Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: спорная территория.

Точка пространства: орбита столичной планеты Новая Москва-3.

Дата: 18 августа 2215 года.

Голос прорвался по открытому каналу — незашифрованному, аварийному, тому, который используют, когда времени на протокол уже нет.

— Всем кораблям! «Султан Баязид» — атакован! Русские — с кормы и левого борта! Нужна помощь — немедленно!

Голос был молодым — офицер связи, не командир, — и в нём звенела та особая нота, которую невозможно подделать: паника человека, увидевшего невозможное. Флагман адмирала-паши, линкор Бозкурта, стоявший в глубоком тылу, за спинами всего флота, окружённый ремонтирующимися кораблями, — горел.

Крик услышали все. Рейс на «Барбарос Хайреддине» — оторвал взгляд от тактического стола, и пальцы, раздававшие приказы о штурме русских кораблей, замерли на полужесте. Сахи-Давуд молча развернулся к экрану и увидел то, что объясняло всё: пять маркеров — зелёных, русских — медленно двигавшихся в самом сердце османского тыла. Там, где их быть не могло.

Но они были…

Агриппина Ивановна Хромцова знала, что этот крик прозвучит, — потому что сама его готовила. Тридцатью минутами раньше, когда на мостике «Паллады» не было ничего, кроме гудения вентиляции и далёких обрывков чужого боя, вице-адмирал стояла у тактической карты и наблюдала. Она видела, как гаснут его форты, и считала их, как считают удары колокола по умершим.

Васильков проигрывал. Не из данных — из ритма: промежутки между разрядами становились длиннее, ответный огонь — реже. Александр Иванович держался, пока мог, — а теперь переставал мочь.

— Агриппина Ивановна, — капитан Забелин, у пульта связи. — Все корабли подтвердили готовность. Экипажи — на борту. Космоморяки с деблокированных и вышедших ранее из строя вымпелов размещены по палубам.

Вице-адмирал собрала их отовсюду — с каждого корабля своей разбитой дивизии, отбитого после отхода османских абордажных партий. Космооряки и «морпехи», потерявшие свои корабли. Раненые, вставшие с коек. Забелин не спрашивал зачем. Он видел лица этих людей. Люди, пережившие три часа абордажа, видевшие, как янычары режут их товарищей в коридорах, — не нуждались в объяснениях. Им нужно было направление.

Хромцова собиралась его дать.

— Пять вымпелов, — произнесла она, оглядывая карту. — «Паллада», «Полтава», «Севастополь», «Рафаил-2», «Князь Таврический». Все на ходу. Орудия — от половины до двух третей.

Пегов — по связи с «Полтавы», голос сиплый, сорванный, живой. «Полтава» вернулась к нему после ухода янычар — потрёпанная, с залатанной наспех палубой, но его:

— А цель-то какая, Агриппина Ивановна? Я не просто так интересуюсь. Хочется знать, по кому стрелять, прежде чем меня убьют.

— Цель — «Султан Баязид».

Тишина на канале. Две секунды. Три.

— Флагман, — произнёс Пегов наконец. — Самого адмирала-паши.

— Самого.

— Он в тылу. Прикрытый своим космофлотом.

— Который сейчас занят Васильковым. Весь, до последнего корабля. У «Баязида» — ремонтная группа и пара галер охранения. Это всё.

Пегов молчал ещё секунду — и хохотнул. Коротко, хрипло, как кашель.

— Агриппина Ивановна. Если мы выживем — я вам цветы подарю. Если нет — на том свете. Там, говорят, розы дешевле.

— Обойдусь без роз, Арсений Павлович. Мне хватит вашей «Полтавы» в строю.

— Она в строю. Кривовато — но в строю.

Хромцова переключила канал. Бирюков на «Севастополе». Орлов на «Рафаиле-2». Волков на «Князе Таврическом» — тот самый, что при абордаже грозил взорвать реактор, выживший, злой и готовый. Каждый подтвердил одним словом.

