Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: спорная территория.

Точка пространства: орбита столичной планеты Новая Москва-3.

Дата: 18 августа 2215 года.

Сфера сомкнулась.

Двадцать пять фортов замкнули контур, и на тактическом экране «Афины» мерцание защитного поля, до этого разорванное на сегменты, слилось в ровное, цельное свечение. Мои корабли оказались внутри — укрытые за стеной огня, на которую я ставил всё. Генераторы вышли на рабочий режим, и я почувствовал это раньше, чем Жила доложил: тонкая вибрация прошла через палубу «Афины», будто корабль вздохнул — глубоко, всем корпусом. Мы оказались внутри живого организма — огромного, бронированного, дышащего энергией.

— Готово, — доложил Айк Пападакис с «2525-го». — Все двадцать пять в связке. Генераторы — штатный режим. Мы закрылись, Александр Иванович.

— Закрыться — полдела, Аякс. Вторая половина — не дать себя открыть.

— Это философия. Я — простой вояка.

— Тогда простой вояка передай расчётам — полная готовность. Принцип один: не размазывать. Выбираешь цель — и кладёшь в неё всё, пока от цели не останется воспоминание. При Смоленске мы стреляли по площади. Здесь будем по точкам.

— По точкам так по точкам, — ответил Пападакис. И в его голосе, обычно лёгком и театральном, прозвучало нечто, от чего я понял: Аякс знает, что сейчас от него зависит больше, чем от всех моих кораблей вместе. — Скажи мне только одно: когда подойдут — мне ждать команды или работать самому?

— Огонь — по моей команде. Распределение — на твоё усмотрение. Ты видишь поле лучше, чем я. Я тебе доверяю.

Секунда тишины. Потом — тихо, без обычной бравады:

— Принято.

Жила стоял рядом и молчал — красноречивее любого доклада. Аристарх Петрович смотрел на карту, где четыре красных ордера расположились вокруг нашей сферы. Гелен — с востока, тридцать с лишним кораблей клином. Рейс — с запада, столько же, «Барбарос Хайреддин» в острие. Дерьяоглу — позади, в резерве, неподвижный и оттого тревожный. А далеко, у орбиты, — Сахи-Давуд, видимо, караулящий Хромцову.

Три стаи вокруг нас и одна — сторожащая тех, кому мы шли на помощь. Связка фортов превращала мою маленькую эскадру в силу, способную держать удар целого флота, — но ровно до тех пор, пока защита цела. Если старик найдёт способ её вскрыть, мы станем горсткой вымпелов против армады.

Внутри сферы мои корабли занимали позиции. «Гангут» и «Дерпт» маневрировали к промежуткам между укреплениями восточного сектора — готовые поддержать огнём, если противник прорвётся или если батарее понадобится прикрытие на время перезарядки. Эсминцы «Решительный» и «Бдительный» барражировали у генераторов в центре сферы — последняя линия обороны. «Норд Адлер» и «Рафаил» держали южный сектор — тот, где Дерьяоглу стоял в резерве и откуда в любой момент мог прийти удар. Остальные — россыпью, готовые перестроиться по первому приказу.

— Двое идут, один ждёт, — сказал я, наблюдая, как Гелен и Рейс набирают ход. — Старик не бросает всё сразу. Похоже, прощупывает.

— Как при абордаже «Паллады», — заметил Жила. — Сначала одну волну — потом все.

— Значит, первую волну нужно сделать настолько дорогой, чтобы о второе он даже не думал.

Они шли красиво — этого у османов было не отнять.

Два клина, синхронно, на крейсерской скорости, выдерживая строй с точностью, говорившей о годах учений. Гелен с востока — тяжёлые корабли в острие, крейсера эшелоном, галеры в хвосте. Рейс с запада — зеркально, «Барбарос Хайреддин» впереди. Два молота, несущихся навстречу наковальне.

Я смотрел на них и чувствовал то, что чувствует человек за крепостной стеной при виде приближающейся армии: тревогу и странное, почти нездоровое любопытство. Как удержать? Где треснет? Удержимся ли вообще?

