Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: спорная территория.

Точка пространства: орбита столичной планеты Новая Москва-3.

Дата: 22 августа 2215 года.

Пауза после слов государя продержалась ровно столько, сколько требуется человеку, чтобы осознать: вот сейчас всё решится. Тут и без лишних слов было понятно, или мы переломим ход этого сражения одним тактическим ходом, или ляжем здесь все, до последнего вымпела. Я чувствовал, как в висках нарастает глухой, размеренный стук — та особая концентрация, которая приходит перед прыжком в бездну.

— Итак, господа адмиралы, — я развернул тактическую проекцию на полный обзор, чувствуя, как подушечки пальцев касаются холодного стекла пульта, — позвольте изложить то, что я собирался сказать, но так и не изложил на предыдущем совете. Мой расчёт строится вокруг одного человека. Контр-адмирал Никита Викторович Должинков, командир Восьмой «линейной» дивизии Тихоокеанского космофлота. Как вы видите, именно его соединение, — я указал на красные метки, огибавшие наше построение широкой дугой справа, — сейчас заходит нам во «фланг».

Агриппина Ивановна в кресле подалась вперёд, и я мгновенно узнал это выражение лица вице-адмирала — смесь настороженности и глубокого, почти инстинктивного недоверия. Рядом, в соседнем окне, застыла Настасья Николаевна; её лицо было подчёркнуто бесстрастным, но глаза уже впились в голограмму тактической карты, выхватывая из россыпи разноцветных маркеров нужные корабли. Она внимательно слушала. Слушали все. Даже дежурные операторы на мостиках наших флагманов замерли, перестав перешёптываться.

— В системе «Смоленск», — продолжил я, давая себе секунду на то, чтобы выстроить логику повествования, — когда мы отходили после схватки от центральной планеты, именно Должинков, ослушавшись прямого приказа своего командующего, не стал атаковать мою эскадру и форты. Тем самым Никита Викторович дал мне время уйти в подпространство. Сделал он это сознательно, в скором будущем рискуя карьерой и, возможно, головой. Наверное, вы знаете, почему? Потому что ранее, в предыдущем столкновении, я отпустил его флагманский «Владивосток» и ещё несколько вымпелов — отпустил, когда их пыталась добить… здесь присутствующая Агриппина Ивановна со своими кораблями 5-ой «ударной».

— И было за что! — тут же вставила нахмурившаяся вице-адмирал Хромцова.

— Сейчас не об этом, — остановил я её.

Я позволил себе короткую паузу и перевёл взгляд с одного лица на другое. Арсений Павлович на своём окошке тоже нахмурился и потёр висок — верный признак напряжённой работы мысли. Таисия Константиновна, по-прежнему стоявшая за плечом брата, не шевелилась, но её бледность и напряжённость стала заметнее. Казалось, она хочет что-то сказать, но сдерживается — то ли из уважения к моменту, то ли из нежелания подрывать мои позиции перед остальными.

— Никита Викторович — человек чести, — продолжил я, видя, что все собравшиеся в чате готовы слушать. — Таких сейчас мало, но они есть. И он отплатил мне тем же. Из этого я делаю вывод: данного офицера можно переубедить. Вернее не просто уговорить перейти на нашу сторону, а дать ему повод поступить так, как он сам считает правильным. Для этого нужно, чтобы государь лично обратился к нему и к офицерам его дивизии. С воззванием. С неким, если хотите, прощением. Со словами и аргументами, которые они не смогут проигнорировать. После последней речи император, думаю, ни у кого не осталось сомнений в его красноречии?

Молчание — знак согласия.

