Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: спорная территория.

Точка пространства: орбита столичной планеты Новая Москва-3.

Дата: 19 августа 2215 года.

Мостик «Султана Баязида» встретил меня чужим запахом и чужим светом — тёплым, медовым, непохожим на рабочий белый «Афины». Я перешёл сюда по стыковочному рукаву через три корабля — два трапа, один из которых был наполовину оплавлен.

Агриппина Ивановна Хромцова стояла у тактического стола — в бронескафе, с поднятым визором, с саблей на поясе.

Она посмотрела на меня. Я — на неё. Две секунды.

— Ну, здравствуй, — сказала Агриппина Ивановна. — Вот кого, а тебя, Александр Иванович, мне всегда приятно лицезреть.

— Взаимно, — ответил я. И шагнул к ней, и обнял — коротко, жёстко, по-военному, как обнимают человека, которого не надеялся увидеть. Бронепластины лязгнули, и звук получился совершенно не романтичный, но нам обоим хватило. Иногда лязг металла говорит больше, чем слова.

— Ты похудел, что ли? — заметила она, отстраняясь.

— Вы — нет.

— Дерзишь, Васильков.

— Извините, привычка. Как ваши родные?

Лицо вице-адмирала изменилось — на долю секунды нечто мелькнуло за контролем: тёплое, живое, уязвимое. Потом — снова бронеплита.

— Олег с Леной и Машенькой на «Палладе». В безопасности. Пока… Благодаря Алексу.

— Алексу-3?

— Ему. — Она помолчала. — Он вышел из каюты, куда я его заточила за самоволие, перебил восемь штурмовиков голыми руками, закрыл собой мою семью. А потом пошёл к Ермолову — и держал эскалаторную шахту, пока его не разнесли на куски.

Я знал это из обрывков докладов. Но слышать от неё — другое. В голосе Агриппины Ивановны звучало то, чего я не слышал прежде: благодарность к машине. Два слова, которые я никогда не поставил бы рядом.

— Он по частям в техническом отсеке «Паллады», — продолжила она. — Когда вернёмся домой… если вернёмся… передам профессору Гинце на восстановление. И буду настаивать. Даже если повреждения критические. Он спас самых дорогих мне людей, Александр Иванович. Это… — она поискала слово и не нашла.

— Агриппина Ивановна, — я выбрал тон осторожно, как выбирают слова рядом с человеком, у которого в руках граната. — Я, безусловно, рад, что Алекс оказался рядом. Искренне. Но… позвольте осторожную ремарку.

Она глянула так, что я пожалел о ремарке до того, как её произнёс.

— Роботы этой серии обладают не только боевыми сверхспособностями. Они… неподконтрольны. В какой-то мере. Мы не знаем, что ими движет. Не знаем, какие решения они принимают и почему. Сегодня — он спас вашу семью. Завтра…

— Завтра, — перебила вице-адмирал, — будет завтра. А сегодня моя внучка жива, потому что машина, которую я тоже как ты не любила, решила её защитить. И если ты думаешь, что после этого я буду слушать лекции о неподконтрольности — ты меня плохо знаешь, Васильков.

Я поднял руки — жест капитуляции:

— Снимаю возражение. Зафиксировал в протокол.

— Хватит о роботах. — Она тряхнула головой, и в движении было то же «если вернёмся», которое секунду назад относилось к Алексу, а теперь — ко всем нам. — Вопрос — сможем ли мы вообще покинуть эту чёртову систему. Мы в кольце. Нас — горстка, большая часть на буксире. Судов-генераторов нет. До «врат» — ещё нужно доползти.

— Если нам позволят, — закончил я.

— Вот именно. Кстати, Александр Иванович, — она повернулась ко мне целиком, и я понял, что этот вопрос она держала с первой секунды нашей встречи, — каким образом ты вообще здесь очутился?

Хромцова требует отчёта раньше, чем благодарит. Профессиональная деформация, возведённая в ранг добродетели.

— Ты же был в «Смоленске», — продолжила она, загибая пальцы. — Сдерживал своего дружка — Суровцева. Потом должен был отойти и прыгнуть обратно в «Сураж» — к императору. Столица ставки оголена. Ты должен был её прикрывать. Это был план.

