Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: спорная территория.

Точка пространства: орбита столичной планеты Новая Москва-3.

Дата: 22 августа 2215 года.

Красный огонёк вызова пульсировал на пульте, и каждый его импульс отдавался под черепом размеренным, глухим стуком — словно кто-то отсчитывал последние мгновения тишины. Вице-адмирал Суровцев вызывал именно мою «Афину» по прямому, незашифрованному каналу — открыто, демонстративно, всем своим видом показывая: мы здесь, нас много, и мы ничего не боимся. Наглость, замешанная на уверенности в численном превосходстве.

Вице-адмирал Суровцев. Валериан Николаевич. Мой старый, мягко говоря, недобрый приятель ещё по Нахимовскому училищу, с которым мы вот уже сколько лет оспаривали друг у друга первенство везде, где только можно: в теории, в астронавигации, в тактике, а теперь ещё и в бою. Он мог бы вызвать Хромцову — как номинального командующего обороной. Мог бы обратиться к Зиминой — как к главе сводной эскадры. Но он вызвал именно меня. Значит, считал меня главным или его сильно задел промах в «Смоленске».

Я выпрямился в кресле и коротко кивнул Жиле:

— Выводи на главный экран.

Монитор вспыхнул. Передо мной возник Валериан Николаевич собственной персоной — высокий, поджарый, с резкими, будто вырубленными из камня, чертами лица и неизменной язвительной ухмылкой, притаившейся в уголке рта. Мундир на нём сидел безупречно — Суровцев всегда следил за формой, даже в разгар кампании. Только вот злые глаза и глубокие, почти чёрные тени под воспалёнными веками выдавали крайнюю степень усталости новоиспечённого вице-адмирала. Он явно не спал всё это время, впрочем, как и все мы. Но держался с уверенностью человека, у которого на руках все карты.

— Александр Иванович, — заговорил он, и его тон сочился той особой, наигранной любезностью, которая у воспитанных людей предшествует откровенной грубости. — Рад видеть тебя в добром здравии. Особенно после всех твоих манёвров в «Смоленске».

— Валериан Николаевич, — я ответил ему в тон, мысленно давая себе секунду на оценку: он сильно раздражён и нервничает, но пытается это скрыть, — А я уж думал, ты так и будешь куковать в «Сураже» без единого литра интария, слать депеши с просьбой о помощи и ждать, пока тебя эвакуируют на буксире. Ан нет — выкарабкался. Чужими молитвами, надо полагать.

Его ухмылка стала шире, но глаза остались ледяными — он прекрасно понял намёк, что я догадался про форты и их топливные баки. Пальцы его, лежавшие на подлокотнике кресла, чуть сжались.

— Остряк, как и прежде. Впрочем, я здесь не для обмена любезностями. У меня разговор короткий, Васильков, и времени на препирательства нет. Слушай внимательно. Я выхожу на связь один раз. Повторять не стану.

— Весь внимание, — я сложил руки на груди, давая понять, что знаю цену его угрозам.

— Как ты можешь наблюдать на карте, моя эскадра превосходит вашу в два с половиной раза по числу стволов и на порядок — по манёвренным возможностям, — начал он, и его интонация сменила регистр с любезной на жёсткую, как перевод предохранителя в боевое положение. — Через пару часов я выйду на дистанцию залпа. И тогда ни ваши форты, ни ваши израненные линкоры вас не спасут. Я предлагаю тебе, как бывшему однокашнику, единственный шанс сохранить жизни. Условия следующие. Первое: немедленная выдача малыша-императора. Второе: полная капитуляция флота. Третье: безоговорочная сдача столичной планеты. Взамен — жизнь и свобода всем экипажам. До последнего космоматроса. Включая тебя, разумеется.

Я помолчал. Выдержал паузу ровно такой протяжённости, чтобы он уловил: я не испуган, не оскорблён и даже не удивлён его наглостью. В голове мелькнуло: «Вот оно. Мы ждали атаки, а получили ультиматум. Классика Суровцева — попытаться выиграть до боя». Я не выдержал и рассмеялся — не наигранно, а искренне, от души, чувствуя, как внутри, сквозь усталость, пробивается холодный, расчётливый азарт.

— Валериан Николаевич, ты, видимо, перепутал, кто кому должен предъявлять ультиматумы. Ты ведь ещё не победил. Ты даже не начал сражения. А уже требуешь капитуляции. Это что-то новенькое в тактике. Может, в училище ты прогулял ту лекцию, где разъясняли, что требования предъявляют после победы?