— Главное — послать вызов на мостик «Владивостока» в последнюю минуту перед сражением, чтобы у Суровцева не возникло желания и возможности хоть как-то противодействовать этому обращению, — продолжал я. — Для усыпления бдительности противника мы раздели общую эскадру и для вида выведем ее часть навстречу 8-ой «линейной» дивизии Долженкова…

— Это всё крайне трогательно, Александр Иванович, — перебила меня вице-адмирал Хромцова, и её голос прозвучал резко, как сигнал боевой тревоги. — Но вы, наверное, понимаете, что ваш план строится на одной лишь надежде? Надежде на то, что человек, который больше полугода служит Птолемею Граусу, вдруг переметнётся к нам по первому зову? Это, простите, чересчур уж инфантильно. Вы же, опытный боевой офицер, и предлагаете поставить судьбу всей столичной системы на то, что ваш, так сказать, старый знакомый окажется порядочным?

Прежде чем я успел ответить, в эфире раздался голос контр-адмирала Зиминой. Настасья Николаевна тоже подалась вперёд, и её изображение стало чётче.

— Александр Иванович, я понимаю ваш замысел, но взгляните на ситуацию с другой стороны. Выведя корабли навстречу, вы предлагаете создать лишь видимость заслона. А если тихоокеанцы не отреагируют на речь государя-императора? Если вы ошиблись в контр-адмирале Должинкове? В итоге они прорвут вашу «линию» — тем более, ослабленную, — и выйдут прямо на гражданские транспорты и десантные корабли. Они останутся беззащитными и будут уничтожены за считанные минуты. Извините, но я не могу на это согласиться, не имея гарантий.

— Гарантий сейчас не даст вам никто, Настасья Николаевна, — возразил я, стараясь говорить ровно, хотя внутри злился от того, что она меня не поддежала. — Но если мы не рискнём, то потеряем всё. Включая корабли каравана и планету под нами. Суровцев раздавит нас по частям или всех вместе — это не важно. Единственный шанс спасти и флот, и гражданских — сделать так, чтобы дивизия контр-адмирала Должинкова перестала быть нам угрозой. И я верю, что это возможно.

— Вы верите, — негромко произнёс Пегов, до того молча слушавший перепалку. Арсений Павлович тяжело вздохнул, и его лицо выражало крайнюю степень сомнения. — Вера — это, конечно, хорошо, Александр Иванович. Но строить оборону лишь на вере, тем более в совесть одного человека… Простите, я слишком стар для таких авантюр. Что, если Должинков не согласиться? Мы же ничего не знаем о том, что творится у него в голове, да и в стане у Суровцева…

— Именно, — поддержал я его, не давая сомнению разрастись. — Мы не знаем, что там в штабах противника. Но я знаю Никиту Викторовича. И я скорее поверю в его честь и безупречный послужной список, чем в то, что он мог за те же полгода превратиться в бездумного исполнителя приказов первого министра Грауса и Суровцева.

Агриппина Хромцова хотела что-то добавить, но я поднял руку, призывая к тишине.

— В общем, план следующий. Мы не делим силы по-настоящему. Мы создаём лишь видимость. Группа из девятнадцати вымпелов — в основном повреждённые корабли Агриппины Ивановны, Арсения Павловича и мои, плюс несколько единиц из эскадры контр-адмирала Зиминой — во главе с «Афиной» выходит навстречу дивизии Должинкова и изображает заслон. Мы отходим медленно и постепенно, оттягиваясь от основного построения, чтобы усыпить бдительность вице-адмирала Суровцева. Тем временем главные силы и форты по-прежнему остаются на месте. Как только Валериан Суровцев подойдет и свяжет свои вымпелы боем с нашими фортами, окончательно убедившись, что мы «разделились» и находимся далеко друг от друга, государь-император, — Я перевёл взгляд на Ивана, — обращается к тихоокеанцам по открытому каналу связи. И если Никита Викторович ответит согласием — а он ответит, я в этом уверен, — мы немедленно разворачиваемся и вместе с его кораблями обрушиваемся на «золотые» крейсера Валериана Николаевича с одного из «флангов». Одновременно с фронта по ним ударят наши форты и эскадра Настасьи Николаевны. Дальше всё по учебнику. Зажмём противника в клещи и одержим победу малой кровью.

