Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: спорная территория.

Точка пространства: орбита столичной планеты Новая Москва-3.

Дата: 18 августа 2215 года.

На борту «Султана Баязида» всё было чужим. Ермолов почувствовал это раньше, чем увидел: другой запах — машинное масло иной марки, другой состав сплава, другой воздух, — и от этой чужеродности тело напряглось раньше, чем рассудок отдал команду. Коридор нижней палубы оказался шире, чем на «Палладе», с высокими сводчатыми потолками. Освещение — не красное, а янтарное, густое, отчего всё вокруг казалось залитым жидким мёдом. И — тишина. Никого.

— За мной! — голос капитана, усиленный динамиком «ратника», прорезал эту тишину. — Первая группа — прямо! Вторая — левый коридор, к лифтовым шахтам! Третья — держать точку прорыва!

Двести космоморяков — морпехи с «Паллады», канониры с «Архангельска», техники с «Ямбурга» в чужих, подогнанных на скорую руку бронескафах — хлынули тремя потоками. Первый — за Ермоловым. Второй — под командованием лейтенанта Тарасова. Третий — остался у пролома, закрепляя путь для подкрепления.

Нижняя палуба — техническая, с генераторами и трубопроводами, — была пуста. Грамотное решение: сосредоточить оборону выше, на средних ярусах, где коридоры у́же и заслоны эффективнее. Ермолов понимал логику — он сам защищал «Палладу» по тому же принципу, отдавая нижние ярусы, сжимая оборону к мостику.

— Чисто внизу! Реакторный — заблокирован изнутри.

— Не трогать. Обойти. Цель — мостик.

Он поднимался по эскалаторной шахте — широкой, залитой густым светом, — и с каждым ярусом чувствовал то, что опытный штурмовик ощущает раньше, чем видит: присутствие. Враг наверху. Ждёт.

На площадке второго яруса его встретили.

Заграждение — переборочные щиты, столы из кают-компании, ящики с припасами — перегораживало коридор от стены до стены. За ним — дюжина бойцов в тёмно-зелёных комбинезонах экипажа, без бронескафов, с автоматическими пистолетами. Не янычары — матросы. Экипаж «Баязида», вооружённый тем, что нашлось.

Огонь — россыпью, нестройно. Заряды защёлкали по пластинам «ратников», оставляя оплавленные отметины, но не пробивая. Пистолеты против штурмовой брони — бесполезно.

— Гранаты! Импульсные! За заграждение!

Два хлопка — негромких, сухих. Гранаты перелетели через преграду и рванули — направленным ударом, вышибая воздух. Крик — короткий, захлебнувшийся. Ермолов перемахнул через развороченные щиты первым, перешагнул через упавшего — и столкнулся со вторым рядом обороны, о котором не знал.

Пятеро в чёрных бронескафах. С красными полумесяцами. Охрана адмирала-паши.

Они ждали — в нише, где коридор расширялся в техническую развязку. И ударили из засады. Первая очередь — из штурмовой винтовки, в упор — попала морпеху справа от Ермолова в забрало. Триплекс выдержал, но бойца отбросило. Вторая — в грудную пластину капитана. Бронескаф принял удар, но Ермолова качнуло, и ближайший охранник шагнул вперёд с клинком.

Плазменная кромка ятагана прошла в сантиметре от горлового стыка. Ермолов отшатнулся, выхватил саблю — привычным, въевшимся в мышцы движением — и ответил: снизу вверх, в зазор между нагрудником и набедренной пластиной. Клинок прошёл через сплав, и янычар согнулся.

— Вперёд! Не останавливаться!

Пятеро против двадцати — численное преимущество решило за минуту. Минута стоила троих: два тела в «ратниках» на полу, одно — у стены, с погасшим визором. Ермолов запомнил лица. Имена — потом. Сейчас — вверх.

И вверх оказалось жарче: на средней палубе трубопровод охлаждения, повреждённый при таране, парил, выбрасывая клубы горячего пара, от которых визоры мгновенно запотевали. Видимость — три-четыре метра. Ермолов вглядывался в мутную белизну — и увидел силуэты: за укреплением, в пятнадцати метрах.

— Стоять. — Поднял кулак. Колонна замерла. — Тарасов — где?

— Слева. Подхожу к параллельному коридору, — голос лейтенанта в шлемофоне, хриплый, но чёткий. — Через минуту на позиции.

— Жди команды. Одновременно.

Шестьдесят секунд, в которые капитан стоял в клубах пара, слушая дыхание своих — частое, загнанное — и дыхание чужих за заслоном — ровное, контролируемое.