— Построение. «Паллада» — в острие. «Полтава» — правый фланг. «Севастополь» — левый. «Рафаил-2» и «Князь Таврический» — за мной. Курс — через обломки, вдоль орбиты, в обход. Османы заняты фортами Василькова. Они нас не считают за угрозу. Потому что не ждут.

— А если заметят? — Бирюков.

— Тогда полетели быстрее.

Пять кораблей снялись с координат — тихо, без форсажа, прижимаясь к полю обломков, покрывавшему пространство вокруг планеты. Остовы мёртвых кораблей — русских и османских, сплавленных огнём и вакуумом в причудливые конструкции, — служили маскировкой. «Паллада» шла первой, нащупывая путь, как ледокол во льдах. За ней — четыре вымпела, выдерживающие строй с точностью, которой нельзя было ожидать от побитых калек.

Агриппина Ивановна вела их по дуге — не напрямую, а огибая зону боя с фланга, через сектор, где сенсоры противника были ослеплены помехами от горящих фортов.

Минуты ползли. На тактической карте «Паллады» зона боя пульсировала перемешанными маркерами — красными и зелёными, слипшимися. Там Васильков дрался за свои форты, и его время утекало с каждой погасшей точкой. Хромцова не могла ему помочь напрямую — пять израненных вымпелов ничего не изменили бы в лобовом столкновении с целым флотом. Но она могла ударить туда, где не ждали. Туда, где это будет болеть. А с нижних палуб, приглушённый переборками, поднимался ритмичный стук — металл о металл, мерный, упрямый. Космоморяки, собранные с разбитых кораблей дивизии, проверяли оружие, подгоняли бронескафы. Ермолов строил бойцов у абордажных рукавов, раздавал штурмовые винтовки тем, у кого были только пистолеты, расставлял группы по направлениям прорыва. Он делал это молча, без речей, без призывов, — и его молчание говорило людям больше, чем любые слова. Они видели его лицо — и понимали: капитан идёт с ними. Первым. Как всегда.

Хромцова слышала этот стук — пульс корабля, готовящегося к бою, — и думала о том, что три часа назад по этим же палубам ходили чужие. Янычары в чёрных бронескафах шли от нижних ярусов к верхним, резали обшивку, убивали её моряков, добирались до мостика. Теперь по тем же палубам стояли её люди — и ждали, когда она поведёт их делать то же самое. На чужом корабле.

— Вижу «Баязид», — доложил Забелин, и голос его стал другим — собраннее, жёстче. — Дистанция сорок тысяч. Линкор стоит, маршевые погашены. Рядом — семь вымпелов: три крейсера, два с повреждениями, ремонтные работы. Две галеры на дежурном патрулировании. Ещё два — ремонтные суда.

Семь. Из которых боеспособны — галеры и один крейсер. Остальные — с разобранными бортами, с ремонтными платформами, пристыкованными к корпусам. Тыловая база. Госпиталь. Место, где корабли зализывают раны, не ожидая удара.

— Распределение целей. — Голос Хромцовой — без паузы, без нажима, с тем спокойствием, которое бывает у людей, принявших решение задолго до момента его озвучивания. — Пегов — крейсер, тот, что без ремонтных платформ. Живой. Уничтожить. Бирюков — повреждённые крейсера, оба. Не дать им запустить двигатели. Орлов и Волков — галеры. По одной на каждого.

— А «Баязид»? — спросил Пегов.

— «Баязид» — мой.

Она произнесла это так, как произносят имя должника. Без злости, без бравады. На этом линкоре — человек, чьи янычары три часа назад ломали баррикады на палубах её корабля. И только андроид, вышедший из каюты, и мальчишка-контр-адмирал, явившийся из подпространства, остановили их у последнего порога. Больше никто не придёт. Теперь — она.

— Дистанция двадцать тысяч, — Забелин. — Нас не обнаружили. Сенсоры «Баязида» направлены к зоне боя. Мы в мёртвой зоне.

— Пятнадцать.

— Десять.

— Форсаж, — приказала вице-адмирал. — Всем. Сейчас.