— Был.

— И?

— Первая фаза и шла по плану. Суровцев убедился, что «Смоленск» ему не по зубам. А я в конце нашей встречи убедился, что у Валериана нет интария для прыжка. Стационарными «вратами» — это дополнительное время. На два ближайших дня наш император в полной безопасности.

— И ты решил…

— Прыгнуть не в «Сураж», а в соседнюю «Калугу». Оттуда — стационарными «вратами» в «Новую Москву». Тянул за собой форты на буксирах, как вошёл — разбрасывал РЭБ-зонды. Видел по сканерам дальнего обнаружения, как османы громят вашу дивизию. Считал вымпелы, которые гаснут. Успел, как видите, в последний момент.

— Мог бы не успеть.

— Мог бы. Но не успеть в «Сураж», где нет угрозы, — бессмысленно. А не успеть сюда, где гибнут свои, — преступно. Между бессмысленным и преступным я выбрал третье.

— Это нарушение приказа, — подсказала Хромцова.

— Так точно. Нарушение приказа с отягчающими обстоятельствами: спасение начальства. Трибунал оценит.

— Не юродствуй.

Агриппина Ивановна помолчала. Пять секунд. Десять. Я готовился к разносу — привычному, заслуженному, из тех, после которых орлы на погонах тускнеют. Но разноса не последовало. Вместо него — пауза, в которой вице-адмирал не знала, что сказать. Не потому что не находила слов — потому что слова, которые она хотела произнести, не вмещались в привычный регистр командира, отчитывающего подчинённого.

— Ты невозможный человек, Васильков, — проговорила она наконец. Тихо. — Ты постоянно нарушаешь правила. И постоянно оказываешься прав. Это невыносимо. И я… рада. Рада, что ты прилетел. Потому что иначе этого разговора не было бы.

Она отвернулась — быстро, коротко, — и я сделал вид, что не заметил, как она провела ладонью по лицу. Агриппина Ивановна Хромцова не плакала. Разумеется, не плакала. Это пыль. На чужом корабле — всегда много пыли.

Я не стал ничего говорить. Есть моменты, которые нужно не заполнять, а отпустить. Вместо этого повернулся к дальнему углу мостика — туда, где у переборки, в командирском кресле с потёртыми подлокотниками, сидел человек в синем кителе. Уже без брони, без оружия, с перевязкой на бедре. Это был Ясин Бозкурт. Рядом — капитан с «Паллады» с двумя морпехами, не спускающими с османа глаз.

Старик сидел прямо — спина не касалась спинки, руки на коленях. Выглядел так, будто ожидал аудиенции, а не конвоирования.

— Поговорим с ним? — предложил я.

Хромцова пожала плечами — жестом «твоя затея». Мы подошли.

Бозкурт поднял голову. Взгляд — по мне, по Хромцовой, обратно. В тёмных глазах под тяжёлыми веками мелькнуло мрачное любопытство.

— Контр-адмирал. Лично. Наконец-то.

— Адмирал-паша. Обстоятельства нашего знакомства далеки от идеальных, но выбирать не приходится.

— Обстоятельства редко бывают идеальными. — Он чуть подвинулся — жест гостеприимства, абсурдный для пленника, но произведённый с такой естественностью, что я едва не сел рядом. — Чем обязан?

— Ваши адмиралы сейчас совещаются, — сказал я прямо. — Как вы знаете, Агриппина Ивановна предложила обмен: вы — свободны, «Баязид» — возвращается, мы — уходим. Как думаете, согласятся?

Бозкурт помолчал. Пальцы правой руки — широкие, медленно постукивали по колену.

— Рейс — прагматик. Гелен — осторожен. Сахи-Давуд — горяч. Двое из трёх понимают, что мёртвый командующий — худший исход для их карьеры и их голов. Селим не простит. Да, контр-адмирал, полагаю, они согласятся.

Он замолчал — и я ждал, потому что видел: старик не закончил. Что-то ещё лежало на дне, и пальцы, постукивавшие по колену, выстукивали ритм мысли, которую он решал — произносить или нет.

