Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: спорная территория.

Точка пространства: орбита столичной планеты Новая Москва-3.

Дата: 18 августа 2215 года.

Двадцать минут. Примерно столько отмерила себе вице-адмирал Хромцова — по самому оптимистичному расчёту — прежде чем корабли Рейса и Дерьяоглу замкнутся за её спиной. Двадцать минут, после чего её избитые, горящие, сцепившиеся с противником корабли получат удар в «тыл» и «фланги», после которого уже не оправятся.

Пегов вышел на связь — рывком, без запроса, словно вломился на мостик «Паллады» через экран.

— Агриппина Ивановна! — за его спиной мостик «Полтавы» мерцал аварийным красным, и в этом красном мелькали силуэты матросов, оттаскивающих раненого оператора от разбитого терминала. — Я вижу, что идёт к нам с флангов! Нужно срочно отходить к верфям! Там у эллингов хоть как-то ещё можно держаться…

— Вы думаете? — Хромцова покачала головой. — Со стороны верфей идёт Дерьяоглу. Он отрежет нас раньше, чем мы развернёмся.

— Тогда к планете! Прижаться к орбите, хотя бы получить прикрытие на одном направлении!

— Арсений Павлович, — её голос был тихим, ровным — и оттого страшнее крика, — наши корабли связаны ближним боем. Мы не можем развернуться. Отступать придётся пятясь — носами к противнику, под его огнём, к тому же на малом ходу. Это даже не отступление. Это медленная казнь.

— Тогда что же делать? — Пегов стукнул ладонью по подлокотнику, и на экране было видно, как от удара посыпались осколки чего-то разбитого. — Стоять на месте и ждать, пока нас окружат?

Хромцова не ответила сразу. Она смотрела на тактическую карту, на хаотичное переплетение красных и зелёных точек в её центре, на два красных потока, обтекающих сектор боя. И видела не карту — видела геометрию. Чистую, холодную, как чертёж.

Османские дивизии Гелена и Сахи-Давуда — те, что вгрызались в её «фалангу», находились как бы в центре русского строя. Внутри. Их ударный ордер, прогнув русское построение, сам потерял форму: корабли перемешались, разбрелись по сектору, связанные боем с ближайшими русскими вымпелами. Они уже не были единым целым. Они были россыпью отдельных очагов, разбросанных между нашими кораблями.

А русская же эскадра по-прежнему, хоть и тоже частично смешалась, оставалась более вытянутой в «линию» — по краям.

— Арсений Павлович, — сказала Хромцова, и что-то в её голосе заставило Пегова замолчать. — «Фаланга» окончательно разбита и потеряла свою главную функцию. Но наши корабли — снаружи. Их корабли — внутри. Видите?

— Вижу, — вице-адмирал бросил взгляд на карту за своей спиной. — И что?

— Мы не будет отступать. Мы сейчас же смыкаемся. Ваше правое крыло — обход. Моё левое — обход. Обволакиваем их по внешнему периметру, стягиваем корабли вокруг тех, кто застрял в центре. В общем, угрожаем им окружением.

Пегов открыл было рот. Закрыл. На его усталом лице медленно проступило выражение человека, который видит ход, не замеченный никем другим.

— О, вы хотите окружить тех, кто нас атакует, — сказал он медленно. — Пока нас самих окружают.

— Я знаю этих османов, как облупленных. Адмиралы Гелен и Сахи-Давуд точно не выдержат. Когда увидят, что мы заходим с боков — и отдадут приказ на отступление. Им придётся это сделать, иначе окажутся в мешке. А когда они попятятся — у нас появится пространство для перестроения.

— Во что?

— В оборонительное «каре». Во что ещё⁈ Максимально плотное и компактное. Мы не сможем бежать, но сможем держаться.

Пегов смотрел на неё — долго, пристально, с тем выражением, с которым опытный игрок смотрит на чужую комбинацию, пытаясь найти изъян. Не нашёл.

— Правое крыло — обход, — произнёс он, и его голос приобрёл ту жёсткую, деловитую чёткость, которая означала: решение принято, споры окончены. — «Полтава» — впереди. Начинаю движение. Дайте мне минуты три.

— У нас нет трёх минут, Арсений Павлович. Начинайте прямо сейчас.

