Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: спорная территория.

Точка пространства: орбита столичной планеты Новая Москва-3.

Дата: 18 августа 2215 года.

Адмирал Рейс стоял у обзорного экрана «Барбарос Хайреддина» и считал батареи.

Семнадцать. Он пересчитал дважды, потому что человек его ремесла не доверяет числам, полученным в запале. Семнадцать бронированных шаров, висящих в пустоте поодиночке — без тросов, без связи, без единого мерцания защитного поля. Минуту назад они были крепостью, сожравшей двадцать кораблей его соотечественников. Сейчас — горстью разрозненных стволов, каждый из которых опасен, но ни один не прикрыт соседом.

Адмирал знал цену этой разнице. Пока укрепления связаны в контур, удар по одному распределяется на все. Разорви связь — и крепость рассыпается на отдельные камни. Камни крепкие. Но крепость, обращённая в груду камней, — вопрос времени, не принципа.

Русский контр-адмирал сделал это сам. Разорвал контур собственными руками — блестящий ход и последний, потому что повторить его нельзя, а расплата наступит через считаные минуты. Рейс собирался стать этой расплатой.

— Дивизия готова, — доложил его капитан Ибрагим, невысокий, плотный, с ожоговыми рубцами на лице ещё с Тарса. — Двадцать три вымпела на ходу. Остальные — на буксире.

— Построение?

— Широкий фронт, как вы приказали. Интервал — две тысячи. Каждое звено — на свою цель.

Рейс кивнул. Он разбил дивизию на штурмовые связки по три корабля: два — подавление, один — сближение и захват. Или уничтожение — в зависимости от того, как быстро замолчит орудие. Метод был прост, как всё, чему учил его когда-то Дерьяоглу: не фехтуй с врагом — дави его.

Дерьяоглу.

Рейс не позволил себе задержаться на этом имени. Не сейчас. Сейчас оно лежало в той области сознания, где хранились вещи, которые он не мог себе позволить чувствовать до конца боя. После — да. После он закроет дверь каюты, нальёт на два пальца раки и вспомнит человека, который тридцать лет назад, на учебном полигоне у Стамбула-прайм, поставил молодого капудана Хакана Рейса командовать абордажной группой и сказал: «Если твои люди идут за тобой в дыру — ты командир. Если ты идёшь за ними — ты покойник». Дерьяоглу шёл впереди. Всегда. И поэтому его «Мескени-гази» оказался в самом центре ловушки, которую русский мальчишка захлопнул.

— Гелен подтверждает готовность, — произнёс Ибрагим. — Сахи-Давуд замыкает с юга. Итого — семьдесят два вымпела в строю. Остальные латают раны.

Арифметика, которую адмирал понимал лучше любой поэзии.

— Начинаем, — сказал он.

И «Барбарос Хайреддин» двинулся вперёд — тяжело, уверенно, без форсажа, — ведя за собой двадцать три вымпела, шедших широким фронтом в сторону тёмных сфер, висящих в пустоте, как гигантские ядра, забытые канониром…

На тактической карте «Афины» я увидел это за мгновение до первого залпа: красные маркеры — все, одновременно — пришли в движение. Три дивизии, широким охватом, растягиваясь, как невод. Каждая связка нацеливалась на свою батарею — я видел это по траекториям: они шли не к центру, а к периметру. К моим фортам. Не на прорыв — на охоту. Методичную, спокойную, по одному.

— Началось, — произнёс кавторанг Жила.

Слова кончились.

— Пападакис. Они идут на батареи. Каждую хотят сцапать поодиночке. Передай командирам — пусть бьют по ближайшим.

— Я вижу, — голос Айка, лишённый каких-либо обертонов. Так звучит инструмент, из которого извлекли все ноты, кроме одной. — Командиры фортов знают.

Куда делся тот весельчак и неврастеник Айк Пападакис⁈

— «Дерпт», «Рафаил» — к периметру, — приказал я. — Прикрывать батареи. Если противник пристыковался — бить ему в борт, отрывать.

— Есть, — коротко Краснов.

— Принято, — отозвался Сомов.