Пять кораблей рванулись вперёд — одновременно, как стая, сорвавшаяся с привязи. Двигатели, выжимающие последнее из повреждённых сопел, бросили клин навстречу османскому тылу. «Паллада» в острие — тяжёлая, с замятым таранным носом и залатанными пробоинами, — и всё равно грозная, потому что за бронёй стояли люди, которым было что вернуть.

Вспышки форсажа — пять белых факелов, внезапных, яростных, прорезавших темноту тыловой зоны, — вывели из строя автоматическую фильтрацию на сенсорном посту «Султана Баязида». Оператор увидел их первым — и на мгновение решил, что это ошибка. Пять маркеров, возникших из ниоткуда на дистанции в восемь тысяч.

— Командующий! — Голос — высокий, сорвавшийся. — Контакт! Пять кораблей! Русские! С кормы, дистанция восемь тысяч, скорость нарастает!

Ясин Бозкурт стоял у кресла — он не сидел в нём уже несколько часов, — и первое, что он почувствовал, было не удивление. Узнавание. Как узнают знакомый почерк, даже не прочитав слов.

Хромцова. Кто же ещё.

Он оставил её без внимания — снял Сахи-Давуда с орбиты, бросил все силы на форты Василькова, — потому что побитые вымпелы 5-ой «ударной» не представляли угрозы. Расчёт говорил: корабли без щитов, экипажей и орудий — величина пренебрежимая. Расчёт был верен. Но расчёт не учитывал упрямство и мстительность вице-адмирала Хромцовой.

— Галерам — наперехват! — приказал адмирал-паша. — Крейсеру — щиты на полную! Боевая тревога!

Но тыловая зона — не строй, и секунд, нужных на разворот, у Бозкурта не было, а у Хромцовой для удара были. Клин вошёл в ремонтную группу, как нож в масло, и всё случилось одновременно: Волков на «Князе Таврическом» ударил ведущую галеру бортовым разрядом в упор — вспышка, потеря хода, горящий корпус остался за кормой, — а Орлов на «Рафаиле-2» не стал стрелять по второй, он вогнал в неё нимидийский форштевень под тупым углом, проломил борт и вышел, оставив рваную пробоину, через которую рвался наружу воздух. Две галеры — двадцать секунд. Бирюков на «Севастополе» работал по повреждённым крейсерам: первый даже не успел убрать ремонтную платформу — бортовой залп сорвал конструкцию взрывом, и крейсер, лишённый брони с правой стороны, погас; второй попытался запустить маршевые — два разряда в кормовые сопла, и он замер с дымящейся кормой.

А Пегов шёл к единственному боеспособному крейсеру — тому, что стоял правее флагмана, с включёнными трансляторами, уже разворачивающему орудия. Крейсер успел дать выстрел — средним калибром — и попал «Полтаве» в правую скулу. Броня, и без того латаная, лопнула, выбросив струю газа. Пегов не отвернул. Он вообще не менял курс с момента, когда лёг на боевой, — шёл прямо, как снаряд, выпущенный из ствола, и в этой прямолинейности было что-то от самого Пегова: без хитрости, без манёвра, лоб в лоб.

«Полтава» — огромная, с обгоревшей надстройкой — надвигалась на крейсер с неумолимостью, от которой у капитана противника, видимо, дрогнули руки, потому что второй разряд пришёл в нос «Полтавы» криво, вскользь, — а третьего не случилось. Таранный нос линкора, покрытый шрамами предыдущих столкновений, вошёл в борт крейсера на уровне машинного отделения. Удар — и крейсер переломился, косо, по линии удара, как ветка, сломанная не до конца. Две половины, соединённые обрывками переборок, разошлись, и «Полтава» прошла между ними, стряхивая с себя чужие обломки.

— Есть! — рявкнул Пегов. — И больше не дёргайся!