Связь оборвалась. Хромцова повернулась к капитану Забелину:

— Левое крыло — кто там еще свободен — в обход. «Георгий Победоносец», «Архангельск», «Севастополь» — огибают наш левый фланг, заходят противнику в бок. «Ямбург» — прикрытие. Центр — продолжает бой, связывает.

Забелин тут же передал по мостикам. Корабли двинулись — не быстро и лихо, а тяжело, как раненые звери, меняющие позицию. «Георгий Победоносец» — с обгоревшей обшивкой, с тремя погашенными орудийными башнями — развернулся, давая ход на маневровых, и начал обтекать зону боя слева. «Архангельск» — следом за ним. «Севастополь» капитана Бирюкова, с оголённой кормой и перегруженным переливом — следом за ним, скрипя всем, что ещё могло скрипеть.

Справа зеркально двинулся вице-адмирал Пегов. «Полтава», «Рафаил», «Шлиссельбург» — три корабля, каждый из которых горел, каждый из которых потерял треть орудий, каждый из которых не имел права быть в строю по любым нормативам, — пошли по дуге в обход, замыкая кольцо со своего направления.

Центр в это время держался. «Паллада» и оставшиеся с ней вымпелы продолжали ближний бой — стреляли, маневрировали, вязали. Хромцова лично координировала огонь, переключая целеуказание с корабля на корабль, выбирая тех, кто ближе, кто опаснее, кто не ожидает залпа с этого ракурса.

Адмирал-паша Гелен первым заметил опасный маневр. На мостике «Османие» он увидел на дисплее, как красные, вражеские маркеры по краям русского строя начали двигаться. Не назад. Не в стороны, как он надеялся. А вокруг.

— Что делают эти безумцы? — пробормотал он, прищурившись. Потом понял. — Проклятие. Они заходят нам за спину.

Связь с Сахи-Давудом — обрывистая, перебиваемая помехами:

— Давуд! Видишь их фланги? Они собираются взять нас в клещи!

— Вижу! Собаки! — голос командующего 8-й дивизии звучал хрипло, яростно. — «Решадие» получил два тарана, я теряю ход. Если эти гяуры зайдут мне за корму — расстреляют двигатели!

Гелен огляделся. Его корабли — те, что вклинились в русский строй, — были разбросаны по сектору, сцеплены ближним боем, лишены возможности маневрировать. Если русские замкнут дугу — а они замыкали, он видел это, — корабли двух дивизий окажутся в ловушке. В той самой ловушке, которую сами должны были создать.

Решение далось тяжело. Но Гелен не был дураком.

— Всем кораблям 6-й «линейной» дивизии, — его голос громыхнул в эфире, — разрыв дистанции с противником! Собраться! Отход из центра русского построения! Пятимся на курс «ноль-семь-три», поддерживая заградительный огонь!

— 8-й дивизии — то же самое! — добавил Сахи-Давуд секунду спустя. — Отходим! Не дать себя окружить! Не разворачивайте корабли кормой к гяурам! Выполнять!

Османские корабли начали отползать назад — медленно, нехотя, огрызаясь залпами. Это снова было не бегство, как часто происходилов в космофлоте султана, а организованный отход, каких и в этом бою случалось уже не раз. Но каждый такой отход давал Хромцовой то единственное, что ей было нужно: пространство.

Пространство — и время. Драгоценные, тикающие минуты, за которые русские корабли, освободившись от хватки ближнего боя, начали стягиваться друг к другу. Не в фалангу — в нечто куда более плотное и компактное, ощетинившееся орудиями во все стороны.

— Оборонительное «каре»! — приказ Хромцовой разнёсся по всем каналам. — Все корабли — ко мне! Плотно! Борт к борту! Перекрытие полей — максимальное! Ни одного открытого направления!

Они собирались — из хаоса, из мешанины обломков и потерянных вымпелов, из дыма и мерцания погибающих реакторов. Линкоры, крейсера, то, что осталось от двух дивизий, — стягивались к «Палладе», как осколки к магниту. Двадцать два корабля — всё, что ещё могло стрелять. Остальные — уничтожены, обездвижены, покинуты своими экипажами. Пятнадцать вымпелов, вычеркнутых из списка действующих.

