Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: спорная территория.

Точка пространства: орбита столичной планеты Новая Москва-3.

Дата: 19 августа 2215 года.

— Адмирал Рейс, — голос Хромцовой в эфире звучал так, будто она вела совещание в штабе, а не стояла на чужом мостике с саблей в руке. — Мои условия вы слышали. Жду ответа. Десять минут.

Я слушал это с мостика «Афины» — привалившись к подлокотнику кресла, в которое не садился несколько часов, потому что сесть означало расслабиться, а расслабиться означало осознать масштаб того, что произошло. По любой шкале — катастрофа. По единственной, которая имела значение, — мы дышали.

Деревянко соединил каналы, и я слышал переговоры в реальном времени. Впервые за этот день я имел возможность просто слушать — не отдавая приказов, не считая маркеры, не выбирая, кого послать на смерть, — и позволил себе оценить то, что слышал.

Агриппина Ивановна вела переговоры так же, как вела бой: без лишних слов, без зазоров, в которые собеседник мог бы вставить возражение. Каждая фраза — как плита в стену: точно, плотно, не сдвинешь.

— Ваши штурмовые группы на борту «Афины» и других русских кораблей, — продолжала она, — прекращают операции и возвращаются на свои суда. Немедленно. Не после обсуждения — сейчас. Далее: свободный выход из системы для всех моих и Василькова вымпелов, включая повреждённые. Включая форты Константинова Вала. Всё, что наше, — уходит с нами. В обмен — жизнь и свобода адмирала-паши Бозкурта. И «Султан Баязид» — целый, со всем, что на нём.

Голос Рейса — контролируемый, но с той натянутостью, которую я узнавал: человек, принимающий решения за другого, зная, что каждое может стоить чужой жизни:

— Вице-адмирал. Я отдал приказ о прекращении огня. Но абордажные группы уже на борту ваших кораблей. Отзыв требует времени.

— У вас пять минут, адмирал. Через пять минут каждый янычар, оставшийся на русском борту, будет считаться захватчиком и уничтожен. Без предупреждения. Передайте вашим капитанам так, чтобы поверили. После дайте коридор кораблям Василькова до меня…

— Что касается остальных условий, — Рейс после паузы, — я должен обсудить с коллегами. Мне нужен час.

— Тридцать минут.

— Сорок пять.

— Тридцать. — Голос вице-адмирала не изменился ни на полтона. — Через тридцать минут я жду ответа. Если не получу — начну принимать решения, которые вам не понравятся.

Рейс отключился.

Я переключился на внутренний канал:

— Кавторанг. Статус на «Афине».

Аристарх Петрович сверился с пультом:

— Янычары на нижней палубе. Два взвода. Прорезали обшивку, но дальше шлюза не прошли — Зотов со штурманом забаррикадировались. Стрельба прекратилась три минуты назад.

— Как получат приказ на отход — выпустить. Не стрелять по уходящим.

— Есть.

Через шесть с половиной минут — не через пять, но Агриппина Ивановна не стала придираться, и это было мудро — штурмовики начали покидать русские корабли. Десантные шаттлы отстыковывались от бортов, маленькие серые точки скользили обратно к своим. Стыковочные рукава втягивались, магнитные захваты отпускались, и корабли, ещё минуту назад спелёнутые чужим железом, оставались одни — избитые, продырявленные, но свои.

На «Афине» мы слышали, как затихает лязг чужих ботинок. Потом — тишина, тяжёлая и звенящая, какая бывает только после боя. Потом — голос Зотова по внутренней связи, хриплый, удивлённый:

— Ушли. Господин контр-адмирал. Они действительно ушли.

— Знаю. Не расслабляться.

Фразу «мы всё ещё в окружении вражеского флота» я опустил. Люди и так видели экраны.

— Пападакис, — вызвал я.

— Слышу, — голос Айка, измождённый, но с тенью привычной интонации: жив. — Янычары свалили. «2525» — свободен.

— Можешь двигаться?

— Маршевые — на сорок процентов. Дойду. Куда?

— К Хромцовой. Все — к Хромцовой. Кто на ходу — своим ходом. Кто нет — на буксире.