— А если не ответит? — тихо спросила княжна-регент. Её голос прозвучал глухо, почти безжизненно. Она положила ладонь на ладонь на спинке кресла императора, и я видел её лицо — с той особенной складкой у губ, которая выдавала крайнюю степень сомнения и отстранённости, в данном случае от меня и моих идей. — Если адмирал Должинков проигнорирует обращение или, того хуже, продолжит атаку? Следовательно, если план провалится, то мы получаем у себя за спиной тридцать шесть… — Таисия Константиновна еще раз взглянула на карту, уточняя цифры, — да, тридцать шесть свежих кораблей врага, в то время как сами навалимся на эскадру Суровцева. Это самоубийство, Александр Иванович.

— Это, безусловно, риск, — честно признал я. — Но риск оправданный. Если мы будем действовать по шаблону, нас всё равно раздавят. У них больше стволов, больше манёвренности, противник превосходит нас в боевых характеристиках кораблей. Единственный шанс — сломать их изнутри. И я убеждён: Должинков не подведёт и перейдёт на нашу сторону. Я уже общался с ним на эту тему и почти убедил контр-адмирала. Не хватило буквально чуть-чуть и этим чуть-чуть явится прямое обращение к нему и к тихоокеанцам нашего императора…

— Всё это догадки, Александр Иванович, — вздохнула вице-адмирал Хромцова, отмахнувшись и показывая, что устала слушать мой очередной прожект. — Должников верой и правдой служил и продолжает служить первому министру.

— Вы и сами служили Граусу, — тут же парировал я.

— Это другое, — отрезала Агриппина Ивановна, насупившись.

— Как и все находящиеся сейчас в этом чате, — я уже не слушал Хромцову, переведя взгляд на Зимину и Пегова, — лишь недавно присягнули на верность нашему императору…

Крыть было нечем.

Государь, всё это время сидевший молча, с тем непроницаемым, почти взрослым выражением лица, которое я уже научился узнавать, поднял ладонь. Наш спор мгновенно утих, будто обрезанный невидимым лезвием.

— Я изучил биографии всех старших офицеров противника, ещё когда мы были на Сураже-4, — произнёс он негромко, но с той особенной, спокойной уверенностью, которая у восьмилетних детей обычно не встречается. — Контр-адмирал Должинков действительно известен своей честностью и прямотой. Это редкие качества, и они дают основания полагать, что вы Александр Иванович правы. Я согласен с планом контр-адмирала Василькова. Начинаем действовать по нему…

Хромцова открыла было рот, чтобы возразить, — я буквально видел, как слова уже сформировались у неё на языке, — но мальчик перевёл на взгляд на Агриппину Ивановну, спокойный и ясный, и этого оказалось достаточно. Решение было принято, и оно не обсуждалось.

Буквально через пару минут форты Константинова Вала начали разворот. Пятьдесят массивных платформ, каждая из которых несла по башне главного калибра, медленно, словно нехотя, поворачивались в сторону приближающихся «золотых» крейсеров вице-адмирала Суровцева. Их манёвровые двигатели вспыхивали короткими бледными огнями на фоне чёрной, усыпанной звёздами пустоты. Строй растянулся в «линию» и замер в ожидании, ощетинившись стволами, как древняя крепость копьями.