— Тарасов?

— На позиции.

— Пошли.

Два направления разом. Ермолов — фронтально, Тарасов — из бокового коридора. Штурмовые группы ворвались с обеих сторон, и заслон, рассчитанный на одно направление, оказался под перекрёстным огнём. Два расчёта развернулись к Тарасову — и обнажили фланг. Ермолов использовал секунду: рывок вперёд, три выстрела из ШАВС-12 — в просвет между щитами, в стык плечевой пластины, в визор — и первая линия покачнулась.

Гранатомёт рявкнул — в сторону Тарасова. Взрыв, крик, звон осколков.

— Двое минус! Иду дальше! — Тарасов, сквозь помехи.

Лейтенант не остановился. Шестеро оставшихся с ним морпехов ворвались в боковой коридор и ударили обороняющимся в тыл с яростью, от которой те, привыкшие к янычарской дисциплине и контролю, опешили. Русские не атаковали — влетали: врезались телами в щиты, опрокидывали, катились по полу вместе с противниками, били прикладами и кулаками в те промежутки, куда не помещался клинок. Тарасов — с рассечённым визором, с кровью на подбородке — работал штыком методично и страшно: выпад, перехват, выпад. Три охранника легли у его ног за двадцать секунд.

Рукопашная вспыхнула по всему фронту. Два цвета плазмы — белый османских ятаганов и голубой русских штыков — скрестились в дыму и паре, и бой рассыпался на отдельные схватки, в которых решала не техника, а выносливость и готовность принимать удары.

Потери росли. Четверо русских — на полу. Один привалился к стене, зажимая прорезанный бок; из-под пальцев текло тёмное, густое. Бойцы охраны — рядом, в тех же позах, в том же свете, перешедшем в аварийное мерцание. Живые и мёртвые — вперемешку, объединённые общим запахом крови, гари и перегретой плазмы.

Тарасов прорвался по параллельному коридору и ударил во фланг — восемь морпехов смяли оставшихся защитников средней палубы за две минуты. Последний охранник — раненый, без шлема, с рассечённым лицом — отступал к переборке, отмахиваясь ятаганом, пока двое не прижали его щитами. Оружие выпало. Он посмотрел на них — и перестал сопротивляться…

Звуки этого боя — глухие хлопки гранат, приглушённый треск очередей, далёкий, но отчётливый звон клинков — поднимались по ярусам «Баязида», как вода, заполняющая трюм. На мостике Ясин Бозкурт слышал их приближение, и каждый звук, ставший громче предыдущего, означал: ярус сдан. Ещё один — потерян.

— Средняя палуба прорвана, — доложил Озтюрк. — Экипаж отходит. Потери тяжёлые.

— Сколько наших осталось?

— Пятнадцать — у эскалаторных площадок, на верхнем ярусе. Десять — здесь, у мостика.

Двадцать пять. Против двух сотен, которые видели, как эти же бойцы убивали их товарищей на палубах «Паллады», — и пришли за ответом. Но двадцать пять его охранников стоили вдвое большего числа обычных штурмовиков, потому что каждый был отобран лично, тренирован годами, закалён в десятках абордажей. И потому что дрались за своего адмирала.

— Озтюрк, — Бозкурт положил ладонь на плечо капитану. Тяжело, коротко. — Если я паду — командование флотом Рейсу.

Озтюрк посмотрел на него — и не ответил. Потому что ответ означал бы согласие с возможностью.

— Мы удержим, командующий.

Адмирал-паша встал за первой линией. Не за третьей, не в резерве. Так, чтобы его видели. Так, чтобы знали: старик — здесь.

А внизу Ермолов уже поднимался к верхнему ярусу, и здесь его встретили мины. Направленного действия, магнитные, прилепленные к ступеням эскалаторной шахты. Первая сработала под ногами переднего щитоносца — направленный импульс бросил его назад, и трое покатились вниз. Вторая — по второй группе. Крик. Лязг.

— Мины! Смотреть под ноги!

Ермолов сам увидел третью — по тусклому блику индикатора у стены — и выбил прикладом, отшвырнув вниз. Взрыв — далёкий, безвредный. Четвёртую нашёл Тарасов. Пятую — морпех, имени которого капитан не знал. Парень просто наступил на неё и остался лежать.

Через минное поле — наверх — и в огонь.