Приказ ушёл, и караван пополз. «Афина» развернулась и дала ход — медленно, с натугой, с тем глубоким стоном корпуса, который означал: цел, но еле-еле, и лучше не спрашивай, надолго ли. Палуба под ногами вздрагивала мелко и часто — так бьётся пульс у человека, который встал, хотя не должен был вставать. «2525-й» — следом, с «Рафаилом» Сомова на буксире: маршевые мертвы, но держится. «Дерпт» Краснова тянулся за «Афиной». «Гангут» с «Норд Адлером» — неподвижные, тяжёлые, связанные аварийными тросами, — волоклись замыкающими, и скорость каравана упала до величины, которую стыдно было бы назвать вслух.

Мы ползли. Караван растянулся на полсотни километров, и замыкающие тянулись, как якоря. Белозёров передал по связи: «Тащите, тащите. Мне торопиться некуда. Из меня и так уже половину вытащили». Мрачный юмор — из тех, что появляется, когда плакать невозможно, а молчать невыносимо. Мещеряков с «Норд Адлера» промолчал, но я видел на экране, как его единственная работающая башня медленно вращается, отслеживая ближайший османский крейсер. Человек на корабле без хода, без щитов, на буксире — и всё равно целится.

По обе стороны каравана, сверху и снизу, шла армада — не атакуя, не уходя, обтекая нас, как течение обтекает камень. Дистанция — пять-шесть тысяч. Орудия развёрнуты в нашу сторону. Каждый ствол — напоминание: мы живы не потому, что сильны, а потому, что на чужом мостике женщина держит клинок у чужого горла. Вся конструкция — на одном лезвии.

И пока мы ползли, я думал о том, о чём не хотел думать: генераторы перехода — все четыре — уничтожены. Портала не будет. Выход из системы — только стационарные «врата», а до них нужно долететь, и долететь живыми. Наш караван едва шевелился, а османские адмиралы могли передумать в любую секунду. Каждая минута пути растягивалась, как переборка под давлением: держит, держит, держит — пока не перестанет. Двадцать минут я стоял на мостике и не отдал ни одного приказа. Не потому что нечего было приказать — а потому что единственный возможный приказ, «ползти дальше», уже был отдан. Самое тяжёлое для командира — не решение, а его невозможность.

Караван добрался до позиций Хромцовой где-то через двадцать минут. «Полтава», «Севастополь», «Рафаил-2», «Князь Таврический» стояли полукругом, прикрывая «Палладу» и захваченный «Баязид», сцепленные бортами. Латаные, но с работающими орудиями и с людьми, которые держались на адреналине, кофе и злости — трёх столпах, на которых стоит любая армия в конце длинного дня. Когда моя эскадра подтянулась и встала рядом — стало тесно и почти уютно. Побитые борта — к побитым бортам, чужие пробоины напротив своих, и в этой близости было что-то от окопного братства: мы все одинаково изломаны, а значит — свои. Пападакис привёл «2525-й» к левому флангу, втиснувшись между «Полтавой» и «Князем Таврическим», и немедленно вышел на связь:

— Александр Иванович. Мы, конечно, выглядим устрашающе. Я бы сказал: флот, от которого бегут — потому что боятся заразиться.

— Аякс, — ответил я, — если мы переживём этот день, я запишу все твои поговорки и издам отдельным томом.

— Если переживём — имею право на процент с тиража.

Я усмехнулся. Впервые за много часов — усмехнулся, и мышцы лица ответили с непривычной неохотой, будто разучились. Секунда нормальной жизни — и она кончилась, как кончается всё хорошее на войне: слишком быстро и без предупреждения.

Хромцова вышла на закрытый канал:

— Александр Иванович. Сейчас начнётся второй раунд. Рейс не решает один. Их трое — Рейс, Гелен, Сахи-Давуд. Будут совещаться.

— Думаете, согласятся?

— Будут торговаться. Но ключевое — Бозкурт. Старик стоит дороже кораблей. Они это знают.

— А если решат, что не стоит?

Пауза. Короткая, но выразительная.

— Тогда я его убью.

Она отключилась. Я остался с тем чувством, которое испытываешь, когда человек рядом собирается прыгнуть через пропасть и не спрашивает, достаточна ли длина разбега. Мои корабли, мои люди, мои потери — а всё решится не здесь, не на моём мостике, а на чужом, где я не имею ни голоса, ни права. Оставалось — ждать. И думать о том, что сейчас происходит на том конце эфира, за бронёй чужих мостиков, в головах людей, от которых зависело, доживём ли мы до утра.