Когда османы были уже достаточно далеко, русское «каре» замкнулось…

На мостике «Султана Баязида» командующий Южным флотом Османской империи наблюдал за этим с чувством, которое не мог назвать иначе, как бешенством. Холодным, ядовитым, разъедающим.

Его дивизии должны были раздавить русских — и не раздавили. Гелен и Сахи-Давуд, два опытных адмирала с семьюдесятью кораблями, были вынуждены отступить из центра вражеского строя, потому что Хромцова — эта ведьма, эта неистребимая русская ведьма — нашла способ угрожать им окружением, имея втрое меньше кораблей.

— Рейс, Дерьяоглу, — Бозкурт произнёс это сквозь стиснутые зубы, — отставить обходной манёвр. Возвращайтесь к основным силам. Общая перегруппировка.

— Господин командующий, — голос Рейса был осторожным, — мы уже почти замкнули кольцо. Ещё десять минут…

— Некого окружать, Керем, — отрезал Бозкурт. — Они перестроились. Сжались. Твоё кольцо сомкнётся вокруг пустого пространства.

Пауза в эфире — короткая, но красноречивая.

— Есть, командующий. Возвращаюсь на указанные координаты…

Четыре дивизии противника собрались вместе — побитые, озлобленные, потерявшие азарт первых атак. Бозкурт смотрел на тактическую карту, подсчитывая цифры. Его космофлот — всё ещё огромный, всё ещё подавляющий — потерял девятнадцать кораблей уничтоженными и тридцать с лишним повреждёнными. Но у него оставалось более ста боеспособных вымпелов, а у Хромцовой — чуть больше двадцати. Даже если каждый русский корабль стоил трёх османских — арифметика была на его стороне.

Оставалось найти способ. Правильный способ.

— Четыре ударных ордера, — приказал командующий. — Рейс, Дерьяоглу, Гелен, Сахи-Давуд. Каждая дивизия — отдельный «конус». Атака с четырёх направлений одновременно. Навал на «каре». Разбить, раздавить, размолоть в труху.

Четыре адмирала-паши начали перестраиваться. Корабли расходились по секторам, формируя ударные построения — каждое нацеленное в одну из сторон русского «каре». Рейс — с юга. Дерьяоглу — с запада. Гелен — с севера. Сахи-Давуд — с востока. Четыре тарана, четыре удара, одновременно.

На мостике «Паллады» Хромцова наблюдала за этим перестроением с тем особым спокойствием, которое приходит к людям, принявшим свою судьбу. Бежать всё равно было некуда. Маневрировать — невозможно. «Каре» стояло — плотное, ощетинившееся, ждущее. Корабли прижавшиеся друг к другу, как солдаты каре при Бородино — штыками наружу, спиной к спине.

— Арсений Павлович, — Хромцова вышла на связь со своим коллегой. — Ваши готовы?

— Как всегда. Мы же балтийцы, — ответил Пегов, и в его голосе было то, что бывает в голосе человека, произносящего последнее слово. Не отчаяние, а смирение. Спокойное, ясное, почти светлое. — Ждём. Встретим.

У османов тоже случилось всё как всегда. А именно — никакой слаженной работы, каждый сам себе хозяин. Первым, не дожидаясь других, пошёл в атаку адмирал-паша Дерьяоглу — жаждущий реванша за провал первого навала. Его дивизия, перестроенная и подлатанная, ударила в западную грань «каре» на полной скорости. Корабли влетели в зону сражения — и немедленно увязли.

Потому что вокруг «каре» — на тысячу километров — плавали обломки. Мёртвые корабли, оплавленные остовы, облака мелких осколков, развороченные корпуса. Два часа боя оставили после себя кладбище — десятки разрушенных вымпелов, русских и османских, дрейфующих в пространстве, как металлические рифы. Разогнаться для тарана в таких условиях не получалось — приходилось лавировать, тормозить, обходить, и к моменту, когда корабли Дерьяоглу добирались до русского строя, их скорость падала до значений, при которых таранный удар нимидийским форштевнем превращался из сокрушительного в просто болезненный.

Наше «каре» приняло удар — и конечно же устояло. Русские стояли слишком плотно: щиты перекрывались, огонь вёлся перекрёстно, каждый корабль, пытавшийся вклиниться между вымпелами, получал залпы сразу с нескольких сторон. Дерьяоглу потерял две галеры за пять минут — обе сгорели, пытаясь протиснуться в несуществующую брешь — и откатился, грязно ругаясь в общем эфире.

