Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: спорная территория.

Точка пространства: орбита столичной планеты Новая Москва-3.

Дата: 18 августа 2215 года.

Красные маркеры не уходили — они перетекали.

Я видел, как потрёпанные дивизии Гелена и Рейса, вместо того чтобы оттянуться на перегруппировку, расходятся шире — раздвигаясь дугами, растягиваясь, занимая позиции вокруг сферы. А с севера, из той части пространства, где до этой минуты стоял неподвижно и тревожно, двинулся Дерьяоглу — разворачивающийся в ударный строй. «Мескени-гази» в острие, крейсера эшелоном, галеры на флангах — и за корпусами тяжёлых линкоров, используя их как живые щиты. С юга набирал ход четвёртый ордер — тридцать кораблей, снявшихся с орбиты.

— Сахи-Давуд идёт от планеты, — произнёс Жила, провожая взглядом южные маркеры, набиравшие скорость. — К нам.

Я кивнул. Бозкурт решил, что побитые корабли Хромцовой на орбите — допустимый риск. Что единственное, что сейчас имеет значение, — двадцать пять крепостей, которые нужно вскрыть прежде, чем я найду ответ. Что было в секторе, где между остовами погибших кораблей, прятались остатки эскадры Агриппины Ивановны меня сейчас не интересовало. Я видел только то, что шло на меня: четыре строя, с четырёх направлений, одновременно.

Самое скверное, что могло бы быть.

— Аякс, — вызвал я. — Что скажешь?

— Сам считай, Александр Иванович, — Пападакис ответил жёстко, без пауз. — Их теперь в два раза больше. Перебрасывать нечего — руки заняты. Минут двадцать — тридцать. Если найдут слабые точки и пробьются — хана.

— Внимание всем. — Я переключился на общий канал. — Противник идёт всеми силами. Корабли эскадры — к зазорам между укреплениями, стрелять через них по всему, что приближается. Генераторы — форсированный режим.

Приказ ушёл. Генераторы фортов набирали обороты.

Лейтенант Деревянко у терминала связи перекрестился, словно от чистоты его помыслов сейчас зависело всё. Ему было двадцать два. В офицерской каюте он играл на виолончели: я однажды слышал, как он напевал Баха у кофейного автомата, и спросил. Сейчас Деревянко не напевал, а шептал молитву. Никто на мостике не издавал лишних звуков. Зотов, артиллерийский оператор, методично вводил поправки. Штурман сидел неподвижно, сложив руки на коленях, — навигация не требовалась, мы стояли, нам было некуда идти.

Они ждали — с напряжённой неподвижностью людей, привыкших действовать и вынужденных смотреть.

На тактической карте четыре строя надвигались на наш гуляй-город и это выглядело так, будто четыре стены сдвигаются на стеклянный шар.

— Расстояние позволяет, господин контр-адмирал, — доложил Жила.

— Аякс. Работай.

Крепости открыли огонь — и разница с первым боем обнажилась мгновенно — заряды ложились тоньше и слабее. Головные корабли Дерьяоглу, приняв первый удар, не рассыпались — выстояли. Щиты вспыхнули, ослабли, но удержались, и строй продолжил движение. «Мескени-гази» принял два концентрированных удара в носовой сектор — поле просело до шестидесяти, но не рухнуло: крейсер рядом с ним подставил борт, оттянув на себя часть огня.

Не как при Смоленске. Не как полчаса назад. По-другому.

Гелен, битый и оттого поумневший, рассредоточил ордер — его корабли шли широко, не давая бить в плотную группу. Рейс маневрировал парами: один подставлял борт, второй скользил за его тенью, сокращая расстояние. Сахи-Давуд вёл с юга нерасстрелянные вымпелы, принимая разряды на «Решадие 2», — и линкор держал. Османы палили из всех стволов…

Генераторы надрывались, с провалами — как пульс человека, поднимающегося по лестнице, которая не кончается. Перетоки шли во все стороны одновременно, энергия металась по контуру, латая ослабленные участки гуляй-города.