— Я предъявляю их до сражения, потому что не желаю напрасной крови, — отрезал он, и в его голосе прорезался металл.

— Ты и не желаешь крови? — я вскинул бровь. — Не смеши меня, Валериан. Я хорошо тебя знаю. Ты просто хочешь взять всё без потерь, потому что знаешь: если сражение начнётся, шансы у тебя невелики. Как не вышло в «Смоленске». Как не вышло в «Сураже», где мы оставили тебя с носом. У тебя, дружище, хронически не получается побеждать, когда напротив — кто-то, кто умеет думать.

Лицо Суровцева пошло пятнами. Ухмылка окончательно сползла, сменившись оскалом, и я увидел, как напряглись желваки на его скулах.

— Ты всё такой же балабол, Васильков. Складно говоришь, пока другие воюют. А сам чем занят? Сидишь на чужом линкоре и строишь из себя стратега флота самозваного императора не достойного короны!

Тут улыбка сползла уже с моего лица. Но ответить я не успел.

— Самозваного, говорите? — неожиданно для меня и всех остальных произнёс в эфире звонкий, чистый, ещё не сломавшийся голос, на экране, рядом с окном Суровцева, вспыхнуло второе.

Это был сам император. Иван Константинович стоял перед камерой в простой белой рубашке, надетой явно второпях, с ещё чуть взлохмаченными после сна волосами, но с лицом предельно собранным. Казалось, сам воздух вокруг него замер. За его спиной, чуть в тени, угадывался силуэт Таисии. Княжна выглядела бледной и осунувшейся, но держалась прямо — и в её глазах, устремлённых на брата, читалась смесь тревоги и гордости. Она только что привела его сюда и, видимо, сама не ожидала, что он заговорит первым.

Суровцев опешил. На долю секунды его челюсть дрогнула. Он явно не ожидал появления государя.

— Господин вице-адмирал, — заговорил мальчик, и его усиленный динамиками голос заполнил всё пространство безраздельно, — вы забываетесь. Вы приносили присягу моему отцу — императору Константину. Вы клялись служить Российской Империи верой и правдой, защищать престол от врагов внешних и внутренних. И вы нарушили эту клятву, перейдя на службу к узурпатору Птолемею Граусу. Ответьте мне прямо: вы считаете себя человеком чести?

Суровцев открыл рот, но император поднял ладонь — коротким, почти небрежным жестом, который тем не менее заставил его умолкнуть. Я видел, как Валериан Николаевич замер, словно кролик перед удавом, и понял: мальчик каким-то образом нащупал ту самую струну, которая задела его сильнее любой угрозы.

— Вы называете меня самозванцем недостойным престола. Что ж, позвольте представить доказательства того, кому вы служите, видимо, считая именно этого человека воплощением достоинства. Операторы, выводите запись, — произнёс он, и в третьем окне голограммы развернулась картинка, записанная ранее со сканеров «Елизаветы Первой».

На ней флагманский линкор первого министра «Агамемнон» в сопровождении нескольких крейсеров и османских кораблей спешно, бросая строй, уходил из столичной системы. Чёткие сигнатуры, знакомые контуры — ошибка исключалась.

— Вот ваш повелитель, вице-адмирал, — голос государя звучал ровно, без капли торжества, и от этого обвинение резало острее. — Вот тот, кому вы служите. Он бежит из сектора боя при первой опасности — как бежал в битве за крепость «Кронштадт», бросив там верные экипажи. Как бежал сейчас, оставив в столице и сторонников, и администрацию, и людей, до сих пор ему верящих. Вы присягнули трусу, который в очередной раз продемонстрировал свою ничтожность. И вы называете себя человеком чести?

Суровцев молчал. Желваки на его скулах то вздувались, то опадали. Я видел, как он пытается подобрать слова и не находит их. Удар пришёлся точно в цель. Мальчик даже не повышал голоса, но каждое слово било, как кувалда в бронеплиту.

— И последнее, напрямую вас не касающееся, — Иван Константинович выдержал паузу, давая тишине сделать своё дело. — Я объявляю амнистию любому кораблю вашей эскадры, который откажется от боя и выйдет из строя. Любому офицеру, который не желает проливать кровь за предателя и труса. Любому космоматросу, который сложит оружие и откажется выполнять преступные приказы старших офицеров. Даю слово императора. А моё слово — твёрдое.