Пятнадцать бойцов охраны ждали за укреплением из нимидийских щитов — полукругом, перекрывая выход из шахты. Гранатомёты. За щитами — стрелки с винтовками, а за стрелками — резерв с ятаганами наготове, для ближнего боя, который здесь, в тесноте верхнего яруса, был неизбежен.

Ермолов увидел стволы, направленные вниз, — и за секунду до залпа:

— В стены! Прижаться!

Две гранаты прошли над головами и рванули на ступенях позади. Осколки прошли по шахте, как картечь. Кто-то вскрикнул — коротко, с обидой, как кричат от неожиданной, несправедливой боли.

— Ответный!

Три гранатомёта русских ответили — поверх укрепления, за заслоны. Взрывы разметали обломки — и в брешь ворвались морпехи. Охранники встретили их щитами — нимидийская сталь, способная выдержать прямое попадание винтовочного заряда, — и выстроились в линию, которая не гнулась и не ломалась. Морпехи наваливались — по двое, по трое на каждый щит, — а из-за спин щитоносцев стрелки били поверх кромки, в визоры, в открытые плечевые стыки. Выучка. Десятилетия абордажей вбили в этих людей рефлексы, которые работали даже тогда, когда всё уже было решено.

Тарасов обошёл по боковому проходу — нашёл щель между укреплением и переборкой, протиснулся с четырьмя бойцами, ударил в спину. Линия дрогнула. Морпехи с фронта навалились — и линия лопнула. Бой рассыпался на дюжину схваток — два на одного, три на одного, — каждая из которых была жестокой, грязной, без красоты: столкновение людей, решивших стоять, с людьми, решившими пройти.

Один из охранников — широкоплечий, с повреждённым визором, через трещину в котором виднелся тёмный глаз — дрался одновременно с двумя морпехами, удерживая одного щитом, другого — клинком. Кромка рассекла «ратнику» наплечник, прошла дальше, чиркнула по шлему — искры, скрежет, — и морпех отшатнулся. Второй воспользовался секундой и ударил штыком снизу, под мышку. Охранник согнулся, выронив щит, и третий морпех, подоспевший сбоку, добил ударом приклада.

Семь минут. Каждая из этих минут стоила обеим сторонам дороже, чем часовая перестрелка в открытом космосе. В тесноте, в дыму, при мерцании аварийных ламп люди резали, кололи, стреляли, бились прикладами, шлемами, кулаками. Охранники стояли. Каждый метр обходился в тела с обеих сторон.

Но русских было больше. И русские несли в каждом ударе то, чего нельзя ни натренировать, ни подавить: память о «Палладе». О товарищах, погибших под этими же клинками.

Ермолов пробился через последний заслон — через двоих, один из которых достал его ятаганом по рёбрам, прорезав внешний слой бронескафа до подкладки, а второй успел выстрелить в упор, и заряд оставил на грудной пластине вмятину, от которой перехватило дыхание, — и вышел в коридор, ведущий к мостику. Двадцать метров прямого пространства. В конце — дверь. Закрытая. Перед ней — последнее укрепление.

Десять бойцов. Всё, что осталось от тридцати. Каждый из них знал, что за спиной — мостик, а на мостике — адмирал-паша, и отступать некуда, и незачем, потому что смерть за командира — не наказание, а привилегия, которую они выбрали сами, давно, когда впервые надели чёрную броню.

И за укреплением — силуэт с клинком, горящим белым огнём.

Бозкурт.

Адмирал-паша стоял за нимидийскими щитами и смотрел на Ермолова — оценивающе, спокойно.

— Капитан, — произнёс он по-русски. С акцентом, от которого слова звучали тяжелее. — Передайте вашему адмиралу: я жду.

Ермолов не ответил. За него ответили тридцать морпехов, вышедших в коридор и занявших позиции.

— Штурм, — приказал капитан.

Тридцать бросились вперёд — навстречу десяти. Гранатомёты ударили с обеих сторон одновременно — встречные взрывы в замкнутом пространстве, от которых заложило уши даже через шлем. Осколки, искры — всё смешалось, и через это, не останавливаясь, шли люди.

Охрана приняла удар — телами, щитами, клинками. Десять против тридцати — и каждый из десяти стоил троих, потому что это были последние, лучшие, стоявшие рядом со своим адмиралом. Первые четверо русских, налетевших на заслон, — отброшены. Один упал, получив лезвие в бок.

Озтюрк дрался впереди — быстрый, яростный, с техникой, в которой не было ничего лишнего. Его ятаган нашёл щель между набедренной и коленной пластиной — и вошёл точно. Морпех рухнул. Следующий — удар в визор, триплекс лопнул. Третий — отбить винтовку, шагнуть внутрь, эфесом в горло.