Два вымпела против семидесяти. Я посылал их не побеждать — задерживать. Каждая секунда, выигранная для форта, — ещё один залп из ствола, способного разнести крейсер. Секунды складываются в минуты, минуты — в потери, а потери — единственный язык, который противник понимал сегодня.

«Решительный» — последний эсминец, избитый, с обгоревшим бортом — тоже рванулся к периметру. Командир не спрашивал разрешения. Просто пошёл. Я не стал останавливать.

Первая связка подошла к батарее номер три — северо-восточный край периметра. Два крейсера открыли огонь одновременно, средним калибром. Заряды легли в нимидийскую обшивку и высекли из неё снопы белых искр, расцветших в темноте. Броня держала. Орудие ответило — один выстрел, и ведущий крейсер, не успевший уклониться, потерял часть носового поля. Половина энергии — за один залп. Крейсер отвалил вправо, подставляя свежий бортовой щит.

Но третий корабль связки уже обходил укрепление с тыла. Со стороны, где не было ствола. Одно орудие — одно направление. Развернуть шар маневровыми — минута. У османа — пятнадцать секунд.

Два залпа и две гиперракеты, выпущенные в упор, ударили в обшивку рядом с генератором, питавшим ствол. Взрывы — четыре последовательных вспышки — вырвали куски брони, обнажив проводку и кабели. Орудие дёрнулось — и замолчало.

— Третья — молчит, — доложил Пападакис. Каждое слово — как удар заступа о мёрзлую землю.

Шестнадцать.

И пока третья ещё дымилась, на противоположном краю периметра четырнадцатая решила дорого продать свою жизнь. Расчёт майора Демидова развернул орудие к приближающемуся звену Сахи-Давуда и ударил. Ведущая галера приняла заряд в лоб — энергополе выдержало, просев до сорока процентов. Второй залп — в тот же сектор. Поле вспыхнуло и погасло. Третий — в голый нос. Галера переломилась, и обломки закрутились, разбрасывая осколки, искрившие в свете далёкого солнца.

— Четырнадцатая жива! — в голосе Пападакиса что-то вспыхнуло: не радость — звериный оскал. — Молодцы, парни…

А Краснов на «Дерпте» уже был в восточном секторе — злой, отчаянный, бросающийся на каждый корабль, приближавшийся к укреплениям. Попал галере в борт — та отвалила. Ударил крейсер Гелена в корму — тот огрызнулся, развернулся, — и «Дерпт» нырнул за ближайший бронированный шар, пропуская ответный залп над собой, выскочил с другой стороны, снова ударил. Карусель, в которой один корабль оттягивал на себя четверых, — и каждая минута этой карусели дарила батареям восточного сектора ещё по залпу. На другом конце периметра капитан Сомов на «Рафаиле» работал грубее: форштевень врезался в борт галеры, прилипшей магнитными захватами к обшивке двенадцатой, — сорвал её и отшвырнул. Батарея продолжила стрелять. Но к «Рафаилу» развернулись два крейсера Сахи-Давуда, и Сомову пришлось уходить — огрызаясь кормовыми, с дымным шлейфом из пробитого левого борта.

Между этими двумя — между «Дерптом» на востоке и «Рафаилом» на юге — укрепления гибли, и обратный отсчёт Айка Пападакиса стучал метрономом, отмеряя темп этого умирания.

Демидов продолжал стрелять. Второй крейсер звена получил залп в борт, потерял ход, закрутился. Но галера обошла с тыла и ударила носом… К обшивке прилипли захваты десантного шаттла, и штурмовая группа полезла внутрь. Полный хаос…

Седьмая — мёртвый шар, потерявший переток ещё в прошлом бою, — сдалась без выстрела. Галера подошла, пристыковалась к технологическому люку, и через три минуты на аварийной частоте прозвучало: экипаж — всего двенадцать человек. Сдались. Орудие — повреждено, но восстанавливаемо.

Восстанавливаемо. Я зацепился за это слово, и холодное понимание опустилось на дно сознания: они не уничтожали мои форты. Они их забирали. Ракеты шли точечно — в генераторы, в кабельные шахты, во всё, что лишало ствол энергии, не разрушая его. Хирургическая работа, а не бойня.