Мостик «Афины» замер. Жила — у тактического стола. Штурман склонился над навигационной панелью, хотя навигация сейчас не требовалась — мы стояли, нам было некуда идти. Артиллерийский офицер проверял расчёты, хотя знал, как и я, что наши орудия не понадобятся, пока стоит оборона. Все ждали — с той напряжённой неподвижностью людей, которые привыкли действовать и вынуждены смотреть.

— Дистанция — двести тысяч, — доложил Жила.

— Аякс. Начинай.

Пападакис ответил не словами — делом. Тринадцать огневых точек восточного сектора дали залп одновременно, и на экране светлые метки понеслись к строю Гелена. Не веером — в три цели. По четыре-пять зарядов на каждый из трёх головных кораблей.

Вот что значит настоящий концентрированный огонь.

Головной крейсер — тяжёлый, с полными щитами — принял четыре заряда линкорного калибра в одну точку. Энергополе вспыхнуло ослепительным белым — и погасло. Не просело: погасло целиком. Трансляторы сгорели от перегрузки, которую ни один корабельный транслятор не был рассчитан выдержать. Второй удар, через семь секунд, вошёл в голый корпус. Обломки разлетелись, кувыркаясь в пустоте.

— Первый — минус, — Пападакис. Ровно, как хирург, нашедший нужную артерию. — Перенос.

Мостик «Афины» выдохнул. Не в голос — телом, общим коротким движением, как выдыхает зал после первого аккорда. Они увидели, как работает наше новое оружие.

Второй головной — линкор, тяжелее, крепче, с усиленными щитами. Принял огонь пяти батарей — выстоял, просев до тридцати процентов. Командир дал маневровыми влево, подставляя свежий бортовой сектор. Грамотный ход — капитан знал своё дело. Но Пападакис видел манёвр раньше, чем его завершили: следующий разряд лёг не в нос, а в борт, туда, куда линкор поворачивался. Свежие трансляторы, не успевшие принять переток с носового сектора, выгорели за одно попадание. Ещё залп — в голый борт. Линкор потерял ход, закрутился, выбрасывая струю раскалённого газа из пробитого машинного отделения.

— Второй — без хода, — Пападакис. — Знаешь, Александр Иванович, по точкам мне нравится больше. Ощущение — как разбирать часы: вытащил шестерёнку, механизм встал.

— Меньше поэзии, больше шестерёнок, Айк.

— Есть, командир. Следующий.

С каждым разрядом через сферу проходила вибрация — короткая, глухая, — и освещение на мостике чуть мигало при каждом перетоке, когда энергия перебрасывалась из сектора в сектор. «Афина» жила ритмом боя, даже не участвуя в нём напрямую.

С запада двенадцать укреплений работали по строю Рейса, и первые минуты рисовали ту же безжалостную картину. Рейс, впрочем, оказался умнее Гелена: его корабли рассредоточились шире, не давая бить в плотную группу. Крейсера первого эшелона маневрировали парами, прикрывая друг друга щитами — один подставлял борт, второй обходил с фланга, пытаясь выйти на ближнюю дистанцию. Хорошая тактика. Против обычного противника — отличная.

Но Пападакис прочитал манёвр за сорок секунд. Пары крейсеров получали огонь поочерёдно: сначала ведущий — четыре заряда, защита стёрта, корабль вынужден отвернуть, — а когда ведомый, лишившийся прикрытия партнёра, оказывался открыт, по нему били оставшиеся батареи. Первая пара — шесть секунд. Ведущий — без щитов, ведомый — пробит в правый борт, воздух рвётся наружу из трёх отсеков.

Я отдавал распоряжения, координировал, но по правде — бой вёл Пападакис. Я был генералом на холме, а Аякс — командиром батареи, решавшим, куда ляжет каждый снаряд. Позиции под его управлением работали как единый организм, и Пападакис дирижировал ими — слышал каждый инструмент и знал, когда кому вступить.

— Рейс — явно профессиональней своего коллеги, — доложил Пападакис. — Рассредоточил строй, маневрирует, пытается растянуть мне огонь. Умный. Но у меня двенадцать точек на его направлении, и каждая бьёт как линкор. Ему нечем это перебить.

«Барбарос Хайреддин» принял удар пяти крепостей на флагманские щиты — выдержал, просев до сорока процентов: линкор с мощными трансляторами, рассчитанными на дуэли с такими же тяжёлыми кораблями. Рейс благоразумно отвёл его за линию крейсеров — флагман нужен живым для второй фазы боя, которая ещё не наступила.