Следом пошёл Рейс — с юга, тяжело, методично. «Барбарос Хайреддин» давил массой, пытаясь разбить стену русских кораблей, — и не смог. «Каре» прогибалось, но не рвалось. Корабли Хромцовой, сжатые до предела, дрались отчаянно и точно: каждый залп — в одну цель, каждая гиперракета — по транслятору. Рейс потерял ещё одну галеру и крейсер с выбитыми двигателями, прежде чем отошёл.

Гелен ударил с севера — и снова то же самое. Обломки тормозили разгон. «Каре» встречало наступающих огнём. Потери — нулевые у русских, одна галера у Гелена.

Сахи-Давуд — с востока — попытался иначе: не тараном, а огневым навалом, подведя корабли на среднюю дистанцию и открыв сосредоточенный огонь по одному сектору. Но и это не сработало — перекрытие полей в «каре» компенсировало удар, перераспределяя энергию от корабля к кораблю.

— Все вместе! — в бешенстве приказал Бозкурт. — Хватит атаковать по очереди! Навал с четырёх сторон одновременно!

Четыре ордера ударили разом — и «каре» вздрогнуло, как живое существо, получившее удар кувалдой. Четыре наших корабля получили повреждения — один критически, потеряв ход и орудия. Но снова строй эскадры Хромцовой выстоял. Русские держались — зубами, ногтями, упрямством, которое не поддавалось арифметике.

Зато османы, бросившиеся в атаку сразу со всех сторон, заплатили дороже, чем рассчитывали. Четыре галеры — вырвавшиеся из строя во время таранных заходов, потерявшие управление от ответного огня — были уничтожены. Корабли всех четырёх дивизий, провернувшие серию навалов, сожгли остатки своих энергополей — на одних ноль, на других — жалкие проценты, недостаточные для защиты.

— Откатиться, — приказал Бозкурт, и его голос звучал так, будто каждое слово он выдирал из горла раскалёнными клещами. — Всем дивизиям. Разрыв дистанции. Десять тысяч километров. Восстанавливайте мощности…

Четыре ордера отошли — медленно, неохотно, оставив вокруг русского «каре» ещё несколько обломков. Выстроились вокруг — далеко, вне досягаемости эффективного огня. Замерли.

На мостиках русских кораблей — снова появилось оживление. Тихое, измученное, без аплодисментов и криков первого боя, — но живое. Люди, стоявшие у терминалов с воспалёнными глазами и обожжёнными руками у орудий, переглядывались и кивали друг другу. Выстояли. Опять.

Капитан «Триумфа» Ольховский — тот самый, чей крейсер принял два тарана и не вышел из строя — запросил связь с «Полтавой»:

— Господин вице-адмирал. «Триумф» — на связи. Орудий осталось два из девяти. Полей — ноль. Боезапас гиперракет полностью исчерпан. Но мы в строю.

— Слышу вас, капитан, — ответил Арсений Пегов, и голос командующего Балтийским флотом, обычно язвительный и холодный, дрогнул. — Слышу. Спасибо, Ольховский. Стойте, родной.

Хромцова слышала этот обмен и ничего не сказала. Только посмотрела на тактический экран, где красные отметки — более ста вымпелов — стояли кольцом вокруг горстки зелёных. Далеко. На безопасном расстоянии.

Зачем? Она не понимала. Зачем Бозкурт отвёл корабли и выстроил их в кольцо? Если он хочет атаковать снова — зачем такая дистанция?

Ответ пришёл через минуту…

Первый залп турецких канониров был пристрелочным — и даже он заставил «Палладу» содрогнуться.

Более ста османских кораблей, выстроившихся кольцом вокруг русского «каре», открыли огонь одновременно с дистанции, на которой плазма максимально сохраняла достаточную концентрацию для поражения, а в цель невозможно было промахнуться. Бозкурт не решился на ближний бой. Он собирался расстрелять её корабли с выгодной дистанции.

Хромцова поняла замысел мгновенно — и ужаснулась его простоте.