Тридцать секунд от первого выстрела. Семь вымпелов вокруг «Баязида» — уничтожены, остановлены или горели. Ремонтные суда, не имевшие ни оружия, ни двигателей для бегства, дрейфовали прочь на маневровых, и никто не стрелял по ним — они были не опасны. Пространство вокруг османского флагмана, минуту назад наполненное тыловой рутиной — мерцанием сварочных дуг, перемигиванием навигационных огней, деловитым снованием платформ, — опустело. Обломки, газовые облака, тёмные силуэты обездвиженных кораблей — и в центре, одинокий, как последний столб рухнувшего здания, — «Султан Баязид».

Щиты линкора приняли первый удар — с «Севастополя», с фланга. Просели на восемь процентов. Второй — с «Полтавы», развернувшейся после тарана. Орлов и Волков, покончив с галерами, подтянулись и добавили бортовыми с двух оставшихся направлений. Пять кораблей били по одному — с четырёх сторон, не давая перетоку компенсировать. Та самая тактика, которую Бозкурт сам применял к фортам час назад, — только развёрнутая на сто восемьдесят градусов.

Адмирал-паша видел, как энергополе его флагмана тает — семьдесят процентов, шестьдесят, пятьдесят. Башни «Баязида» развернулись на «Палладу» — весь огонь в один корабль. Убить флагман — остальные отойдут.

Первый залп главного калибра ушёл в «Палладу» — полный. Энергополе, восстановленное до тридцати процентов за время ремонта, испарилось. Корпус принял следующий удар: нимидийская сталь загудела, прогнулась, но выдержала. Хромцова ощутила это всем телом — тяжёлый, низкий толчок.

— Щиты — в ноль, — доложил капитан Забелин.

— Чувствую. Курс не менять.

«Паллада» шла на «Баязид» — в лоб, без защиты, с голой бронёй, под огнём главного калибра. Линкор адмирала-паши рос в обзорном экране, вытесняя черноту серым металлом. Красивый корабль. Мощный. Гордость Порты. Хромцова смотрела на него и видела не противника — видела дверь. За которой стоял человек, которого она искала.

Второй удар — в нос. Бронеплита лопнула, обнажив внутреннюю переборку. Палубу тряхнуло, и на стенах мостика проступили новые трещины — тонкие, ветвящиеся, как морозные узоры на стекле. Третий — левее, корабль вздрогнул, как от пощёчины. «Паллада» принимала побои и шла.

— Дистанция?

— Два. Полтора. Тысяча.

— Таран.

Не крикнула. Произнесла — негромко, с той абсолютной уверенностью, которая не нуждается в громкости.

— Таранная готовность! — Забелин. — Лонжероны! Закрепиться!

Замятый нос «Паллады» — изуродованный, прошедший через несколько столкновений за этот бой, с ободранной нимидийской накладкой, — нацелился в левый борт «Баязида». В место, где орудийная башня сочленялась с корпусом: узел прочности, но и узел уязвимости. Хромцова выбрала точку удара не наугад — она знала устройство линкоров этого класса, изучала их годами. Знала, где толще броня, где тоньше сочленения, где проходят силовые шпангоуты, а где — пустота между переборками, в которую можно вломиться, если бить правильно.

Ещё один залп — в лоб, в носовую пробоину. «Палладу» швырнуло, но это было неважно. На экране — корпус «Баязида», заполняющий поле зрения целиком. Полумесяцы. Заклёпки. Амбразуры, плюющие огнём.

Удар.

Не такой, как бывает, когда сталкиваются корабли на скорости, — тот рвёт, выбивает, бросает. Этот был другим: тяжёлым, вминающим, давящим — как кулак, вбитый в живот. «Паллада» не врезалась в «Баязид» — она вошла в него, продавливая обшивку, вдавливая чужую броню внутрь. Палуба накренилась — не рывком, а медленно, тягуче, как палуба корабля, севшего на мель. Оператор связи вылетел из кресла. Хромцова удержалась — за поручень, обеими руками, — и через секунду, когда мир перестал крениться, увидела на экране то, что хотела: таранный нос «Паллады», вошедший в борт «Баязида». Башня, перекосившаяся от удара. Металл, вмятый внутрь.