Два крейсера из строя Гелена, набравших ход для рывка на сближение, попытались проскочить зону поражения — и батареи сконцентрировались на них мгновенно. Залп, другой, третий — головной замер, разгерметизированный от носа до кормы. Второй потерял половину бортовых орудий и начал неуправляемое вращение. Оборона не подпускала. Любой корабль, набиравший ход на сближение, превращался в приоритетную цель и получал столько огня, что продолжать движение становилось нечем.

Именно тогда Рейс потерял «Мусул».

Крейсер шёл во втором эшелоне — не в острие, не на виду, один из многих. Три заряда в кормовой сектор — слабейшее место любого корабля. Щиты кормы рухнули. Следующий вошёл в реакторный отсек.

Вспышка — белая, расширяющаяся, беззвучная в вакууме. На месте крейсера осталось облако раскалённого газа, медленно остывающего в пустоте…

На мостике «Султана Баязида» та же вспышка мигнула маленькой белой точкой на тактическом столе и тут же погасла. Было тихо.

Бозкурт знал этот крейсер. Знал его капитана — двенадцать лет под его началом, начинавший мичманом на «Баязиде». «Мусул» горел при Тарсе и вернулся в строй, и команда шутила, что их корабль заколдован — его нельзя уничтожить. Можно. Оказалось — можно. Капитан, который показывал голограмму невесты на Стамбуле-прайм — темноволосая девушка с ямочками на щеках, — не женится уже никогда.

Одна секунда. Потом — обратно к числам, потому что числа не ждут.

Он следил за огнём крепостей — не за результатами, а за паттерном. За тем, как батареи переносили огонь: точечно, последовательно, с концентрацией на выбранной цели до уничтожения. Позиции не просто стреляли — за них думал кто-то, видящий поле боя целиком. Тот самый Васильков. И это злило — глухой, придавленной злостью, — потому что ни мастерство Гелена, ни хитрость Рейса не пробивали стену, перебрасывавшую силу быстрее, чем её выбивали.

— Пятнадцать минут, — доложил Озтюрк, и его голос, обычно ровный, как палубная сталь, дал трещину. — Девять вымпелов, командующий. Защита гяуров — без изменений.

Шестьдесят кораблей — при этом защитное поле гуляй-города просела всего на семь процентов, которые сфера вернула быстрее, чем их сбивали. Каждую вспышку Бозкурт откладывал в ту часть сознания, которая потом, после боя, если будет «после», предъявит счёт — ночью, в тишине каюты, когда маска не нужна…

Строй Гелена к этому моменту развалился: корабли маневрировали хаотично, пытаясь выйти из зоны поражения, огрызаясь залпами, которые ложились в защитное поле и не меняли ничего. Один из линкоров — тяжёлый, с обгоревшим носовым сектором — пытался развернуться кормой и уйти на маневровых. Три крепости одновременно перенесли на него огонь, и линкор замер, окутанный облаком вырывающейся атмосферы. Рейс держался лучше, но и его канониры стреляли в стену, которая стояла. «Барбарос Хайреддин», отведённый за линию крейсеров, продолжал вести огонь с дальней дистанции — скорее из упрямства, чем из расчёта. Каждый его разряд гас в защитном поле, не оставляя следа. Рейс это видел, но продолжал — потому что остановиться означало признать, и этого Рейс себе позволить не мог.

— Гелен запрашивает сближение до ста тысяч, — доложил Озтюрк.

— Нет, — сказал Бозкурт. — Каждый, кто набирает ход, получает весь огонь, который крепости могут сосредоточить. Он потеряет эшелон за минуту. Держать дистанцию.

Не обманул, значит, Васильков, говоря о своем супер-оружии!

— Гелен. Рейс. — Голос адмирала-паши в командном канале был абсолютно ровным. Так звучит голос человека, принявшего решение, обошедшееся дороже расчёта, и не собирающегося это показать. — Отход. Перегруппировка. Повреждённых — на буксир. Порядок сохранить.