— Северный сектор — мощность падает, — доложил Пападакис. — Впервые за оба боя переток не компенсирует. Гадёныши давят грамотно: чередуют удары, не дают генераторам стабилизироваться и передохнуть.

— Крейсера с ракетами, — сказал я. — Приоритетные цели.

Пападакис помедлил — полсекунды, вечность по его меркам:

— У меня шесть позиций на секторе, каждая держит пять кораблей. Сниму хоть одну — образуется дыра, и в неё войдут линкоры.

— «Гангут» и «Дерпт» — на крейсера. Укрепления продолжают работать по ордерам.

— Принято.

Белозёров развернул «Гангут» к интервалу восточного сектора и открыл огонь. Лёгкий крейсер Дерьяоглу шёл в тени линкора, прикрываясь его корпусом: линкор принимал разряды на себя, а крейсер за его спиной сокращал расстояние. Краснов на «Дерпте» бил по линкору-прикрытию, пытаясь содрать щиты и обнажить того, кто прятался за ним, — но линкор, нетронутый до этого боя, с полными трансляторами, держал. «Дерпт» молотил по нему — залп за залпом, — и щиты медленно, неохотно, по одному проценту, сползали вниз. Медленнее, чем расстояние до рубежа пуска.

— Прикрыть те корабли, на которых у нас есть ракеты, — голос Рейса в перехваченном османском эфире: полусекундная задержка дешифровки. — «Барбарос» выдержит. Главное — довести…

…На расстоянии трехсот пятидесяти тысяч километров от этих залпов другой человек слушал ту же арифметику — но читал её иначе. Бозкурт стоял у тактической карты «Султана Баязида», и цифры рассказывали ему то, чего не мог видеть никто внутри сферы: гуляй-город русских на пределе. Плотность огня по секторам, время между разрядами, амплитуда колебаний защитного поля — всё указывало на одно. Пульсация на стыках секторов слабела. Четыре кулака делали то, чего не смогли два: они держали все руки занятыми, не давая ни одной крепости помочь соседней.

— Гелен запрашивает атаку ракетами, — доложил Озтюрк.

— Нет, — Бозкурт не повернул головы. — Сначала максимальное сближение — потом. Сейчас — давление. Ракетные крейсера довести до рубежа. Дерьяоглу — первый.

Озтюрк передал. Бозкурт не торопился. Торопливость — болезнь молодых командиров, путающих скорость с решительностью. Стена слабела с каждым залпом, и ракеты приближались к рубежу, и всё, что от него требовалось, — не мешать процессу. Не ломать ритм. Дать арифметике сделать своё дело.

Он подумал о тех, кто горел за стеной, — о своих, чьи корабли принимали огонь крепостей. Гелен потерял ещё два вымпела — маркеры мигнули и погасли, и где-то внутри этих погасших маркеров были люди, которых Бозкурт знал, чьи имена встанут в списках, чьи семьи получат уведомления с гербом и подписью адмирала-паши. Его подписью. Один из вымпелов — крейсер «Эдирне», капитан которого вчера докладывал ему лично, стоя навытяжку, — двадцатишестилетний лейтенант, с жёлтой бусиной на браслете, которую турецкие космоморяки носят «на удачу». Бусина не помогла.

Бозкурт отложил это — в ту часть сознания, которая предъявит счёт ночью, в тишине, когда бой уже не будет оправданием.

— Северный сектор — ниже шестидесяти, — доложил Озтюрк, и его пальцы дрогнули на краю стола. — Рубеж пуска — через минуту.

— Хорошо, — сказал Бозкурт.

Это «хорошо» не содержало радости. Только подтверждение: механизм работает. Капкан закрывается. Ещё немного — и ракеты найдут трансляторы, и стена перестанет быть стеной. И то, что адмирал-паша видел на экране как колебание цифр, на мостике «Афины» ощущалось иначе — скрежетом переборок, привкусом озона, тревожными скачками индикаторов на пульте Пападакиса…

«Гангут» стрелял через интервал восточного сектора — и получил ответ.