— Захваты, — приказала она. — Магнитные. Все. Намертво чтобы сцепили.

Стальные тросы выстрелили — четыре с левого борта, два с носа — и впились в изуродованный борт османского флагмана. Натянулись, притягивая «Палладу» к «Баязиду». Два линкора, сцепленные тараном и тросами, замерли в пустоте — борт к борту, как борцы, вцепившиеся друг в друга мёртвой хваткой.

Агриппина Ивановна выпрямилась. Сняла с пояса именную саблю. Активировала клинок. Голубой плазменный свет залил мостик, выхватив из полутьмы лицо, на котором не осталось ни усталости, ни должности — только цель.

— Ермолов, — вызвала она.

— Здесь, госпожа вице-адмирал. — Голос капитана — хриплый, живой. Ермолов стоял на нижней палубе, у абордажных рукавов, среди двух сотен космоморяков в «ратниках». Люди, которых она собрала. Которые ждали этого момента с той секунды, когда последний янычар покинул палубы «Паллады».

— Начинайте, капитан. Я иду за вами.

— Госпожа вице-адмирал, вам не следует…

— Ермолов. — Голос, от которого замолкали адмиралы и курсанты с равной скоростью. — Это мой бой. Не спорьте.

Пауза. Секунда.

— Есть. Штурмовые группы — к рукавам!

…Гул лазерных резаков, вгрызающихся в обшивку «Баязида», через микрофоны камер поднялся от нижних палуб — и прошёл через три яруса, через стальную плоть обоих линкоров, сквозь переборки и палубные настилы, — пока не достиг мостика, где его услышал Ясин Бозкурт. Адмирал-паша знал этот звук. Ритмичный, вгрызающийся. Кто-то прорезал путь на его корабль.

Бозкурт стоял посреди мостика — в чёрном бронескафандре без знаков различия, с ятаганом на поясе. На его лице не было страха. Было узнавание: противник сделал ход, которого он не предвидел. Женщина, которую он списал со счёта, пришла на его корабль с его же приёмом. Собственная ошибка, чёткая, как отражение в зеркале.

— Сколько у нас людей? — спросил он Озтюрка.

— Личная охрана — тридцать бойцов. Экипаж — четыреста, с лёгким вооружением.

— Против?

— Если она собрала экипажи со своих кораблей…

— Она собрала.

Бозкурт не сомневался. Он расставил людей лично, пальцем по схеме корабля, — баррикады на подступах к мостику, охрану на все направления, — как делал это десятилетиями на чужих палубах. Только теперь палуба была своя. Впервые за много лет — оборона, а не штурм. Он ощутил это как неправильно надетую перчатку — функция та же, а ладони не по себе.

Озтюрк встал рядом с выражением лица, ясным и пустым одновременно. Тридцать бойцов личной охраны заняли коридор.

Гул резаков нарастал. Ближе. Громче. Воздух на мостике стал суше, горячее. Запах раскалённого металла — горький, едкий — просочился сквозь ярусы, и Бозкурт вдохнул его привычно, не поморщившись. Этот запах был с ним всю жизнь. Только раньше он означал чужие двери, чужие коридоры, чужие корабли. Теперь кто-то шёл к его дверям.

— Бозкурт, — голос Хромцовой прорвался по аварийной частоте — по той самой, по которой он три часа назад предлагал Ермолову сложить оружие. — Я иду за тобой.

Три слова. Ровных. С той силой, которую адмирал-паша знал лучше всего на свете, — потому что сам говорил так же. Всю жизнь.

Бозкурт снял ятаган с пояса. Активировал клинок — белая плазменная кромка осветила мостик. Посмотрел на Озтюрка. Тот кивнул.

На нижней палубе «Султана Баязида» лопнула обшивка. Круг раскалённого металла — вишнёвый, яркий — провалился внутрь, и в проём, сквозь дым и жар, хлынули первые фигуры в «ратниках» с голубыми огнями плазменных штыков…