Подтверждения пришли мгновенно — оба адмирала ждали этого приказа…

На тактическом экране «Афины» красные маркеры замедлились, остановились — и начали движение назад, прочь от сферы, стоявшей в пустоте невредимой, как стояла до начала боя. Последний отголосок вибрации прошёл через палубу и стих — орудия молчали, бить стало не в кого. Тишина, наступившая на мостике, была особого рода: не спокойная, а оглушённая, как бывает, когда мышцы ещё напряжены, а причина напряжения исчезла.

— Они отходят, — радостно воскликнул Пападакис.

— Вижу.

— Второй раз за день. Мой дед сказал бы: когда торговец уходит дважды — значит, в третий раз придёт с братом.

— Да, и у этого торговца два брата. Дерьяоглу и Сахи-Давуд. Оба — свежие.

Жила доложил:

— Потери противника — девять уничтоженных и выведенных из строя вымпелов. Наши — ноль.

Я не праздновал. Девять кораблей — урок, который старик оплатил чужой кровью. Дорогой — но полезный. Люди вроде Бозкурта не повторяют ошибок. Они учатся. А думающий Бозкурт был опаснее атакующего.

— Знаешь, что интересно, Александр Иванович? — голос Пападакиса стал другим: не лёгким, не театральным — задумчивым. — Дерьяоглу. Стоит за ними — свежий, полный, как запасной магазин. Не двигается. Ни одного залпа. И Сахи-Давуд у орбиты. У старика больше половины флота в резерве. Он не бьёт — он смотрит.

— Я знаю. И мне это не нравится.

Ещё час такого боя — и у Гелена с Рейсом не останется эскадр. Это понимали оба адмирала, чьи корабли горели. И это понимал Бозкурт — лучше всех.

Тот же бой, удалённый расстоянием до невнятного ритма, доносился до мостика «Паллады». Хромцова не пыталась следить за ходом сражения — тактической картинки у неё не было, только дальняя связь и слабое эхо ударов в эфире. Но этого хватало. По ритму — ровному, без сбоев — она знала: Васильков держит.

Но то была первая волна. Хромцова понимала, что будет вторая, потому что помнила Бозкурта на палубах своего корабля. Этот человек не отступает от добычи — он кружит. И то, что сейчас его дивизии горят у фортов, — разведка, не штурм. Бозкурт терял корабли не потому, что не умел считать, а потому, что покупал знание — оплачивал его вымпелами, и каждый горящий крейсер приносил ему ответ на вопрос, который стоил дороже крейсера.

Поэтому, пока Васильков выигрывал бой, Хромцова готовилась к следующему.

— Пегов, — вызвала она аварийную частоту.

— Слушаю, — голос сиплый, злой, живой. Пегов после боя был как пёс после драки — укушенный, но с зубами.

— Как у вас дела, в том числе и с артиллерией?

— Парочку восстановили. Трансляторы прогорели. Нужна замена, а запасных нет.

— Значит, пять из девыти. Готовьте «Полтаву» к бою, Арсений Павлович. К настоящему.

— К какому ещё настоящему? — Пегов помолчал. — Мы же договорились ждать подхода фортов. Думаете, старик полезет снова?

— Думаю, старик полезет, но иначе. И когда полезет — Василькову понадобимся мы. Все, кто может стрелять.

Пегов хмыкнул — и в этом хмыканье Хромцова услышала согласие.

Она переключила канал. «Севастополь» — щиты растут, трансляторы перезапущены. «Рафаил-2» — на ходу, силовая стабильна. «Князь Таврический» — ход восстановлен, орудия на калибровке. Четыре корабля уже способны драться. Каждая минута ремонта — ещё один ствол, ещё один камень в стену, которую Хромцова возводила у Бозкурта за спиной…

На дальней дистанции маячил ордер Сахи-Давуда — около трех десятков кораблей, не атакующих, но и не уходящих. Пока он стоит — она привязана к орбите. Но тридцать кораблей без дела, пока остальные горят, — роскошь, которую Бозкурт долго себе не позволит. Когда он снимет Сахи-Давуда и бросит к фортам — для неё откроется коридор. И она должна быть готова в него войти.

— Капитан. Ни секунды простоя. Всех из погибших кораблей — ко мне на «Палладу»… Надо восстанавливать численность экипажа.