— Вы хорошо дрались, — сказал он наконец. Без комплимента в голосе — с интонацией мастера, оценивающего чужую работу. — Тросы. Разворот. Это было… изобретательно. Дерьяоглу, когда понял, что стволы повернулись внутрь, не стал уходить. Остался, дрался. Он был хороший солдат.

Последние два слова он произнёс тише, и я услышал в них не пафос — усталость. Усталость человека, пережившего слишком многих из тех, кого называл хорошими солдатами.

— Я видел, как он дрался, — ответил я. — «Мескени-гази» не отступил. Это стоило мне тарана и двух заходов. Ваш адмирал заслуживал лучшей смерти.

— Нет такой вещи, как лучшая смерть, контр-адмирал. Есть смерть, которую выбирают, и смерть, которая выбирает тебя. Дерьяоглу выбрал свою. — Бозкурт помолчал. — А вот ваш фокус с крепостью — одноразовый. Вы это понимали, когда отдавали приказ?

— Понимал.

— И всё равно отдали.

— У меня не было второго варианта.

— Был. Капитуляция. — Он поднял руку, останавливая моё возражение. — Я не говорю, что вы должны были. Я говорю, что вариант существовал. И вы его отвергли. Не из расчёта — из характера. Это и отличает хорошего командира от расчётливого. Расчётливый считает варианты. Хороший — знает, какие из них невозможны.

Я слушал старика, и странное чувство поднималось в груди: уважение к человеку, который несколько часов назад пытался меня уничтожить, — и который сейчас, в кресле пленника, говорил о моём бое с той точностью, которой я не мог бы добиться от собственных офицеров.

— Более того, — продолжил Ясин Бозкурт, и голос его стал деловитее, — я готов облегчить процесс переговоров. Останусь у вас в качестве заложника. До момента, когда ваши корабли покинут систему. Гарантией безопасности будет ваше слово.

Он смотрел на меня. На меня — не на Хромцову. И в этом скупом, точном взгляде я прочитал: он доверял мне. Не ей.

Агриппина Ивановна тоже это прочитала.

— Вы и так заложник, адмирал-паша, — голос вице-адмирала стал на полтона ниже, жёстче, и воздух между ними сгустился. — Так что ваше великодушное предложение ничего не стоит. Не нужно делать вид, что дарите то, что у вас уже забрали.

Бозкурт повернулся к ней. Секунду, другую — глаза в глаза. Кивнул:

— Справедливо, ханым. Дарить нечего. Но принять слово — можно.

Мы отошли. Я — с ощущением, что наблюдал поединок, в котором каждый нанёс по удару и оба попали.

— Он вам не доверяет, — сказал я тихо.

— Знаю. И правильно. — Она бросила взгляд на хронометр у переборки: из тридцати минут, которые она дала Рейсу, оставалось меньше десяти. — Вопрос не в доверии. Вопрос — согласятся ли.

— Если бы собирались добивать — не стали бы разговаривать. Не выпустили бы мои корабли, не позволили бы соединиться. Это признаки торга, не войны.

— Или ловушки.

— Ловушки ставят на добычу, которую хотят взять живой. А нас легче убить. Следовательно — торгуют.

— Иногда, Васильков, ты рассуждаешь как взрослый.

— Стараюсь.

Хронометр отсчитывал секунды, и с каждой из них медовый свет чужого мостика казался мне всё менее уютным. Мы молчали — не потому что нечего было сказать, а потому что всё уже было сказано, и оставалось только ждать. Капитан Забелин стоял у пульта связи, Ермолов — у кресла Бозкурта, «морпехи» — у входов. Каждый на своём месте. Каждый — в той единственной позе, которая остаётся людям, когда от них больше ничего не зависит.

И тогда на тактическом столе мигнул индикатор вызова.

— Входящий, — Забелин повернулся к нам. — Флагман Рейса. Конференц-режим: все три дивизионных адмирала одновременно.

Хромцова выпрямилась. Я — тоже. Ответ. Тридцать минут истекли.

Три проекции возникли над столом. Рейс — в центре. Гелен — справа. Сахи-Давуд — слева. Три лица, от которых зависело, закончится ли этот день мирно или кровью. Я всматривался, ища признаки — согласие, отказ, колебание, — и не находил. Лица были закрыты наглухо.