На экранах операторов связи, следящих за эфирными частотами, практически сразу после этих слова вспыхнули индикаторы внутренних переговоров — сразу на нескольких лёгких крейсерах Суровцева и Тихоокеанского флота. Их командиры явно совещались. Пока только совещались, но сам факт этих переговоров, засвеченный приборами, был пощёчиной громче любого залпа. Валериан Николаевич бросил короткий взгляд на свой пульт и, видимо, тоже это заметил. Его лицо исказила гримаса бешенства.

— Это ещё ничего не доказывает! — выкрикнул он, теряя остатки самообладания. — Вы всё подстроили!..

И тут же осёкся. Понял, что каждое лишнее и тем более глупое слово лишь подтверждает его слабость. Понял, что проигрывает эту риторическую дуэль вчистую. И, не закончив фразы, оборвал связь. Мониторы погасли.

В рубке «Афины» наступила та особенная, звенящая тишина, какая бывает после прямого попадания, когда ещё не знаешь, выдержала переборка или нет. Я медленно выдохнул и откинулся на спинку кресла. Сердце колотилось где-то у горла, а по спине всё ещё гулял холодок — от того, как этот мальчик говорил с мятежным адмиралом. Я вспомнил, как сам впервые увидел его на троне — маленького, растерянного, со стоящим рядом адмиралом Самсоновым — тогдашним диктатором. Не думал я, что Иван обладает той внутренней сталью, которую ни с чем не спутаешь. И сейчас, слушая императора, я понял, что сделал самый правильный и возможно самый важный выбор в своей жизни, когда поддержал его и Таисию…

— А ведь умеет, пацан, — негромко проронил Аристарх Петрович, ни к кому конкретно не обращаясь.

Я улыбнулся и молча кивнул. Лицо кавторанга оставалось каменным, но в глазах, когда он бросил быстрый взгляд в мою сторону, я заметил что-то похожее на уважение — нет, не ко мне, а к тому, кто только что словами сделал больше, чем весь наш потрёпанный флот. Старпом, который видел десятки боёв и сотни смертей, сейчас смотрел на экран с выражением, какого я у него не замечал прежде. Теперь и он словно заново увидел своего императора.

Эфир снова ожил — уже не голосом врага, а чередой докладов с постов наблюдения. Корабли Суровцева, только что шедшие на крейсерской скорости, пришли в движение. Жила склонился над пультом, и его пальцы забегали по сенсорам.

— Эскадра противника перешла на «форсаж», — доложил он. — Две колонны, примерно равные по составу. В каждой — чуть больше трёх десятков вымпелов. Ускорение — двадцать единиц хода. Направление — к планете. И… — он прищурился, вглядываясь в цифры, — колонны постепенно расходятся. Первая держит курс прямо на орбитальные укрепления. Вторая забирает в сторону, градусов на сорок.

Я перевёл взгляд на тактическую карту, и замысел Суровцева стал ясен как на ладони. Одна группа кораблей свяжет наши главные силы фронтальной атакой, заставит форты и линкоры вести непрерывный огонь, не давая перестроиться. Вторая тем временем обойдёт нас с «фланга» — или, если позволит скорость, с «тыла» — и нанесёт удар сначала по нам, а затем, по тому, что прикрыть невозможно: по гражданским транспортам, ремонтным верфям и планете, чьи оборонительные кольца всё ещё молчали. Классический двойной охват. Старый, как сама война, и безотказный именно тогда, когда у обороняющихся не осталось резервов.

А у нас их не было.

В общем чате, который к этому моменту снова наполнился голосами, разгорался новый спор. Хромцова и Зимина, теперь снова схлестнулись по существу — но каждая упрямица по-прежнему гнула свою линию.

— Две «линии» нас не спасут! — чеканила Агриппина Ивановна. — Если мы сохраним нынешнее построение, вторая эскадра зайдёт нам во фланг и уничтожит всё, что вне защиты укреплений. Предлагаю замыкать платформы в «сферу» и завести под её прикрытие все боеспособные корабли. По крайней мере, уцелеют боевые корабли.

— И мы потеряем гражданские транспорты! — в голосе Зиминой звенело напряжение. — Их на орбите больше ста единиц, не считая вымпелов, ремонтирующихся на верфях, Агриппина Ивановна! На гражданских судах семьи, эвакуированные из «Суража», раненые, персонал госпиталей, гражданская администрация. Все они физически не поместятся под защиту «сферы». Вы предлагаете их бросить?

