Гелен возвращался.

В этот момент у меня внутри что-то опустилось, как опускается груз на блоке, когда снимают тормоз. Я не сразу понял, что именно. Потом понял: я только что получил обратно следующий час жизни — для себя, для Жилы, для всего экипажа «Афины» и других наших кораблей. Это не было облегчением в том смысле, в каком бывает. Это было что-то более простое и менее красивое — как когда после долгой задержки дыхания делаешь первый вдох и обнаруживаешь, что воздух всё ещё на месте.

Старик Бозкурт не сидел, сложа руки. Он видел, что происходит, видел, как просел Рейс и ударил, снова возвращая себе управлением флотом Южных Сил Вторжения.

— Я знаю, что это сделаешь, — продолжал адмирал-паша Бозкурт. — Поэтому будь добр, выполни. Не торопясь. Без открытия огня. Подведи свою Шестую дивизию и поставь между моим флагманом и Пятой. Корабли Рейса оттесни в сторону. Если кто-то из них откроет огонь — отвечай. Но первым не стреляй.

— Принято, командующий-паша.

— Сахи-Давуд?

Снова потрескивание. Пауза немного дольше. Потом — резкий, ломкий голос, в котором Сахи-Давуд старался удержать себя в рамках доклада, но удерживал не слишком успешно.

— Я слушаю, командующий.

— Твоя 8-я «линейная» дивизия должна двигаться параллельно Шестой, с другого фланга. Та же задача. Огонь — только в ответ на враждебные действия.

— Я это сделаю, командующий!

Деревянко осторожно увеличил громкость. На общем канале Пятой кто-то включил микрофон. Я узнал манеру — Рейс. Дыхание короткое, между словами вздох не успевает, голос тонкий, как у человека, который пытается удержать на ладони то, что уже скатывается к краю.

— Гелен. Сахи-Давуд. — Адмирал-паша попытался произнести это командно, но получилось у него уже без той густоты, с которой он час назад называл себя новым командующим. — Слушайте меня. Слушайте только меня. Старик играет на ваших чувствах. Он провёл меня тридцать лет назад — он проведёт и вас. Граус обещал…

— Керем. — Гелен перебил его без нажима, ровно, как просят коллегу не повторять заведомо ложного. — Граус что-то пообещал тебе. Но, не мне. И не Сахи-Давуду. У меня на кораблях дивизии офицеры уже хватаются за ятаганы. У Сахи-Давуда — тоже брожение. Объясни всем им и мне, пожалуйста, чем мы заплатим за твоё кресло командующего дома? Я слушаю.

Тишина.

— Гелен, — снова попытался Керем Рейс. — Гелен, послушай. Если мы сейчас не добьём этих гяуров — они объединяться с эскадрой мальчишки-императора. Тогда победить их будет на порядок сложнее. И мы вынуждены будем отступить. Понимаешь, что завтра скажут в новостях? Они напишут, что турки бежали при первом залпе. Они будут смеяться над нами. Но будет ли смеяться султан?

— Султан, — задумчиво отозвался Сахи-Давуд, — пусть наш господин лучше посмеётся над тем, что мы вернулись живыми, чем поплачет над тем, что мы все легли тут до последнего вымпела. Я не теряю к тебе уважение, Керем. Мы давно знаем друг друга. Но командующего-пашу Бозкурта я слушаю. Тебя — нет.

Связь щёлкнула. Рейс отключился сам, не дождавшись ответа.

— Аристарх Петрович.

— Вижу, командир.

Отметки на проекции пришли в движение. «Османие» и «Решадие», как поначалу казалось, неохотно и тяжело сдвинулись с тех точек, в которых стояли последние два часа, и медленно — не торопясь, как и было приказано, — пошли каждый по своей дуге между нашим скоплением и основной частью дивизии адмирала-паши Рейса. За флагманами потянулись их крейсера, линкора и галеры. Шестая и Восьмая «линейные» разворачивались плавно, слаженно — как две створки тяжёлой двери, открывающиеся на петлях.

Корабли Пятой не открыли огня. Они даже не повернули стволов: каждый канонир Рейса знал, что между его прицелом и любой возможной целью теперь стоит борт линкора собственной флотилии. То, что час назад Рейс кричал о русских, прижавшихся к флагману, теперь обернулось против него самого — и обернулось руками офицеров, которые много лет учились такому манёвру у того же человека, у которого учился он. В этом обороте была горькая, чуть ли не семейная справедливость — такая, какую видишь, когда младший в семье воспитывает старшего теми самыми словами, которыми тот когда-то воспитывал его. Я видел это и про себя отмечал, что Бозкурт сейчас не просто возвращает себе командование, но и возвращает Рейсу его собственный урок — обратной стороной.

Жила тихо рассмеялся — без злости, с признанием.

— Старик красиво взял своё обратно.

— Красиво, Аристарх Петрович.

— Дед говорил: молчком всё лучше получается, — кивнул кавторанг. — Если мозги есть.

Обе дивизии разводили построение Пятой по обе стороны — мягко, не выдавливая, скорее вытесняя, как тёплая вода вытесняет из кружки чаинку. Корабли Рейса один за другим отходили от нас на километр, на пять, на двадцать. Один развернулся прежде, чем его об этом попросили. На общей частоте дивизии кто-то — не Рейс, кто-то другой — произнёс короткое: «Принято. Уходим». Пятая «линейная» прекращала существовать как ударная сила без единого выстрела со стороны.