Где-то на мостике командующего вражеской дивизией кто-то отдал приказ беречь мои батареи. Рейс — скорее всего Рейс, — и в этом приказе читалась не жадность, а расчёт: каждое укрепление, вернувшееся в строй под османским флагом, — аргумент, который положат на стол перед султаном.

— Двенадцать, — считал Пападакис. — Одиннадцать…

Десятая — ракетный залп выжег генератор, орудие замолчало, расчёт покинул укрепление в спасательных капсулах: шесть белых точек, вылетевших из технологических люков и уплывших в темноту. Я проводил их взглядом на экране — шесть крохотных огоньков, удаляющихся от бронированного шара, который был их домом и крепостью, а стал чужой добычей.

— «Решительный» — к десятой, подобрать капсулы! — приказал я.

Эсминец рванулся туда, отчаянно маневрируя среди вражеских кораблей, — и маленький зелёный маркер петлял между красными, подставляясь под огонь ради шести белых точек, которые без него умрут от удушья через двенадцать часов. Он успел. Подобрал четыре капсулы из шести — две ушли слишком далеко, в зону, контролируемую крейсерами Гелена.

Но на обратном пути три корабля Сахи-Давуда перекрыли ему дорогу.

«Решительный» — последний эсминец моей эскадры — принял бой, которого не мог выиграть. Залп — в ведущий. Попадание, искры на щите. Ответный — с трёх направлений. Энергополе стекло за полминуты. Обшивка — за следующие двадцать секунд. Маркер на экране сменил зелёный на жёлтый, жёлтый — на тусклый, мерцающий, и погас. Без вспышки. Без взрыва. Эсминец умер тихо — как угли, которым нечем гореть. Девяносто человек экипажа. Плюс те, кого подобрали из капсул. Я не знал точно сколько. Это было невыносимо — не знать.

— Десять… — голос Пападакиса продолжал отсчёт, и этот счёт стал единственной осью, вокруг которой вращался бой.

Двадцатая — держалась дольше прочих. Орудие вращалось на маневровых, подставляя ствол то одному, то другому противнику; Пападакис комментировал её бой негромко, сквозь зубы, с яростной гордостью, пока связка из крейсера и двух галер не навалилась с трёх сторон и не развалили обшивку своими носами. Двадцатая успела покалечить два корабля, прежде чем генератор отключился.

Двадцать первая — взорвалась. Изнутри. Боеукладка. Перегрев. Или… Я отвёл взгляд от экрана. Не хотел думать об этом.

— Семь… — считал Пападакис. — Шесть…

Карусель «Дерпта» длилась восемь минут, и за эти восемь минут Краснов спас жизнь двум расчётам фортов, оттянув на себя четыре вражеских вымпела. Но на девятой минуте тройка, вцепившаяся ему в хвост, зажала крейсер в клещи. Связь оборвалась на полуслове:

— … уклоняюсь… двое на хвосте… правый борт… — треск, пустота.

На экране маркер «Дерпта» замедлился, потеряв чёткость. Попадание в маневровые. Крейсер, лишённый манёвра, — мишень. Три захвата — один за другим — пригвоздили его к месту. Краснов ещё стрелял из бортовых, когда галера начала стыковку.

Я на время отключил канал. Ничем не мог помочь. Ничем — кроме того, чтобы запомнить. Потом, если будет «потом», я запишу: капитан Краснов, «Дерпт», восемь минут, четыре корабля на себя. Восемь минут — маленькая вечность.

Между этими потерями — «Гангут» Белозёрова, неподвижный, с единственной работающей башней, — развернул ствол и стрелял. Медленно, точно, с двадцатисекундным интервалом, который казался вечностью. Попал в крейсер — по правому борту. Щит просел. Следующий залп — туда же. Просел ещё. Но второй крейсер звена уже подходил с кормы, и через минуту первый магнитный захват впился в обшивку «Гангута», и линкор вздрогнул — мелко, утробно.

— Белозёров, — вызвал я.

— Знаю, — ответил он. Без паники, без горечи. — Не впервой. Готовлю людей.

На «Норд Адлере» — то же самое: Мещеряков, стрелявший из оставшихся башен, отбил первый подход — одним залпом снёс галере нос. Но две следующие подошли с флангов, и захваты, один за другим, прилипли к бортам линкора. Мещеряков попытался навести башни на основания тросов — но главный калибр по такой цели не наведёшь: слишком близко, слишком мелко. Стволы прошли над нитями, не задев.