Но на капитана навалились двое — с двух сторон. Озтюрк развернулся, отбил одного, — и не увидел второго. Штык ШАВС-12 вошёл под мышку. Озтюрк выдохнул — коротко, удивлённо — и осел. Его ятаган выпал из пальцев и лёг на палубу, и плазменная кромка стекла с клинка и растворилась, как дым.

Бозкурт увидел… Озтюрк, который стоял за его плечом всегда — и ни разу не задал вопроса, на который адмирал-паша не захотел бы отвечать.

Лицо Бозкурта не изменилось. Он перешагнул через тело друга — и вошёл в бой.

Старый ятаган с рукоятью, отполированной ладонями до блеска, — ожил. Первый морпех, бросившийся на адмирала, получил удар в нагрудник — плазма прорезала бронескаф наискось. Второй занёс штык — Бозкурт принял на оружие, отвёл и рубанул по руке. Третий вскинул винтовку — старик уклонился, шагнул внутрь, ударил бронированным коленом в корпус.

Он дрался так, как дерутся люди, проведшие в абордажных боях больше лет, чем иные живут. Без суеты. Каждый шаг — выверен, каждый удар — на убийство, каждое уклонение — ровно настолько, насколько необходимо. Тело давно перестало прощать ошибки — но руки помнили, и клинок в этих руках был продолжением позвоночника.

Трое легли вокруг него, и оставшиеся охранники, видя это, стояли крепче. Но людей не хватало. Десять стали шестью. Русские давили массой, обтекая. Один охранник упал. Другой привалился к стене. Укрепление перестало существовать.

Бозкурт отступил — шаг, другой — к дверям мостика. Не бежал — отходил, огрызаясь, прикрываемый последними тремя бойцами. Он тяжело дышал. Руки ещё держали, но сердце гнало кровь с той натугой, с которой старый двигатель тянет перегруженный корабль.

И тогда по коридору, через тела, через дым, прошла женщина.

Хромцова.

В «ратнике», с именной саблей — голубой клинок горел ровно и холодно. Визор поднят. Лицо — открытое, собранное, с тёмной полосой чужой крови на щеке. Она шла к нему, и морпехи расступались, пропуская, и никто не произнёс ни слова — потому что все понимали, что происходит.

— Назад, — сказала она Ермолову. Негромко. — Он мой.

Капитан посмотрел на неё. Промолчал. Отступил. Три охранника, прикрывавших адмирала-пашу, переглянулись — и Бозкурт положил руку на плечо ближайшему.

— Оставьте, — произнёс он. — Все. Это — между нами.

Охранники отступили. Медленно, не опуская оружия. Потому что голос командующего не оставлял вариантов.

Коридор опустел. Двое. Десять метров дымного пространства. Мерцание аварийных ламп, в котором два клинка — белый и голубой — тлели, как угли разных костров.

Бозкурт — измотанный: бой с морпехами отнял то, чего тело уже не могло восполнить. Хромцова — быстрее, свежее, с тем запасом сил, который даёт не физическая форма, а чистая, концентрированная цель. Бронескафы практически одинаковых характеристик.

— Ханым Хромцова, — адмирал-паша произнёс это с интонацией, в которой уважение и горечь неразличимы. — Я обещал, что приду к вам. Вы пришли ко мне. Значит, я ошибся в направлении.

— Вы ошиблись во многом, адмирал-паша.

Бозкурт атаковал первым.

Ятаган описал дугу — короткую, хлёсткую, в шею, в стык между шлемом и нагрудником. Хромцова приняла на саблю — скрежет плазмы по плазме, сноп искр — и отвела вниз. Ответный выпад — в грудную пластину. Кончик лезвия чиркнул по чёрной броне, оставив оплавленную борозду.

Адмирал-паша был тяжелее. Каждый его удар — как таран: не быстрый, но вбивающий. Вице-адмирал уходила — вбок, назад, кружась, не принимая лобовых, потому что знала: один пропущенный — и сил на второй не хватит. Она была быстрее. Точнее. И бой с морпехами стоил Бозкурту того, чего он не мог позволить себе потерять: дыхания. Он дышал тяжело, через стиснутые зубы, и с каждым выдохом клинок замедлялся — на долю секунды, незаметно для любого, кроме противника, стоящего вплотную.

Хромцова заметила.