Тем временем наши девятнадцать вымпелов — моя «Афина»,(пока ещё «моя»), «Полтава» вице-адмирала Пегова, «Севастополь», «Рафаил», «Князь Таврический», крейсер «2525» Айка Пападакиса, неотступно следовавший за мной, «Паллада» Агриппины Ивановны Хромцовой и ещё дюжина крейсеров и линкоров, все, кроме нескольких вымпелов из эскадры императора, которую он привел из «Суража», израненные в предыдущих боях, — отделились от основного построения. Мы медленно двинулись, забирая вправо, постепенно оттягиваясь от гражданского каравана и ремонтных верфей, оставляя их под прикрытием «линии» фортов и одиннадцати оставшихся под командованием контр-адмирала Зиминой вымпелов в основном из её прежней 17-ой «линейной» дивизии. Замысел был прост и ранее уже мной озвучен: создать у противника впечатление, что мы всё-таки решили разделить наши силы, пытаясь прикрыть сразу два направления.

— Аристарх Петрович, — окликнул я старпома, когда корабли отошли достаточно далеке и перестроились в неровную, рваную цепь. — Какая дистанция до тихоокеанцев?

— Миллион, господин контр-адмирал, — доложил кавторанг.

— Тогда ждём, — отреагировал я, косясь на тактическую карту. — Доложите, когда корабли 8-ой «линейной» войдут в зону действия главных калибров.

— Двести девяносто тысяч километров, Александр Иванович, — примерно минут через десять-двенадцать доложил мне Жила, не отрываясь от пульта. Его глаза бегали по сенсорам, выхватывая и анализируя данные. — Почти вошли. Но орудия пока не наводят. Ждут.

— Надеюсь, что они ждут нашего хода, — кивнул я, незаметно перекрестившись. — Связь с резиденцией в Москва-сити. Передайте: пусть император готовится выходить в эфир. Обращение должно прозвучать в самый последний момент, когда обе группы противника окончательно не войдут в зону действия орудий. Чтобы господин Суровцев не успел вмешаться.

— Двести тысяч!

— Включайте трансляцию!

На тактической проекции вспыхнул индикатор открытого канала. Я видел, как на линкоре «Владивосток» — флагмане контр-адмирала Должинкова — приняли сигнал и, судя по короткому сигналу частоты на мостике, доложили командиру. Несколько долгих, мучительных секунд ничего не происходило. Время словно загустело, каждая секунда тянулась вечность. Потом на главном дисплее «Афины» и всех наших кораблей возник император.

Иван Константинович стоял перед камерой в своём неизменном парадном мундире, который ему успели надеть, пока мы перестраивались. Золотые эполеты тускло поблёскивали. Позади, в тени, застыли сестра и робот-дворецкий, но мальчик словно их не замечал. Он смотрел прямо в объектив — и в этом взгляде, открытом и твёрдом, было что-то такое, отчего у меня на мгновение перехватило дыхание.

— Контр-адмирал Должинков, — начал он, и его звонкий голос снова заполнил собой всё пространство эфира. — Офицеры и экипажи Восьмой «линейной» дивизии Тихоокеанского космофлота. Я обращаюсь к вам как законный государь Российской Империи. Как сын императора Константина, которому вы все приносили присягу. Присягу, скреплённую честью и кровью ваших предков.

Он сделал короткую паузу, и я заметил, как на мостике «Афины» замерли даже дежурные операторы. Мальчик говорил — и его слушали. Слушали абсолютно все. И если на том конце никто не отвечал, то это не значило, что на кораблях Должинкова и Суровцева императора не слышали.

— Вы клялись служить династии верой и правдой. Клялись защищать престол от врагов внешних и внутренних, не щадя живота своего. Эту клятву давали ваши отцы. Эту клятву давали вы. И сегодня вы идёте в бой за того, кто эту клятву растоптал, — за узурпатора Птолемея Грауса. За человека, который предал моего отца, который захватил власть обманом и страхом, который много раз бежал с поля битвы при первой опасности, бросив на произвол судьбы верных ему солдат. Я спрашиваю вас: по-прежнему достоин ли он вашей верности? Достоин ли он вашей крови?

Пауза. В эфире не раздалось ни единого щелчка — словно все разом задержали дыхание.