Три крейсера Гелена, воспользовавшихся тем, что батареи были перегружены, вышли на прямую наводку и ударили по линкору одновременно. Первый разряд — в правый борт, в район машинного. Щиты «Гангута», и без того ослабленные, погасли, обнажив корпус. Второй — в то же место. Переборка кормового машинного лопнула, и Белозёров услышал: глухой, утробный звук, после которого палуба под ногами провалилась на сантиметр и вернулась.

— «Гангут» — пробоина! — связист, молодой, сорвавшийся.

Белозёров — сквозь грохот:

— Лёша — прикрой, ухожу вглубь.

Капитан Краснов развернул «Дерпт», подставив борт между «Гангутом» и тройкой крейсеров. Двадцать восемь лет, второй год в должности — и делал то, чему учат на первом курсе: прикрыть товарища, даже если для этого нужно подставиться самому. «Дерпт» вздрогнул — попадание в носовой сектор, — но выдержал. Краснов не ответил по связи. Вместо ответа — три залпа подряд, наведённых вручную, в головной крейсер Гелена. Не уничтожил — задержал.

Израненный «Гангут» отползал вглубь сферы, волоча газовый шлейф из пробитого борта. А в просвет, через который он стрелял, уже входили корабли Гелена — два крейсера и галера, протиснувшиеся в ослабленный участок.

Но это были цветочки. Потому, как через несколько секунд Ясин Бозкурт отдал команду на общий ракетный залп…

Гиперракеты, запущенные крейсерами и линкорами адмиралаа Дерьяоглу с рубежа в пять тысяч, прошли сквозь поле на стыке секторов и ударили в трансляторы ближайших фортов Шанс — один из десяти. Но Дерьяоглу стрелял не одним крейсером: четыре корабля дали залп веером, несколько десятков ракет — и дюжина из них нашла цель.

Один из фортов вздрогнул — больше не от попадания, а от разрыва в энергетической сети. Переток, шедший через седьмое укрепление к соседним, оборвался, и отдача ударила в генераторы, работавшие в форсированном режиме — на пределе, без запаса, без права на скачок. Свет погас. Три секунды. Пять. И когда вспыхнуло аварийное красное, экран показал то, от чего все мы перестали дышать.

Зелёная точка, горевшая ровно, как все остальные, — потухла. Поле погашено. Крепость осталась стоять, орудие продолжало стрелять, но без перетока, без помощи — бронированный шар, отрезанный от организма.

— Седьмая — минус, — кричал в эфире Пападакис. — Мощность гуляй-города падает. Начинаю переток…

Дерьяоглу увидел его раньше, чем Пападакис договорил. На его экранах рябь в одном участке сферы исчезла, и в стене открылась чёрная прореха.

— В пролом! — гортанный, звенящий крик в перехваченном эфире. — Все, кто может — в пролом!

Строй рванулся вперёд. «Мескени-гази» — первым, принимая на избитые щиты огонь соседних крепостей, пытавшихся закрыть дыру. За ним — крейсера, протискивавшиеся внутрь, как вода в трещину плотины. Батареи по бокам развернули огонь, пытаясь отсечь, — но ценой ослабления соседних участков.

Потеря одного звена тянула за собой ослабление всей цепи. Я это знал теоретически — сейчас видел, как теория превращается в катастрофу.

— Перебросил две позиции на пролом, — доложил Пападакис. — Но на востоке — четыре точки против тридцати.

— Держи, что можешь и где можешь, Аякс.

— Да, держу я.

Второй общий концентрированный ракетный залп — с запада. Два крейсера Рейса, выскользнувшие из-за «Барбарос Хайреддина», вышли на рубеж и ударили. Ещё одна точка на экране дрогнула — и погасла. Ещё один обрыв в сети. Генераторы взвыли тоном выше, на грани перегрузки. Двадцать три в связке. Второй пролом.