…На мостике «Барбарос Хайреддина» адмирал Рейс активировал закрытый шифрованный канал — командный, доступный только трём дивизионным адмиралам. Голограммы Гелена и Сахи-Давуда возникли над тактическим столом — полупрозрачные, мерцающие, с лицами людей, измотанных до предела.

Гелен — немолодой, грузный, с аккуратной бородой, потемневшей от пота. Сахи-Давуд — моложе, жилистый, с горящими глазами и быстрыми руками, не находившими покоя.

— Положение, — начал Рейс без преамбулы. — Наш командующий — в плену. Флагман — захвачен. Русские собрались в одну группу. Хромцова требует свободный выход из системы для всех — кораблей, фортов и людей. Взамен — жизнь адмирала-паши и возврат «Султана Баязида».

— Неприемлемо, — немедленно отозвался Сахи-Давуд. — Мы потеряли двадцать с лишним вымпелов. Дерьяоглу мёртв. Озтюрк мёртв. Сотни янычар — мертвы. И за всё это — пустые руки? Вернём им всё и скажем «до свидания»?

— Командующий, — напомнил Рейс. Тихо, веско.

— Один человек! — Сахи-Давуд подался вперёд, голограмма расплылась на секунду. — Даже адмирал-паша — один человек. У нас восемьдесят пять вымпелов против горстки развалин. Добить — дело получаса. Мы заберём и Бозкурта, и «Баязид», и все их корпуса.

— И Бозкурт будет мёртв, — произнёс Гелен. Ровно, без эмоций — как констатируют температуру за бортом. — Она его убьёт. Ты в этом сомневаешься?

Сахи-Давуд раскрыл рот — и закрыл. Потому что не сомневался.

— Бесчестно, — сказал он, помолчав. — Убить пленного адмирала.

— Бесчестно, — согласился Рейс. — Но мы говорим не о чести, а об этой бешеной фурии — Хромцовой.

Имя повисло в эфире. Три адмирала знали его — каждый по-своему. Но прекрасно знали, на что способна эта женщина в бронескафе, с клинком, с лицом, на котором не было ничего, кроме решения.

— Если бы напротив нас стоял тот же контр-адмирал Васильков, — медленно произнёс Гелен, и пальцы его пробежались по бороде, — я бы допустил блеф. У мальчишки есть привычка играть по правилам чести, которые сам себе установил. Это было и в «Тарсе» несколько месяцев тому назад. Я помню… Но Хромцова не играет. Она выполняет. Скажет — сделает.

— Я видел её лицо, — мрачно подтвердил Рейс. — Это ненависть и готовность идти до конца, которая считывается, хотя Агриппина об этом не кричит.

Тишина. Голограммы чуть подрагивали — помехи от повреждённых антенн — и оттого лица казались живее, чем были: случайная гримаса, рождённая шумом в канале.

— Допустим, мы атакуем, — Гелен поднял палец, — и за полчаса уничтожим их. Потери — минимальные. Бозкурт — мёртв. Что мы имеем? Странную победу. Никому не нужные, разбитые трофеи. И мёртвого адмирала-пашу. — Помолчал. — Теперь — что имеет султан. Селим имеет мёртвого Бозкурта. Одного из двух военачальников, которых считает незаменимыми. Человека, которого обнимал при всём дворе. И этот человек погиб — потому что три его адмирала решили, что трофеи дороже.

— Гелен…

— Я не закончил. — В голосе появилась сталь, и Сахи-Давуд замолчал. — Головы, Сахи-Давуд. Наши головы. На пиках стражи у ворот дворца. Потому что султан не прощает потерю тех, кого любит. Не медали, не опала — пики.

Слово упало в тишину и осталось лежать — тяжёлое, неподъёмное, как приговор, который уже зачитан.

Сахи-Давуд побледнел. Рейс видел, как экран передал бледность, отчего лицо младшего адмирала казалось маской.

— Тогда что? — голос Сахи-Давуда стал тише, злость уступила тревоге. — Отпустить со всем? С фортами, которые мы оплатили двадцатью вымпелами?

— Нет, — сказал Рейс.

Оба повернулись к нему. Адмирал стоял у тактического стола — прямой, с руками за спиной, с лицом, которое капитан Ибрагим описал бы как «рабочее»: ни эмоций, ни сомнений, только расчёт.