— Я призываю вас не подчиняться преступным приказам вице-адмирала Суровцева. Я призываю вас вернуться под знамёна законной власти. Не как перебежчиков — а как воинов и защитников Отечества, вспомнивших о своём долге. И я обещаю: каждому, кто откажется от боя и перейдёт на сторону законной власти, будет даровано полное прощение. Без суда. Без трибунала. Без единого косого взгляда. Слово императора.

Мальчик замолчал, и я увидел, как на несколько секунд он закрыл глаза — единственный признак напряжения. У меня внутри всё сжалось до предела. Этот момент должен был стать переломным. Именно сейчас решалась нашу судьба. Если контр-адмирал Должинков отзовётся и примет правильно решение — мы выиграем эту битву.

Спустя пару невероятно длинных секунда дисплей «Владивостока» действительно вспыхнул, показывая мостик линкора. Я подался вперёд, вглядываясь в изображение до рези в глазах. Но к моему ужасу в центральном кресле, на месте командира, сидел не Никита Викторович.

Перед нами возникло лицо незнакомого каперанга — сухое, с острыми, словно прочерченными резцом, чертами и тусклыми, ничего не выражающими глазами. Офицер смотрел в камеру так, словно перед ним была пустота. Его пальцы, лежавшие на коленях, оставались абсолютно неподвижны. Этот человек не колебался. Он уже всё решил задолго до того, как заговорил.

— Я капитан первого ранга Тихоокеанского космофлота, Сухомлинов, — произнёс он ровным, безэмоциональным тоном, в котором не было ни гнева, ни сомнения, ни даже интереса ко всему происходящему. — И я уполномочен ответить на ваше обращение от имени командования Восьмой «линейной» дивизии. Данная дивизия служит законному правительству и первому министру Птолемею Граусу. Вы, Иван Романов, Сенатом признаны самозванцем и мятежником. — Каперанг задумался и зло улыбнулся, добавив:

— Ваши обещания — пустой звук. Ваши угрозы, если они последуют — для нас ничего не значат. Конец связи.

Экран тут же погас.

В рубке «Афины» стало так тихо, что я слышал, как в системе климат-контроля щёлкает реле. Я смотрел на опустевший монитолр, и внутри у меня всё обрушивалось — медленно, неотвратимо, как переборка после прямого попадания. Кровь отхлынула от лица, и я машинально потёр виски, пытаясь собраться. Итак, это был не Должинков. И только сейчас до меня дошло.

Суровцев его всё-таки сместил. Судя по всему, просто отстранил от командования. После «Смоленска», когда Никита Викторович ослушался его прямого приказа и дал мне уйти, Валериан Николаевич этого не простил. Кто бы сомневался. Командующий заменил его на верного офицера — возможно, из тех, кто никогда не служил под началом Должинкова и не знал его лично. А самого контр-адмирала, скорее всего, арестовали. Или — от этой мысли у меня внутри всё похолодело — может даже расстреляли за неподчинение. Валериан безусловно был на такое способен. Я знал его достаточно, чтобы в этом не сомневаться.

Соответственно, всех остальных нелояльных офицеров Восьмой «линейной» дивизии, судя по молчанию в эфире от других кораблей, тоже заменили. Капитаны, которые могли бы дрогнуть, услышав обращение императора, больше не командовали вымпелами. На их местах сидели люди, лично преданные вице-адмиралу Суровцеву и первому министру Граусу. Мой план, державшийся на одном-единственном расчёте — на порядочности конкретного человека, — развалился на глазах, как карточный домик под ударной волной.

Я замер в кресле, глядя на красные метки тридцати шести вымпелов, которые медленно, но неотвратимо перестраивались в охватывающую нас дугу, и чувствовал, как внутри разливается ледяная, парализующая пустота. Я ошибся. Я, Александр Иванович Васильков, контр-адмирал, считавший себя превосходным тактиком, — ошибся. Я поставил всё на одну цифру рулетки, и эта цифра не сработала. Причём даже рулетку крутить не пришлось!