И дальше — лавиной. Южный сектор, шестая позиция — основные и запасные трансляторы повреждёны, крепость пульсировала на схеме, как задыхающийся огонёк, ещё в связке, но едва. Одиннадцатая — потеряна, двадцать два, и цифры шли уже не как доклады, а как показания приборов, уходящих в красное. И в дополнение — удар, но не ракетный: центральный генератор номер два, работавший в форсированном режиме двенадцать минут подряд, выгорел. Просто — выгорел. Перегрузка, скачки от обрывов перетока, форсаж, который я сам приказал, — всё это сложилось в одну точку отказа. Экран мигнул, корпус осел так, будто из-под ног выдернули опору, и Пападакис произнёс то, что я уже видел сам:

— Мощность контура — минус пятнадцать… Нам кабзда!

Это сделал я — мой приказ. Генератор, который мог бы продержаться ещё десять минут в штатном режиме, — сгорел, потому что я загнал его за пределы возможного. Всё-таки у моего гуляй-города был ограниченный оборонный потенциал, я же, окрылённый первыми победами — в системе «Смоленск» и здесь в первый навал слишком уж уверовал в безграничные возможности фортов. Горький привкус собственной самоуверенности ощущался отчётливо.

Но, времени на сожаления не было. Через брешь адмирал Дерьяоглу вводил корабли — уже двенадцать, а за ними подтягивались следующие. Через западный пролом входили крейсера Рейса. С юга Сахи-Давуд вывел вперёд ракетные крейсера — последний залп достал двадцатое укрепление…

Сфера умирала от арифметики. Бозкурт это просчитал раньше меня. И эта разница стоила мне головы.

— Защита — тридцать процентов, — Пападакис. — Пять минут протянем. Может, семь.

В слове «может» — вся разница между «мы продержимся» и «мы трупы».

Бой внутри сферы не был похож ни на что из учебников.

Корабли дрались в пространстве, которое ещё недавно считалось тылом — среди собственных крепостей, стрелявших наружу. «Мескени-гази», прошедший через северо-восточную брешь, развернулся внутри — тяжёлый, с исковерканной бронёй, но с полным боекомплектом, — и двинулся к центру.

«Норд Адлер» встал у него на пути.

Капитан Мещеряков развернул линкор лоб в лоб — борт против борта, на короткой дистанции. Он выбрал единственную тактику, которая имела смысл против линкора тяжелее его собственного: не маневрировать, а стоять. Стать стеной внутри стены. Первый залп «Норд Адлера» — три башни, ближняя дистанция — ударил в изуродованный нос «Мескени-гази». Ответ — мгновенный: четыре башни Дерьяоглу, тяжелее, свежее, — по левому борту «Норд Адлера». Переборка застонала, Мещеряков схватился за поручень, выпрямился — и продолжил стрелять.

— Сомов, слева! — коротко, зло.

— Прикрываю, — Сомов на «Рафаиле» развернулся к двум крейсерам Гелена, вошедшим через восточный пролом и заходившим Мещерякову во фланг. Один — протаранил, содрав броню с борта. Второй — заставил отвернуть. Но к «Рафаилу» уже шёл третий, и Сомов понимал: в ближайшие минуты придётся выбирать — прикрывать Мещерякова или себя.

Я смотрел на них — на все свои корабли, дравшиеся внутри умирающей обороны, — и видел, как мгновения, выцарапанные у неизбежного, складываются в общую копилку, которая пустела быстрее, чем наполнялась. Эсминцы «Решительный» и «Бдительный» метались между нами — маленькие, юркие. «Решительный» ударил носом в борт галеры, проскользнувшей через пролом, — попадание в машинное, галера замерла. «Бдительный» бил по крейсеру, заходившему на «Норд Адлер» с кормы. Не уничтожил — отвлёк. Выигранная секунда. Ещё одна…

Мещеряков и «Мескени-гази» стояли друг против друга — залп в залп, на дистанции, с которой промахнуться невозможно, и выжить, соответственно, тоже. «Норд Адлер» вздрагивал от каждого попадания и снова стрелял, и снова вздрагивал. Обшивка левого борта дымилась. Три башни работали — остальные молчали, выбитые ответным огнём. Мещеряков стрелял тремя. Потом — двумя, когда третья захлебнулась, и рапорт из артиллерийского поста пришёл такой, какой он слышать не хотел: «Башня три — потеря расчёта». Два слова, за которыми — люди, которых он знал по имени.