Второй обмен. Бозкурт — рубящий сверху, всей массой. Сабля Агриппины Ивановны, подставленная наискось, увела ятаган мимо. Ответ — горизонтально, в бедро. Клинок прорезал внешний слой чёрного бронескафа и остановился: внутренний — более плотный, старой ковки — выдержал. Но старик качнулся, — и вице-адмирал ударила снова, в то же место.

Второй раз броня не выдержала.

Лезвие прошло через сплав и коснулось тела. Бозкурт охнул — сквозь стиснутые зубы — и колено подломилось. Опустился, ятаган упёрся остриём в пол, удерживая равновесие. Посмотрел вверх — на женщину, стоявшую над ним с саблей.

Взгляд — без мольбы. Без ярости. Взгляд человека, прожившего достаточно, чтобы узнать конец, когда видит его.

Хромцова приставила клинок к его горлу. Голубое лезвие гудело в сантиметре от кожи, и жар плазмы заставлял белую бороду подрагивать.

— Адмирал-паша, — произнесла она. Без торжества. Без злорадства. — Вы мой пленник.

Бозкурт молчал. Секунду. Две. Потом — медленно, с достоинством, от которого даже Ермолов, стоявший в десяти шагах, непроизвольно выпрямился, — опустил оружие на пол.

— Принимаю, — сказал он. — Адмирал сдаётся адмиралу. Как положено.

Хромцова не убрала клинок. Повернулась к Забелину, стоявшему у стены с портативным передатчиком.

— Открытый канал. Все частоты.

Забелин настроил. Кивнул.

Агриппина Ивановна подняла визор и посмотрела в камеру — зная, что её увидят все: каждый османский адмирал, каждый капитан, каждый мичман на каждом из кораблей, сжимавших кольцо вокруг Василькова.

— Всем кораблям Османской империи, — голос прошёл через эфир, и на десятках мостиков люди замерли, потому что голос шёл с «Баязида» — с их флагмана. — Говорит вице-адмирал Хромцова, Российский Императорский флот. Адмирал-паша Бозкурт — мой пленник. «Султан Баязид» — под моим контролем. — Пауза — ровно столько, чтобы слова легли. — Требую немедленного прекращения боевых действий. Отвести все корабли от «Афины» и остальных русских вымпелов. Прекратить абордажи. Отозвать штурмовые группы. Отступить. Если хоть один корабль продолжит атаку — адмирал-паша ответит лично.

Клинок у горла Бозкурта мерцал в свете камеры. Старик стоял на одном колене, с кровью на бедре, — и не опустил взгляда. Смотрел в объектив — на каждого из своих людей — прямо, спокойно. Без приказа. Без мольбы. И каждый, кто видел этот взгляд, понимал: адмирал-паша принял.

Тишина в эфире. Пять секунд. Десять. На мостике «Барбарос Хайреддина» Рейс стоял неподвижно, и его пальцы, сжимавшие край тактического стола, побелели от давления. Ибрагим смотрел на него, ожидая приказа — любого: атаковать, отступить, продолжить, — но Рейс молчал, потому что решение, которое он должен был принять, не имело правильного варианта. Продолжить — и адмирал-паша погибнет. Отступить — и всё, оплаченное кровью, окажется потерянным.

— Всем кораблям, — произнёс Рейс наконец, и голос его был ровным, как палубная сталь. — Прекратить боевые действия. Отвести от русских вымпелов. Абордажным группам — отход.

На тактических экранах десятков кораблей красные маркеры, двигавшиеся к русским вымпелам, — замедлились. Остановились. И — медленно, нехотя, как пальцы, разжимающие хватку, — начали отползать назад.

Тот же приказ, прошедший через те же частоты, добрался до разбитого терминала на мостике «Афины» — и Деревянко, державший гарнитуру у уха, обернулся ко мне с выражением, которого я у мичмана никогда не видел. Надежда. Осторожная, недоверчивая — но надежда.

Я переключил канал. Секунда статики — и на экране появилось лицо. Немолодое. Усталое. С тёмной полосой чужой крови на скуле и мерцанием клинка за плечом.

— Агриппина Ивановна, — сказал я, и голос мой дрогнул — впервые за время нашего знакомства я рад вас видеть больше, чем вы меня…

— Очень смешно, — хмыкнула она.

Я смотрел на неё — на женщину в «ратнике», с саблей у горла старика, на чужом мостике, среди дыма и тел, — и слова кончились. Впервые.

— Алаверды, — сказал я наконец.

Хромцова посмотрела на меня с экрана. И подмигнула.