И вот теперь за мою ошибку заплатят все. В данном случае девятнадцать повреждённых, израненных кораблей стояли сейчас напротив тридцати шести свежих, полностью боеспособных вымпелов, чьи командиры не сомневались в том, на чьей они стороне. С такими силами их было не только не остановить — от них невозможно было даже уйти обратно под защиту фортов.

— Ну, как, Александр Иванович! — голос Хромцовой ворвался в эфир, резкий и ядовитый, как удар хлыста. — Вы понимаете, что наделали⁈ Теперь мы не можем даже развернуться! Мы слишком далеко отошли от нашей оборонительной «линии»! Даже если мы начнём отход прямо сейчас, тихоокеанцы догонят нас раньше, чем мы достигнем прикрытия! Прекрасный план, поздравляю!

Я молчал. Мне нечего было ей ответить. Внутри меня заполняла пустота, холодная и звонкая, как вакуум за бортом.

— В дополнение еще и форты уже не успевают перестроиться в «сферу»! — кивая на тактическую карту за своей спиной, продолжала Агриппина Ивановна, чеканя слова с той бешеной, отчаянной энергией, которая появлялась у вице-адмирала в самые критические моменты. — Потому, как со своего направления этот ублюдок Суровцев уже начал сближение! Он перестроил колонну в атакующий «конус» и идёт прямо на наши укрепления! Через несколько минут начнётся огневой контакт! А мы болтаемся здесь, подставленные тобой под удар, и ничего не можем сделать!

— Агриппина Ивановна, — произнёс я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало, — я понимаю. И я…

— Вы всегда всё понимаете, контр-адмирал! — она почти расхохоталась. — Этого у вас не отнять! Вы со своими вечными авантюрами опять поставили космофлот на грань гибели! Вы, гений тактики, придумали план, который рассыпался при первом же контакте! И теперь мы все умрём из-за вашей самонадеянности!

— Достаточно, — голос императора в эфире прозвучал для меня и остальных неожиданно. Он не был громким, но в нём слышался тот самый регистр, который заставлял умолкать адмиралов и министров. — Я принял этот план. И несу за него ответственность наравне с контр-адмиралом Васильковым. Сейчас не время для упрёков. Сейчас время действовать.

Хромцова замолчала. На её лице, искажённом помехами канала, я увидел смесь гнева, отчаяния и чего-то ещё — возможно, стыда. Она резко выдохнула и сказала уже тише:

— Хорошо, Ваше Величество. Тогда будем действовать.

— Александр Иванович, — голос кавторанг Жилы вырвал меня из оцепенения. — Противник меняет построение! Корабли бывшей дивизии Должинкова перестраиваются из колонны в «линию». Дугообразную, с охватом. Готовятся взять нас в клещи.

Я глянул на тактическую проекцию. Тридцать шесть красных меток медленно, но неотвратимо разворачивались, образуя длинную, слегка изогнутую дугу, которая с каждой секундой всё плотнее охватывала нашу сбившуюся в кучу цепь. Классический манёвр на полуокружение — древний, как сама война, и безотказный, когда у противника нет резервов.

— Всем кораблям эскадры! — раздался в эфире резкий, как команда на батарее, приказ Агриппины Ивановны Хромцовой. — Прижаться друг к другу! Перекрыть защитные поля! Работаем как единый контур! Усиление щита — восемьдесят пять процентов! Это не спасёт, но даст нам несколько лишних минут!

Девятнадцать вымпелов начали медленно сжиматься, стягиваясь борт к борту так плотно, как только позволяли манёвровые двигатели. Я знал, что она права: перекрытие полей в плотном строю даст серьёзную прибавку к мощности щита, и это чуть продлит нам жизнь. Но только чуть.

И почти тут же начался ад.