— Я лишь предлагаю расставить приоритеты и спасти то, что ещё можно спасти, — отрезала вице-адмирал Хромцова. — Если мы не замкнёмся, Суровцев перебьёт и гражданских, и военных. Если замкнёмся — флот выстоит и продолжит сражаться. Да, транспорты погибнут. Но они погибнут в любом случае, если мы проиграем битву. Это горькая арифметика войны.

— А если всё-таки разделиться? — не уступала Настасья Николаевна. — Выделить часть кораблей — пусть даже небольшую — для встречи второй колонны. Связать её боем, не дать нас обойти. Пусть ценой потерь, но прикрыть гражданских.

— У нас нет этой «части»! — Хромцова уже не говорила, а почти рычала. — В объединённой эскадре императора тридцать вымпелов, из которых реально держат строй лишь половина. Если мы разделимся, каждую группу раздавят поодиночке за считанные минуты. Это не тактика — это гарантированное самоубийство!

— Самоубийство — сидеть и смотреть, как вырезают беззащитных, — парировала Зимина. — Я не для того прорывалась из «Суража» с этим караваном, чтобы теперь обречь его на гибель!

Их голоса перехлёстывались, и я кожей ощущал, как в эфире снова сгущается напряжение. Обе говорили резонные вещи, но ни один из двух путей не давал гарантии успеха. «Сфера» действительно на время сохраняла боевое ядро, но обрекала на смерть гражданских и десантников на БДК. Разделение прикрывало и тех и других, но делало каждую группу слишком слабой. Третий вариант, который я держал в голове, был слишком дерзким, чтобы озвучивать его сейчас, когда спор ещё не достиг точки кипения. Но я знал: рано или поздно он понадобится. И, кажется, император тоже знал.

Тем временем обе женщины, утомлённые бесплодными пререканиями, почти одновременно обратились к императору.

— Ваше Величество! — заговорила Хромцова, и в её тоне сквозила не просто просьба, а требование немедленного решения. — Времени на дискуссии больше нет. Я предлагаю замыкать орбитальные крепости в «сферу».

— Ваше Величество! — тут же встряла Зимина. — Я предлагаю разделиться и принять бой по обоим направлениям. Мы не можем бросить караван!

Иван Константинович выслушал обоих адмиралов с тем непроницаемым, почти взрослым выражением, которое я уже научился узнавать, — спокойным, оценивающим, без тени растерянности. Мальчик не перебивал. Не проявлял нетерпения. Только переводил взгляд с одного лица на другое, словно взвешивая каждое слово на невидимых весах.

Когда обе замолчали, он выждал ещё несколько ударов сердца. Затем обвёл глазами всех, кто ещё оставался в чате, и произнёс — негромко, но так, что каждое слово падало в абсолютную тишину, как камень в глубокий колодец:

— Я услышал вас обеих. И принял решение.

Пауза. Я заметил, как Таисия, стоявшая за спиной императора, чуть подалась вперёд, готовая, вероятно, поддержать брата, но государь опередил её и это намерение. Он не нуждался в подсказках. Мальчик, который ещё вчера играл в солдатики, сейчас стоял перед выбором, от которого зависели десятки тысяч жизней.

— Мы поступим так, как скажет контр-адмирал Васильков.

Тишина. Глубокая, звенящая, какая наступает в эпицентре взрыва за долю мгновения до того, как придёт ударная волна. На экранах застыли лица, и каждое я видел с предельной, почти неестественной чёткостью.

Агриппина Ивановна Хромцова — с приоткрытым ртом и тем выражением глубочайшего непонимания, какое бывает у человека, которому только что объявили, что все его расчёты неверны. Настасья Зимина — с изогнутыми в немом изумлении бровями и странным, противоречивым напряжением в уголках губ, в котором смешались досада, удивление и нечто похожее на азарт. Вице-адмирал Пегов — его лицо возникло в чате лишь на миг, но и его я успел запечатлеть: он выглядел так, словно ему только что сообщили, что на нас надвигается ураган. И Таисия Константиновна — княжна-регент за плечом брата, и её лицо, обрамлённое растрепавшимися прядями, буквально окаменело. Только в глубине зрачков я прочёл тот самый немой вопрос, который, казалось, сейчас был написан на всех лицах и который никто не решался произнести вслух: «Васильков? Почему — он?»

И я сам, заёрзавший в кресле «Афины», смотрел сейчас на экран и чувствовал, как холодная испарина выступает на ладонях, а сердце — сердце заходилось в груди от осознания того, что сейчас на меня ложится тяжёлый груз. Мальчик, внимательно наблюдавший за мной, доверил мне всё. И это доверие нужно было оправдать…