— Вице-адмирал Хромцова. Контр-адмирал Васильков, — за всех говорил Рейс. — Мы обсудили ваши условия.

Я ждал «мы принимаем» или «мы готовы к компромиссу» — любой формулировки, в которой было бы слово «да». Любой.

— Османская Империя, — продолжил Рейс, и голос стал другим — жёстче, суше, с металлическим призвуком, которого не было минуту назад, — не ведёт переговоров с неверными. Ваши условия отклонены. Все до единого.

Мир остановился.

И в эту остановившуюся секунду мозг, приученный за последние часы считать быстрее, чем чувствовать, — считал. «Афина» — три ствола среднего калибра, форштевень покорёжен, силовые на пределе. «2525-й» — сорок процентов маршевых. «Гангут» и «Норд Адлер» — на буксире, не боеспособны. Батареи — те, что уцелели, без поля обречены на несколько минут боя. На эскадру Хромцовой и Пегова смотреть было также больно, как на свою. Против восьмидесяти с лишним вымпелов противника с полным боекомплектом. Даже если собрать всё, что может стрелять, и выстроить в линию — этого хватит на четверть часа боя, после чего от нас останутся тусклые маркеры на чужих экранах. Прорыв к «вратам» — невозможен: караван не наберёт скорости, замыкающие на буксире станут якорями. Бросить их — значит бросить экипажи. Не бросить — значит умереть вместе. Да и окружили нас к этому моменту полностью…

Эти факты уложились в долю секунды, и результат был один: невозможно. Ни сражаться, ни бежать. Полчаса назад Рейс отдал приказ о прекращении огня, выпустил мои корабли, позволил нам соединиться. Действия торговца, не воина. А сейчас — «не ведёт переговоров»? Что-то изменилось между «тогда» и «сейчас». Что-то сломалось — или кто-то сломал.

И в ту же секунду, когда эта мысль ещё формировалась, я уже знал кто. Знал — нутром, позвоночником, тем чутьём, которое за последний год научило меня распознавать почерк одного конкретного человека в любом событии, слишком аккуратном, чтобы быть случайным.

— Как же жизнь вашего командующего? — Хромцова первой подала голос. — Адмирал-паша Бозкурт — мой пленник. Я же ясно сказала, что произойдёт, если…

— Адмирал Османской Империи, — Рейс перебил, и это было неслыханно: не перебивают человека, держащего клинок у горла твоего командира, — обесчестивший себя пленением, нам не интересен.

За моей спиной — скрип, удар. Бозкурт вскочил из кресла, оттолкнув охранника, и стоял в трёх шагах от экрана — прямой, с побелевшим лицом, с глазами, в которых горело то, что не имело отношения к плазме.

— Рейс — собака! — голос старика прорезал рубку. — Что ты несёшь⁈

Дивизионный адмирал не ответил. Смотрел чуть правее камеры — туда, где за пределами проекции находился кто-то, чьё присутствие объясняло всё.

И тут на экране открылось четвёртое окно.

Ухоженная борода и белые волосы. Приветливые глаза, под которыми работал совсем другой механизм. Улыбка — та, от которой у знающих людей сводило челюсть.

— Агриппина Ивановна, — Птолемей Граус с интонацией хозяина, приветствующего гостей на собственном приёме. — Александр Иванович. Какая приятная встреча. Полностью поддерживаю позицию моих уважаемых союзников. Переговоры — для дипломатов. А мы с вами, как мне кажется, уже миновали эту стадию.

Хромцова хлопнула себя ладонью по лбу — жест запоздалого, болезненного прозрения.

— «Агамемнон», — выдохнула она. — Твой флагман…

Мы оба машинально взглянули на карту. Маркер: линкор «Агамемнон» с четырьмя крейсерами, в данный момент приближающийся к османским кораблям. В общем, пока мы дрались — он тихо, незаметно прикрываясь геоидом планеты, подошёл к столице. А когда Хромцова бросила все корабли в сражение, защищалась в «каре», а после проводила атаку на «Баязид», капитан «Агамемнона» воспользовался неразберихой. Подошёл к планете. Забрал Грауса с поверхности. И сейчас направлялся к османам.