«Мескени-гази», наконец, дрогнул — развернулся, огрызаясь кормовыми башнями, и обошёл «Норд Адлер» слева, через промежуток между крепостями. Мещеряков попытался развернуться следом — маневровые застонали, корпус начал поворот и встал. Ход потерян. Линкор завис, окутанный дымом и газом, — живой, стреляющий, но неспособный двигаться. Мещеряков бил по «Мескени-гази», уходившему в глубину, — попал, ещё раз, — но линкор Дерьяоглу выдержал и скрылся за корпусом дрейфующей крепости.

— Мещеряков, отходи, — приказал я.

— Куда, Александр Иванович? — без горечи и без упрёка, — просто констатация. Корабль не двигался. Отходить было нечем.

Я не нашёлся что ответить…

На мостике «Султана Баязида» Бозкурт не стесняясь, потирал ладони.

— Флагман, — воскликнул командующий. — Пусть Дерьяоглу добьёт «Афину».

Приказ прошёл сквозь эфир, достиг «Мескени-гази» — и через тридцать секунд, которые понадобились ближайшим линкорам и крейсерам, чтобы обогнуть дрейфующую крепость и лечь на курс, я увидел их на экране. Прямо по носу, дистанция сокращается, орудия разворачиваются. На нас.

Поля выжжены двумя ракетами. Первое прямое попадание — в левый борт, в район оставшихся трансляторов, которые даже не успели перезапустить.

«Афина» содрогнулась — остро, зло, как от удара в лицо. Мостик тряхнуло. Терминал оператора связи разлетелся фонтаном искр, и мичман Деревянко упал с кресла. Осколок пластика вошёл ему в скулу; он зажал рану рукой, кровь потекла сквозь пальцы. Он не издал ни звука. Смотрел на меня снизу вверх, широко раскрытыми глазами, и в этих глазах не было страха — только вопрос, тот единственный вопрос, который двадцатидвухлетний мальчишка задаёт командиру взглядом.

Второе попадание — в тот же борт. Пол выбило из-под ног, я схватился за подлокотник обеими руками — левая, после ранения в «Смоленске», отозвалась такой болью, что потемнело в глазах. Мир мигнул — чёрное, красное, снова чёрное — и вернулся.

Аристарх Петрович Жила — откуда-то сбоку, сквозь звон в ушах:

— Контр-адмирал. Ваши приказания?

Оборона не просто рушилась — её уже не было. Двенадцать — нет, больше — вражеских кораблей были внутри неё. Еще один османский линкор разворачивался для залпа. За разбитым терминалом Деревянко поднимался с пола — одной рукой зажимая лицо, другой нащупывая запасную гарнитуру.

— Пападакиса дай, — прокричал я. Голос не дрогнул. Я сам удивился тому, что голос не дрогнул. — Статус.

Тишина.

— Связи нет, — отозвался кавторанг, поднимаясь после удара с пола.

На тактической карте «Афины» — там, где минуту назад дрожала сфера, — дрожи не было. Двадцать крепостей стояли в пустоте, каждая сама по себе — бронированные шары с орудиями и без поля. Между ними — чёрные промежутки, в которые вливались корабли Бозкурта. Генераторы части их них молчали, поле теряло форму и мощность. Тишина была физической — она ударила по ушам, как удар открытой ладонью, и в этой тишине стало слышно всё: потрескивание обшивки, чьё-то тяжёлое дыхание, далёкий стон раненого на нижней палубе.

И в этой тишине — в мёртвой, невозможной тишине погасшей энергосети — я услышал, как лейтенант Деревянко, с залитым кровью лицом, подключает запасную гарнитуру и произносит в микрофон:

— Связь восстановлена, господин контр-адмирал. Соединяю.

Я посмотрел на него. На кровь, текущую между пальцами. На гарнитуру, зажатую так, будто от неё зависит жизнь — а может, и зависит. Потом — на экран, где красное море заливало то, что осталось от моей крепости.

Двадцать два года. Бах у кофейного автомата.

— Мысли есть по поводу? — в мои наушники ворвался голос Айка.

— Есть, — ответил я.