«Каре» — это компактная, неподвижная мишень. Не отдельный корабль, способный маневрировать и уклоняться, — а скопление вымпелов, стоящих борт к борту. Попасть в такую мишень с десяти тысяч километров мог даже посредственный канонир зажмурившись. А у Бозкурта канониры были далеко не посредственными.

Плазма обрушилась на русское «каре» со всех сторон — и энергополя, и без того просевшие до минимума, не выдержали. Генераторы, работавшие на пределе, задыхались, не успевая восполнять потери от непрерывного, методичного обстрела. Один за другим трансляторы перегорали, зоны полей гасли, и плазменные заряды начали бить по голым корпусам.

— Госпожа, вице-адмирал, фронтальное поле — ноль, — доложил Забелин, и его голос впервые за весь бой дрогнул по-настоящему. — Бортовые — ноль. Кормовое — три процента и падает. Генераторы не справляются. Перелив невозможен — нечего переливать.

«Паллада» содрогалась от попаданий — непрерывных, ритмичных, как удары молота по наковальне. Каждый заряд, попадая в голую обшивку, выбивал фонтан раскалённого металла. Орудийная башня номер один — главный калибр, расположенная на внешней обшивке средней палубы — получила прямое попадание и замолчала, окутавшись дымом. Из вентиляции потянуло не просто гарью — едким, удушливым запахом горящей проводки и расплавленного пластика.

По всему построению — одно и то же. Корабли, лишённые энергополей, принимали удары на броню, и та, несмотря на свою прочность, постепенно поддавалась. «Архангел Михаил» потерял все кормовые сопла — серия попаданий разнесло двигательную секцию, и линкор, лишившись хода, повис в пространстве мёртвым, беспомощным грузом. «Баязет» — пробоина в районе реакторного отсека, аварийная остановка реактора, переход на резервное питание. «Князь Таврический» — две орудийных башни из четырёх действующих выбиты, внешние секции средней и нижних палуб разгерметизированы.

Русские канониры тоже отвечали — но их огонь был разрозненным, слабым по сравнению с навалившейся на них лавиной. Двадцать кораблей с наполовину выбитой к этому моменту артиллерией — даже стреляя точно, даже поочерёдно — не могли соперничать со ста с лишним вымпелов противника. К тому же у османов — пусть и потрёпанных — оставались защитные поля. Остаточные, низкие, но действующие. Достаточные, чтобы поглотить первые русские залпы. А если какой-то османский вымпел терял защиту — он просто отходил за спину соседа, за его корпус и его поле, на восстановление мощностей. Более того, умудряясь при этом продолжать стрелять и оттуда. У наших же такой роскоши не было. Они стояли в «каре» — плотно, компактно, без пространства для манёвра — и принимали всё, что в них летело.

— Мы так долго не продержимся, — капитан Забелин произнёс это не в панике, а как констатировал как факт. Сухой, медицинский факт. — При такой интенсивности обстрела — у нас меньше получаса. Может быть, часок и продержимся. Потом потеряем критическую массу орудий, и «каре» перестанет быть «каре».

Хромцова ему не ответила. Она сейчас смотрела за обзорный экран — туда, где в пространстве вокруг её маленькой оборонительной «сферы» медленно вращались обломки. Десятки разрушенных кораблей — русских и османских, — оставшихся после ожесточённого боя. Мёртвые, тёмные, большинство с погасшими огнями, — некоторые целые на вид, некоторые — буквально разорванные пополам, некоторые — вообще бесформенные комья оплавленного металла.

Мёртвые корабли.

Много мёртвых кораблей.

Кладбище мёртвых кораблей.

Агриппина Ивановна медленно выпрямилась в кресле. Её глаза — воспалённые, покрасневшие от напряжения — вдруг прояснились, и на её лице появилось выражение, которое Забелин за годы службы видел очень много раз: выражение человека, которого осенило.

— Капитан, — сказала она, и её голос был странным — почти весёлым, как будто посреди кошмара она увидела что-то смешное. — Сколько таких вот вымпелов дрейфует вокруг нас? Наших и чужих?

Забелин проверил данные, не понимая, к чему вопрос.

— Двадцать шесть идентифицированных остовов в радиусе ста пятидесяти километров. Из них — четырнадцать османских, двенадцать наших. Плюс неопознанные обломки от тех, кого разорвало на части.