Вот он наш первый министр. Терпеливый, расчётливый, видящий на три хода вперёд — он ждал именно этого момента и просчитал его.

По лицу вице-адмирала Хромцовой я видел: она поняла то же самое. Первый министр, запертый со своими немногочисленными защитниками внизу на планете в полуразрушенном здании Адмиралтейства буквально на несколько часов оставленный без внимания. Одна маленькая оплошность из-за которой они с адмиралом Пеговым, кстати, чуть друг друга не поубивали, обернулась сейчас катастрофой.

Как этом человеку, я о Птолемее, постоянно удаётся выходить сухим из воды? Как после того, как Бозкурт раскрыл его истинные намерения и разочаровался в своём новом союзнике, первому министру снова повезло найти нужные слова и переубедить(а я по-прежнему считал, как и командующий Южного космофлота османов, что его дивизионные адмиралы готовы были к диалогу), османских военачальников⁈

Но, надо было что-то делать. Переубедить османов.

— Вы обманули их, — мой голос, и в нём не было иронии, не было маски — только факт, голый, как клинок без ножен. — Договор с Портой не ратифицирован. Провинции, обещанные султану, — «Таврида», «Екатеринославская», «Бессарабия», «Новый Кавказ» — ни один Сенат, ни один Государственный Совет Империи на это не пойдёт. Даже ваш карманный совет. Вы это знаете. Я это знаю. И вы знали это с самого начала.

Птолемей Граус слушал меня с выражением снисходительного терпения. Улыбка не дрогнула. Я не стал ему повторять. Не потому что нечего было — потому что Граус не был аудиторией. Аудиторией были три голограммы, мерцавшие над столом. Три человека, которых ещё можно было переубедить — если не словами, то фактами. Я повернулся к проекциям:

— Адмирал Рейс. Адмирал Гелен. Адмирал Сахи-Давуд. Слышите меня? Птолемей Граус не выполнит обещания. Он не собирался их выполнять с самого начала. Он использовал вас — втёмную. Никаких провинций. Никакой контрибуции. Ваш султан не получит ничего.

Три каменных лица. Рейс — отвёл взгляд, подбородок опущен. Гелен — неподвижен, пальцы замерли на бороде: знал. Знал и молчал. Сахи-Давуд — сжимал и разжимал кулак, не поднимая глаз. Молчание, в котором звучал приговор. Не знаю, нам или себе. Потому что согласились. Потому что Граус предложил им то, чего Бозкурт предложить не мог.

Ясин Бозкурт подошёл к экрану — хромая, и встал перед камерой. С лицом, на котором было написано всё, что он сделал для этих людей, — от Академии ВКС, где ставил их на ноги, до флагманского мостика, куда пускал без доклада.

— Рейс, смотри на меня, — голос адмирала-паши был тихим. Опаснее крика. — Послушай. Внимательно. Этот человек — обманщик. Я говорил это раньше, повторяю сейчас. Договор не стоит бумаги, на которой написан. Граус привёл нас в «Новую Москву», чтобы мы сделали за него грязную работу. И теперь использует вас, чтобы уничтожить тех, кто ему мешает. Подумай. Своей головой. Той, которая ещё на плечах.

Он помолчал. И я видел, как что-то в нём менялось — броня командующего трескалась, и сквозь трещины проступал человек. Не адмирал-паша Бозкурт, а Ясин, который когда-то привёл молодого капудан-пашу к султану, положил руку ему на плечо и сказал: «Этот — мой. Я за него ручаюсь». Слова, за которые платят репутацией. Слова, которые Рейс слышал — и которые сделали его тем, кем он стал.

— Я учил тебя, Рейс, — тихо, почти просительно, и этот тон, услышанный от человека, который не просил никого и ни о чём за всю свою жизнь, был страшнее любого крика. — Я тебя вырастил. Я за тебя поручился перед Селимом. Не делай этого.

Молчание. Долгое. Хронометр на переборке отсчитывал каждую секунду — и звук этот, сухой, ровный, был единственным, что оставалось в рубке, когда кончились слова.