— Мы не отпустим их. Но отпустим — не бесплатно. — Провёл пальцем по карте. — Корабли без хода. Те, что летают вокруг, без маршевых, без орудий, без щитов. Я насчитал восемнадцать вымпелов, включая линейные корабли, которые можно отремонтировать. Плюс подбитые форты — те, что не могут стрелять. Около семи-восьми штук. Всё это остаётся здесь, в столичной системе. Как трофей.

— Она откажет, — отмахнулся Сахи-Давуд. — Форты — новый козырь. Она и Васильков с ними не расстанутся.

— Форты без перетока — бронированные куски металла с одним стволом. Половина из них мертва. Это не козырь — сейчас это обуза, которую она тащит из гордости. Предложи ей выбор: волочить мёртвое под нашими стволами до «врат» — или отдать мёртвое и увести живое. Тем более в «Сураже» таких ещё тысяча…

— Экипажи? — Гелен.

— Пусть забирают и переводят на уцелевшие вымпелы. Но корпуса, оборудование, вооружение — наше. Два десятка русских кораблей для султана, включая линкоры. Несколько фортов Константинова Вала — оружие, которого у Порты нет и которое наши инженеры разберут до болта. Мы возвращаемся с тем, что можно показать двору. А живой Бозкурт, возвращённый из плена, — стоит дороже.

— Откуда уверенность, что она согласится? — Сахи-Давуд, с упрямством, в котором оставалось больше обиды, чем довода.

— Потому что я видел, как она торговалась. Для Хромцовой и вообще для русских люди — не ресурс, а цель. Корабли отдаст, если сохранит экипажи. А если нет — мы в том же положении. Не хуже.

Гелен молчал. Пальцы прошлись по бороде — раз, другой, третий. Рейс не торопил: давление — не его метод, тем более с Геленом, чьё согласие значило больше, чем горячность Сахи-Давуда. Тишина длилась — пять секунд, десять, — и в ней было слышно только потрескивание помех в голограммах.

— Дерьяоглу, — тихо произнёс Гелен наконец. — Двадцать с лишним потерянных вымпелов. Тысячи наших людей. Это — «объяснимые» потери?

— Это потери, за которые мы привезём командующего живым. — Рейс посмотрел на Гелена прямо, без уклонения, без дипломатии. — Ты знаешь вариант, при котором все три наших головы остаются на плечах?

Гелен не знал. Это читалось по лицу — по тому, как разгладились морщины на лбу, как пальцы остановили движение по бороде. Решение было принято — не умом, а тем инстинктом самосохранения, который у профессиональных царедворцев развит не хуже, чем тактическое чутьё.

— Допустимо, — произнёс он. Одно слово. Достаточно.

Сахи-Давуд — не кивнул. Но и не возразил. Челюсть напряглась — и расслабилась. Контроль — тот самый, которому учат в турецких военных академиях: не согласие, но подчинение решению, принятому старшими.

— Принимаю, — произнёс он наконец.

На секунду — не дольше — в воздухе повисло нечто, похожее на облегчение. Не радость, не удовлетворение — только выдох трёх людей, нашедших решение, при котором все трое доживут до следующего назначения.

Рейс выпрямился и потянулся к панели связи. Пальцы, уже нацелившиеся на кнопку канала к Хромцовой, замерли на полпути. Панель мигнула — входящее соединение. Не от русских. Не от кого-либо, кого ожидали. Шифрованный командный канал — тот самый, доступный только трём адмиралам и адмиралу-паше, — активировался извне. Рейс машинально проверил протокол: соединение шло через союзный канал Порты — тот, что был открыт для связи с правительством Российской Империи в рамках ранее подписанного секретного договора.

Гелен и Сахи-Давуд переглянулись — быстро, тревожно, как люди, застигнутые за разговором, который не предназначался для чужих ушей. Три адмирала, только что принявшие решение, смотрели на мигающий индикатор — и понимали, что решение, возможно, уже ничего не стоит. На голограмме появилось лицо.

Немолодое. Ухоженное. С аккуратной белоснежной бородой и такого же цвета длинными волосами и глазами, в которых приветливость лежала поверх расчёта, как позолота поверх стали. Первый министр Российской Империи — собственной персоной.

— Добрый вечер, господа, — произнёс Птолемей Граус. — Вижу, вы собираетесь договориться с женщиной, которая украла вашего адмирала. Позвольте объяснить, почему это — худшее решение, которое вы можете принять…