— Связан, — коротко доложил он. — Стыковка через минуту.

Два дредноута — обездвиженных, скованных, — готовились к абордажу. На их мостиках — два капитана, принимавших одно и то же решение: вооружить экипаж и встретить.

«2525-й» Пападакиса стоял у южной батареи, прикрывая её огнём, когда к нему подошли. Две галеры — быстрые, прижимающиеся к обшивке бронированного шара, используя его массу как заслон от орудия. Пападакис развернул корабль, ударил по ведущей — попал, содрал ей обшивку с левого борта, — но вторая нырнула снизу и выпустила трос. Он впился в днище «2525-го» и натянулся. Корабль дёрнулся — как нога, за которую ухватились.

— Аякс!

— Ух, — голос Пападакиса — сквозь зубы, с рычащим призвуком. — Второй идёт. Стреляю.

Он стрелял — но галера вертелась под днищем, прикрываясь его собственным корпусом, и заряды уходили мимо. Второй трос — с правого борта. Крейсер Сахи-Давуда подошёл сзади и выпустил третий. «2525-й» дёрнулся, взвыл маршевыми — тяга протащила связку на несколько сотен метров, но четвёртый захват, впившийся в корму, остановил движение окончательно.

— Стою, — сказал Пападакис. Голос — без единой ноты. — Стреляю по всему, что вижу, но не могу даже дёрнуться.

— Четыре… три… — уже не Пападакис считал батареи: я считал сам, глядя на карту, и числа, догоравшие на ней, были моими.

Оставалось моё звено.

Связка подходила с севера. Два крейсера Рейса шли фронтом — ровно, не ускоряясь, с трансляторами на полной мощности. За ними — галера, набитая десантом. Классическая схема: крейсера подавляют, галера стыкуется.

— Лейтенант Зотов, — приказал я. — Огонь по ведущему.

Бортовые «Афины» дали залп — три орудия среднего калибра, всё, что осталось. Заряды легли в лобовой щит ведущего крейсера — и мерцание энергополя даже не дрогнуло. Свежий корабль. Полные трансляторы. Мои три средних ствола для него — укус.

— Продолжать.

Зотов продолжал. Залп. Ещё. И ещё. Щит ведущего медленно — так медленно, что казалось, мне мерещится, — просаживался. Девяносто. Восемьдесят пять. Восемьдесят. На расстоянии, которое сокращалось с каждым ударом сердца, эта скорость не имела значения.

И они не стреляли в ответ. Вообще. Шли молча, с погашенными орудиями, не тратя энергию на огонь. Им не нужно было уничтожать — нужно было остановить. Молчание, которое было красноречивее любого залпа.

— Маневровые — лево на борт. Уходим.

«Афина» рванулась влево — тяжело, с натугой. Обшивка отозвалась стоном, который прошёл через палубу, через подошвы, через зубы. Крейсера скорректировали курс. Они были быстрее — свежие двигатели, неповреждённый корпус, полные баки. Я уходил, и расстояние не сокращалось — но и не росло.

— Галера обходит справа, — доложил Жила.

Я видел. Пока крейсера держали курс, галера — лёгкая, юркая — заходила с правого борта. С правого, где у «Афины» молчали орудия: крепления деформировались при таране «Мескени-гази». Безоружный фланг. Галера шла именно туда — и я не мог ни развернуться, ни уклониться, потому что поворот подставил бы корму двум крейсерам.

Первый захват ударил в обшивку «Афины».

Не лязг — глухой, вязкий удар, как будто к борту приложили раскалённый утюг. Электромагнит впился в металл, и через корпус прошла дрожь — тонкая, мерзкая, ощущавшаяся не ступнями, а позвоночником. Нечто прицепилось к моему кораблю. Нечто цепкое, жадное.

— Захват с правого борта! — крикнул Аристарх Петрович.