Вместо адмиралов ответил Граус. Как всегда легко и непринуждённо:

— Дорогой Ясин-паша, — в слове «дорогой» было больше смерти и яда, чем во всех ятаганах османского флота, — представителем великой Османской Империи ведь не обязательно должен быть командующий флотом. Не так ли? Его может заменить… другой адмирал. Более дальновидный.

Бозкурт посмотрел на Рейса. И я увидел, как лицо адмирала-паши меняется — медленно, тектонически. Не ярость — нечто за её гранью: понимание. Понимание того, что человек, которого он вырастил из капитана в адмирала, за которого поручился перед султаном, — куплен. За деньги, а может — командирское кресло, в котором до этого дня сидел сам Бозкурт.

— Рейс, — одно слово. И в нём было всё: учебный полигон у Стамбула-прайм, первый абордаж, Фамагуста и Адрианопольская битва, бесконечные военные советы, чашки кофе в каюте флагмана, поручительство перед троном, — доверие, зачёркнутое, перечёркнутое, выжженное. Голос не дрогнул, но я видел его руки — и они дрожали. Впервые за весь этот день. Не от слабости. Не от раны. От горя человека, потерявшего веру.

Адмирал Рейс поднял глаза к камере. Лицо — красное, взгляд — влажный, горящий, с выражением загнанного зверя. Он заговорил — и голос, до этого контролируемый, дал трещину:

— Бозкурт — ты предатель! — Слова вырвались, как пар из лопнувшей трубы. — Предатель, продавшийся русским! Всем капуданам кораблей Южного космофлота — приказ командующего: начать атаку! Немедленно!

Командующего. Он назвал себя командующим. Граус купил его не провинциями — купил должностью. Одним креслом и одним титулом. Но, причём здесь вообще Граус и распределение должностей в ВКС Порты⁈ Я не понимал, но сейчас это было и неважно.

Экран погас.

В секунду, когда проекции растаяли, Хромцова уже действовала. Не замерла, не охнула — переключилась, как переключают тумблер из положения «переговоры» в положение «бой», и голос, которым она только что торговалась с адмиралами, стал голосом командира, готовящего оборону.

— Забелин! Связь со всеми вымпелами — открытый канал. Ермолов — абордажная готовность, усилить посты у стыковочных рукавов. Пегов — «Полтава» встаёт в заслон по левому борту «Баязида». Бирюков — по правому. Волков и Орлов — прикрытие буксируемых. Пападакис! (Даже до Айка добралась).

— Слышу, — голос Айка, донёсшийся из динамика, был спокоен, и это спокойствие стоило дороже любой бравады.

— Батареи — те, что стреляют, — перевести в режим заградительного огня. Не на поражение — на задержку. Каждая секунда — на вес золота.

— Не учите учёного, — и ко мне:

Александр Иванович?

— Я здесь, — ответил я, и одновременно с этим словом в голове щёлкнуло — не план, нет; план требует времени, которого нет, — но направление. Луч в темноте. — Агриппина Ивановна. У нас есть «Баязид».

Хромцова повернулась ко мне. Секунда — и я увидел, как в её глазах промелькнуло то же самое.

— У нас есть «Баязид», — повторил я. — Линкор адмирала-паши. Со стволами, со щитами, с двигателями. Который, к тому же, никто не захочет расстреливать, потому что он — собственность султана.

Бозкурт, стоявший у экрана с кулаками, сжатыми до белых костяшек, — повернулся. Старик, у которого только что убили не тело, а прошлое, — и в глазах, погасших секунду назад, мелькнуло что-то живое. Расчёт. Профессиональный, жёсткий расчёт солдата, который даже в горе считает стволы и углы атаки.

— Двое из троих точно не будут стрелять по «Баязиду», — подтвердил он, и голос его был хриплым, но ровным. — Не посмеют. Султан не простит. Используйте это.

За обшивкой — там, где армада, получившая приказ, перестала быть кольцом и становилась кулаком, — стволы уже разворачивались в нашу сторону.

Хронометр на переборке отсчитывал секунды, которых у нас больше не было…