— Есть, — ответил Забелин, и Хромцова уловила в его голосе то, чего не слышала последние четыре часа: энергию. Не бодрость — что-то более глубокое, вернувшееся к людям, когда стрельба по ним прекратилась и появилось ощущение, что будущее длиннее ближайших десяти минут. Забелин развернулся к терминалу, и Хромцова услышала, как он отдаёт приказы — быстро, чётко, безо всякого «предварительно». Корабль оживал. Её корабль.

Хромцова знала Бозкурта — она видела, как он думает. Сейчас, на мостике «Баязида», он делал то же, что она: смотрел на поле боя и считал.

Она не ошибалась…

На мостике «Баязида» Бозкурт смотрел на сферу — ровную, холодно мерцающую, невредимую — и думал. Не как штабной аналитик, просчитывающий варианты. Как охотник, обошедший берлогу и обнаруживший, что зверь крупнее, чем казалось по следам.

Шкура толстая. Шестьдесят отступивших османских кораблей это только что доказали. Плазмой — бесполезно: защитное поле гасит заряды прежде, чем они доходят до корпуса.

— Слабое место у них — это трансляторы, — произнёс он, не отрывая взгляда от сферы. — Через них же идёт весь переток?

— Так точно, командующий, — кивнул Озтюрк. — Транслятор генерирует и принимает. Если он выходит из строя, форт — голый кусок металла.

— Вырви несколько — и в стене бреши. — Бозкурт поднялся из кресла — грузно, как человек, носивший тяжесть дольше, чем тело готово прощать, — и подошёл к тактической карте. Провёл пальцем по бирюзовой кривой сферы, очерчивая точки укреплений. — Плазма не пройдёт. Но ракета с ближней дистанции сожжёт трансляторы. Ей не нужно перегружать всю систему — ей нужно только добраться до форта и ударить в конкретный транслятор.

Озтюрк молчал, но Бозкурт видел, как его глаза двигаются по карте, прочёркивая ту же логику.

— Но для ракет нужна ближняя дистанция, — сказал капитан. — Та самая, до которой крейсера Гелена…

— Так и не добрались. Потому что каждая крепость могла перебросить себе мощность соседних секторов и сосредоточить всё на одном приближающемся. — Бозкурт положил обе ладони на стол — плоско, тяжело. — А если ни у одной батареи не останется свободной мощности? Если каждая точка занята своим сектором и никто не может помочь соседу? Четыре одновременных удара. Со всех направлений.

— Все дивизии? — Озтюрк произнёс это тихо. — Включая Дерьяоглу.

— Включая Сахи-Давуда.

— Если мы снимем Сахи-Давуда с орбиты, то Хромцова…

— Хромцова не глупее нас с тобой. Но у неё всего несколько побитых вымпелов и ни одного инструмента, способного что-то изменить. Она будет ждать и чинить свои кастрюли. А к тому моменту, когда она решится выйти, ракеты уже попадут в трансляторы, поле рухнет, и Васильков останется один на один с флотом Османской Империи. Без шансов.

Он замолчал. Посмотрел на сферу — маленький пузырь холодного света в темноте, за которым прятались несколько кораблей и один слишком молодой контр-адмирал. Мальчик, придумавший стену, которая держит всё. Не понявший, что у каждой стены есть дверь — нужно только найти замок.

По командному каналу пришёл голос — новый:

— Дерьяоглу на связи. Жду приказа, командующий.

— Адмирал, — сказал Бозкурт, и в его голосе прозвучал азарт, который Озтюрк слышал при Измире-3, когда молодой ещё адмирал вёл свой первый корабль на таран. — Готовь ракеты. Передай Сахи-Давуду: сниматься с позиции. Вы мне нужны оба. Все…

…Я смотрел на тактическую карту «Афины», где красные маркеры откатились назад и замерли — повреждённые вражеские дивизии зализывали раны и перегруппировывались. Пока девять — ноль. Счёт, о котором мечтает любой командующий. Но вместо уверенности в груди холодело то самое ощущение, знакомое по детским шахматам: противник пожертвовал фигуры, а ты не видишь зачем. Где-то в этой тишине Бозкурт готовился к новой атаке.

— Аякс, — вызвал я. — Не расслабляться. Это был пристрелочный навал.

— Да, знаю я, — ответил Пападакис. Тем голосом, в котором не осталось ни грамма театра. — Сейчас начнётся настоящая стрельба…