Сперва заговорили орудия наших фортов. Пятьдесят платформ ударили главными калибрами по приближающемуся вражескому «конусу» — и пространство между ними расцвело десятками плазменных росчерков, ослепительных, как молнии. Я видел на проекции, как красные метки кораблей противника одна за другой озаряются вспышками попаданий. Защитные поля «золотых» крейсеров гасли и вспыхивали, принимая на себя запредельные температуры, и на некоторых вымпелах, идущих в первых рядах, они уже истончались до критических отметок.

Но упрямый и надо признать абсолютно правильно в этой ситуации действующей вице-адмирал Суровцев шёл, не снижая хода. Его колонна, предварительно выстроенная острым клином, пёрла прямо на центр нашего построения, где стояли гражданские суда и эскадра Зиминой. С каждым пройденным десятком тысяч километров их орудия начинали отвечать всё более плотным, всё более сосредоточенным огнём. Я видел, как на нескольких фортах защитные поля пошли рябью, как замигали аварийные индикаторы.

Суровцев стремился как можно быстрей сократить дистанцию до возможности применения гиперракет, которые позволять выжечь трансляторы фортов и обнулить их защитные поля, что сейчас при артиллерийской дуэли теряли мощности намного медленней кораблей на них устремившихся…

— Дистанция до тихоокеанцев — сто тысяч! — Аристарх Петрович Жила почти это выкрикнул, возвращая меня от наблюдения за сражением у фортов к реальности в наш сектор сражения. — Входят в зону действия среднего калибра!

И тут открыли огонь по нам. Первый залп обрушился на нашу сжатую группу одновременно с нескольких направлений — фронтального и обоих фланговых. На пульте замигали жёлтые, потом красные индикаторы. Мощность бортового поля левого борта «Афины», что стояла у самого края, резко упала — за несколько секунд мы потеряли пятнадцать процентов. В нескольких отсеках завыли аварийные сирены, предупреждая об опасности. Но корпус линкора пока не дрогнул — поля ещё держали, гася энергию плазмы, и лишь по мостику прошла едва заметная вибрация от работы собственных орудий, посылавших ответные залпы. Я ощутил, как под ногами глухо ухает палуба, принимая отдачу.

— Поля соседних кораблей пока перекрывают… держим! — доложил кавторанг. — Но их слишком много! Плазма бьёт без остановки! Долго не продержимся…

— Всем, у кого есть чем стрелять, — ответный огонь! — что я ещё мог сказать.

Наши девятнадцать стволов главного калибра и еще десятков шесть среднего ответили нестройным, но яростным залпом. Я видел, как на некоторых кораблях противника вспыхивают попадания, как их поля идут рябью, как на одном из крейсеров гаснет и больше не включается фронтальная зона щита. Но их было слишком много. Каждый наш залп тонул в их ответном огне трех сотен палубных орудий, как камень в водовороте.

А тем временем в другом секторе сражения разворачивалась своя трагедия.

Форты держались. Их мощные, специально усиленные защитные поля прекрасно гасили плазму колонны Валериана Николаевича. Я видел на проекции, как красные метки, приближаясь, теряют в процентах мощности своих полей в несколько раз быстрее, чем наши платформы. Но это было слабым утешением. Потому что Суровцев шёл на сближение — упорно, не считаясь с потерями.

— Он хочет подойти на дистанцию гиперракетного залпа, — проговорил мрачно Жила, констатируя мои догадки. — Как только выпустит ракеты по трансляторам фортов, их поля обнулятся. А дальше — дело техники и времени.

Все, не только я и Аристарх Петрович это понимали. Без защиты платформ корабли императора были обречены. А без достаточного количества кораблей охранения, которые могли бы не дать подойти противнику на близкое расстояние, уже сами форты, даже сохрани они поля, становились просто неподвижными мишенями, которые расстреляют с безопасной дистанции. Это была гонка на выживание, и мы её проигрывали.