Отметка «Барбарос Хайреддина» сдвинулась с того места, где стояла всё последнее время, и пошла в сторону — неровно, чуть рывками. Так уходит человек, у которого подгибается одна нога, но он не хочет, чтобы со спины это было заметно. Я смотрел на эту отметку и думал о том, что Рейсу ещё предстоит сегодня посмотреть в глаза двум своим товарищам по флоту, тоже адмиралам-пашам, — и что выдержать эти взгляды ему придётся прежде, чем взгляд султана.

Деревянко поднял руку.

— Командир. Личный канал. «Султан Баязид». Командующий-паша вас просит. Хромцову — тоже.

— Соединяй. И «Палладу» подключи третьей.

Через секунду в колонке отозвался Забелин:

— «Паллада» на связи. Командующая рядом.

И — голос Хромцовой. Низкий, чуть осевший от усталости, но без той тяжести, с которой я провожал её несколько часов назад.

— Слушаю, Александр Иванович?

— Тут с нами хотят… кажется, попрощаться, — улыбнулся я.

Старик Бозкурт, появившийся в этот момент перед нами на экране, молчал. Я видел его сейчас — стоящего у тактического стола, с прямой спиной, несмотря на ранение, с белой бородой, не тронутой ни одной нитью волнения, и с тем спокойным выражением лица, которое у Ясина-паши обозначало завершённое дело.

— Александр Иванович. Час назад я спросил вас: «До какого момента вас хватит». Помните?

— Помню, адмирал-паша.

— Хватило. И, как видите, не только вас. Меня тоже. Это, контр-адмирал, у нас с вами общее.

— Спасибо, адмирал-паша.

— Не благодарите. Я не ради вас это сделал.

— Я понимаю.

— Я знаю, что понимаете. Я говорю это не для вас — для тех, кто сейчас слушает нас на двадцати каналах сразу.

Я улыбнулся уголком рта. Жила за моим плечом сделал то же самое — я почувствовал это по короткому ответному движению. Бозкурт оставался Бозкуртом.

— Ханым, — произнёс он. — Агриппина Ивановна.

Хромцова отозвалась не сразу. Когда отозвалась, в голосе у неё было то, чего я не ожидал услышать сегодня — по адресу Бозкурта: ровное, человеческое, без той изнаночной шероховатости, с которой она недавно выходила в коридор «Баязида», чтобы скрестить с ним клинок.

— Адмирал.

— Я помню «Тарс». Помню всё, что было между нами там. Я не прошу прощения и не предлагаю забыть. Я говорю одно: сегодня вы сделали то, чего я не сделал в «Тарсе». Вы предложили мне сдаться, прежде чем опустить клинок. У меня тогда такого бы благородства не нашлось.

— Не льстите мне, адмирал-паша. Я сегодня едва сдержалась, — усмехнулась Агриппина Ивановна.

— И всё-таки сдержались.

Бозкурт помолчал.

— Этого достаточно, ханым.

— Не рассчитывайте, что так будет всегда, — хмыкнула Хромцова.

Бозкурт понимающе кивнул. Хромцова тоже молча кивнула — нам обоим, мне и старому осману и отключила канал.

— Я отстыковываюсь, Александр Иванович, — произнёс Бозкурт. — «Султан Баязид» сейчас оттянется от ваших бортов. Шестая и Восьмая прикроют мой уход. Пятая, я думаю, уже не представляет для вас… и меня, угрозы. Вы тоже можете расцепляться у отходить — мы вам не помеха. Огонь по вашим кораблям не возобновится, пока я командую этим комофлотом.

— Понял, адмирал-паша, — кивнул я. — Приятно иметь дело с человеком чести.

— Тогда — до встречи. Если она у нас будет — эта встреча.

— О, она у нас точно будет, — уверенно сказал я.

— Вы что-то знаете, чего не знаю я, контр-адмирал?

— Тут и знать ничего не надо, — отмахнулся я. — Итак всё, как на ладони. Над вами Селим, надо мной — император, чью эскадру вы видите за своей спиной на карте. Этим двоим ещё очень долго предстоит делить пограничный сектор пространства между нашими империями. Так что, непременно увидимся!

— Всё в воле Аллаха! — кивнул командующий. — До встречи, контр-адмирал.

Экран погас.

На проекции отметка «Султана Баязида» потянула за собой длинные стрелки ускорения — медленно, с тем достоинством, которое у крупного линкора есть и без чьей-либо помощи. Стыковочные рукава и магнитные тросы между «Афиной» и кормой османского флагмана раздёрнулись, и обшивка наша на короткое мгновение качнулась, как качается лодка, которую отпустили от пирса. Я ощутил это качание не столько корпусом корабля, сколько тем местом внутри себя, которым человек чувствует, что пол под ним перестал быть твёрдым на одну долю секунды.

— Господин контр-адмирал, — произнёс Аристарх Петрович. — Османы действительно уходят… И не стреляют. Даже корабли 5-ой «линейной»!

Я не сразу нашёл, что сказать, и в конце концов произнёс то, чего сам от себя не ожидал:

— Спасибо, Ясину Бозкурту.

Я разжал пальцы на подлокотнике — и только тогда заметил, что всё это время они были сжаты…