Второй. По левому. Сдвоенный рывок — «Афина» дёрнулась, маршевые взвыли, — но два корабля, впившиеся тросами, держали, и вместо хода «Афина» начала вращаться, закручиваясь между двумя точками крепления. Зотов развернул уцелевшие стволы — попытался достать натянутую нить. Заряд ушёл в пустоту. Ещё один — мимо. Цель слишком мелкая, слишком близко.

Я ударил кулаком по панели. Бесполезный рефлекс.

— Маршевые — стоп. Бесполезно.

Двигатели замолчали. «Афина» замерла — связанная, между крейсером слева и галерой справа. Тишина, наступившая, когда корабль перестал бороться, была хуже любого залпа. Гул систем жизнеобеспечения, тихий треск остывающей обшивки. И собственное дыхание — слишком громкое.

— Аякс.

— Слушаю.

— Батареи?

— Четыре. — Пауза. — Нет. Три.

Три ствола из двадцати пяти. Ещё огрызающихся. Через минуты — ни одного.

На обзорном экране — там, где кончалась рябь перегоревших пикселей, — я видел серый борт пристыкованного крейсера. Османские полумесяцы. Красные огни навигации, мерно мигающие в темноте. И — движение. На сканерах на борту чужого корабля мелькали тени. Штурмовики, занимающие позиции у абордажных рукавов.

Готовящиеся к визиту на ко мне «Афину».

Тот же экран — но другая сторона. На мостике «Барбарос Хайреддина» Рейс видел ту же неподвижность, к которой вёл последние полчаса, — но снаружи, с той стороны паутины. Русские корабли, застывшие в стальных нитях, облепленные его крейсерами и галерами. Маркер «Афины» — неподвижный. Рядом — крейсер «2525-й», столь же неподвижный. Два линкора, связанных по рукам. Батареи — три, две, последняя вспышка…

— Последняя замолчала, — доложил Ибрагим.

Ноль.

Рейс помолчал. Одну секунду. Две. Он смотрел на поле боя — на тёмные шары, облепленные его кораблями; на замершие русские вымпелы; на обломки, медленно дрейфующие в пространстве, — и не мог не думать о Дерьяоглу. Не хотел — но не мог.

Ты доволен, учитель? Мы дожали. Мы взяли то, что ты начал брать.

Вслух он сказал другое:

— Штурмовые группы — начать высадку. На всех захваченных кораблях. Одновременно.

— На «Афине» — тоже? — уточнил Ибрагим.

— На «Афине» — в первую очередь. — Рейс выпрямился. — Их адмирал — там. Я хочу этот корабль. И я хочу лично увидеть этого человека.

В голосе не было ярости. Рейс не позволял себе ярость — она мешала точности. Но Ибрагим, служивший с ним двенадцать лет, услышал то, что стояло за ровным тоном: долг. Не перед султаном, не перед империей — перед человеком, чьё имя он произнесёт вслух только тогда, когда русский адмирал будет у него на мостике. Живым…

…Тяжёлая, ритмичная дрожь стыковки прошла через корпус «Афины», и я почувствовал, как мой корабль принимает на себя вес абордажного рукава. Второй — с кормы. Лязг магнитных креплений, глухой скрежет — звук, от которого свело зубы.

— Господин контр-адмирал, — Жила стоял рядом. Прямой, с тёмными кругами под глазами. Голос — выдержанный. Тот голос, которым Аристарх Петрович разговаривал, когда все варианты перебраны и выбирать не из чего. — Абордажный рукав — левый борт. Второй — корма. Резаки через три-четыре минуты.

Я посмотрел на него. На Зотова, застывшего у пульта с выражением человека, осознавшего, что его работа окончена, — орудия бесполезны в рукопашной. На Деревянко — двадцать два года, со сломанной гарнитурой, прижатой к уху. На штурмана, сидевшего неподвижно — навигация не требовалась, нам было некуда лететь.

— Аристарх Петрович, — сказал я. — Абордажная тревога. Раздать оружие всем, кто может его держать. Баррикады — на подходах к мостику.

Жила кивнул. И отдал приказ.

Сигнал прошёл по «Афине» — резкий, прерывистый, бьющий по нервам. Тот самый сигнал, после которого война перестаёт быть делом экранов и маркеров и становится тем, чем была всегда, — делом рук, клинков и людей, стоящих друг напротив друга в тесноте коридоров…