На «Елизавете Первой» контр-адмирал Зимина, судя по её коротким, отрывистым командам в эфире, прекрасно осознавала расклад. Её одиннадцать вымпелов — всё, что осталось после того, как она отдала часть кораблей нам для усиления так называемого заслона против дивизии Долженкова, — стояли позади платформ, прикрывая гражданские транспорты и десантные корабли, набитые людьми. Настасья Николаевна готовилась к последнему, отчаянному броску.

— Ударная группа — «Елизавета Первая», «Гангут», «Норд Адлер»! — голос контр-адмирала Зиминой звучал ровно, без дрожи, но с той предельной концентрацией, какая бывает у человека, уже перешагнувшего последнюю черту. — Как только противник подойдёт на дистанцию пуска гиперракет, мы выходим из-за укреплений и идём в лобовую. Цель — «Новороссийск» и ближайшие к нему дредноуты. Таран. Если нам суждено сегодня погибнуть, то заберём с собой хотя бы флагман Суровцева и его самые боеспособные корабли!

— Настасья Николаевна, — начал было я, переключаясь на личный канал, и чувствуя, как ком подкатывает к горлу, как слова застревают, не желая выходить, но она перебила:

— Молчите, Александр Иванович. Сейчас это мой бой. И я его приму.

У меня внутри всё сжалось в тугой, ледяной ком. Она шла на верную смерть, и я ничем не мог ей помочь. Я сидел здесь, зажатый со всех углов напирающими тихоокеанцами, и смотрел, как мои друзья готовятся умирать. Смотрел и ничего не мог сделать.

В дополнение, ведь беда не приходит одна, мой старпом доложил то, отчего воздух в рубке стал холодным, как межзвёздная пустота.

— Александр Иванович… — его голос дрогнул, и это было страшнее любого крика. — Новые отметки на сканерах дальнего обнаружения. В сектор входит ещё одна эскадра. С периферии. Из точки, где полчаса назад было пусто.

— Дай догадаюсь? — невесело усмехнулся я, хотя уже знал ответ. Знал, и от этого знания внутри всё обрывалось в холодную, звенящую бездну.

— Флагманский линкор первого министра «Агамемнон», — продолжил Аристарх Петрович Жила. — И с ним — несколько «золотых» крейсеров, а также османские корабли. Это Птолемей Граус. И остатки Пятой «линейной» дивизии Керема Рейса. Он вернулся. Решил, видимо, лично присутствовать при нашем разгроме.

Я медленно перевёл взгляд на тактическую проекцию. В дальнем углу сектора, там, где ещё недавно не было ничего, кроме черноты и звёзд, зажигались всё новые и новые красные огоньки. Первый министр, явно получив известие от Суровцева, не ушёл на «Тулу». Он развернулся и вернулся, чтобы лично стать свидетелем нашего конца и соединиться со своим адмиралом. И теперь его корабли заходили уже с третьего направления, отрезая любую, даже теоретическую возможность нашего отхода от столичной планеты.

Три вражеских эскадры. С трёх сторон. Против наших раздолбанных, едва дышащих кораблей. Против пятидесяти платформ, которые менее чем через полчаса останутся без защиты. Против гражданского каравана, набитого женщинами, детьми и стариками.

Я смотрел на карту, где три красных потока неотвратимо смыкались вокруг горстки наших зелёных точек, и чувствовал, как внутри, сквозь ледяную пустоту, пробивается горькая, злая ирония. Та самая, что всегда выручала меня в самые тёмные минуты. Я глубоко вздохнул, ощутив, как пахнет разогретой электроникой и металлической пылью, и выпрямился в кресле. Страха не было. Была только холодная, ясная решимость.

— Ну, — произнёс я, и кавторанг, услышав мой тон, поднял голову, — кажется, господа, сегодня у нас аншлаг. Все, кто хотел, пришли. Даже те, кого не звали. Осталось только билеты продать. Жаль, касса не работает…