— Достаточное количество, — удовлетворённо кивнул, сказала Хромцова. — Слушайте приказ. Всем кораблям «каре». Задача — выйти из построения — магнитными тросами захватывать дрейфующие корпуса и подтягивать к себе, тут же возвращаясь в «каре». Выходить — поочередно, не всем вместе. Крепить вплотную к бортам, к носу, к корме — закрывать собственные корабли от прямого огня. Свои, чужие — неважно. Главное — масса между нами и их плазмой.

Забелин посмотрел на неё. Посмотрел на экран, где плазменные заряды продолжали колотить по обшивке «Паллады». Потом — снова на неё. И медленно, очень медленно, кивнул.

— Так называемый гуляй-город, — произнёс он.

— Именно.

— Есть, госпожа вице-адмирал. Передаю.

Приказ пошёл по каналам — и на мостиках русских кораблей, где люди с трудом стояли на ногах от усталости и вибрации, где аварийные сирены давно слились в один непрерывный вой, — этот приказ вызвал мгновение изумлённой тишины. А потом — понимание. И действие.

С каждого уцелевшего корабля, который выплывал из «каре» и нырял в пространство, выскакивали по два-три светящихся троса, впиваясь в ближайшие дрейфующие остовы.

Первым подтянули «Алтай» — русский крейсер, погибший ещё в начальной фазе сражения. Его тёмный, обгоревший корпус, безжизненный и холодный, подплыл к борту «Паллады» и замер, притянутый магнитным захватом. Линкор обрёл щит — не энергетический, а физический: сотни тонн нимидийской брони мёртвого крейсера, принимающие на себя плазму вместо живого корабля…

— Смотрите — что-то происходит, — на мостике «Барбарос Хайреддина» оператор указал адмиралу Рейсу на экран. — Эти хитрые русские… они подтаскивают к себе обломки.

— Что? — Рейс прищурился. Потом увидел. — Они закрываются мертвецами, — прошептал он, и в его голосе мешались отвращение и невольное восхищение.

Процесс занял минут пятнадцать лихорадочной, безумной работы под непрекращающимся огнём. Крейсера и эсминцы Хромцовой носились между «каре» и кладбищем обломков, волоча за собой на тросах мёртвые корабли — русские и османские, целые и разорванные, большие и маленькие. Если на русском корабле-остове оставался экипаж — его эвакуировали: людей перетаскивали через аварийные шлюзы на действующие корабли, а пустой корпус занимал своё место в импровизированном щите. Если корабль был османским — на его экипаж и вовсе не обращали внимания. Не до того.

Одна за другой мёртвые туши кораблей прилипали к бортам «каре» — как ракушки к днищу корабля, как наросты на старом камне. «Паллада» обросла двумя остовами — «Алтаем» с левого борта и обломком османской галеры с правого. «Полтава» — тремя, включая корпус «Поллукса», вытащенный из облака обломков. «Георгий Победоносец» притянул к себе тяжёлый крейсер Сахи-Давуда, потерявший ход в предыдущем бою, — и его массивный корпус встал стеной между русским линкором и османскими канонирами.

Результат обнаружился быстро. Плазменные заряды, летевшие к «каре», попадали теперь не в живые корабли — а в мёртвые. Импровизированный щит принимал удары, нагревался, оплавлялся, терял фрагменты — но между ним и живым кораблём оставались сотни метров брони и переборок. Прямые попадания по действующим вымпелам сократились вдвое, потом втрое. Урон не прекратился — плазма все-таки по-прежнему находила щели, обходила прикрытие, добиралась до бортов, — но из потока превратилась в ручей. Нашим стало намного терпимей.

Бозкурт смотрел на это с мостика «Баязида» — и впервые за весь бой не нашёл слов. Капитан Озтюрк стоял рядом, и на его лице было выражение человека, увидевшего нечто, не предусмотренное ни одним учебником тактики.

— Они… — начал Озтюрк.

— Я не слепой, — оборвал Бозкурт. Его пальцы сжали подлокотник — и на этот раз обивка не треснула, потому что была уже разорвана часом раньше. — Хромцова!

Так прошёл час. Канонада всё это время не прекращалась — сотня с лишним кораблей противника продолжали поливать «каре» плазмой, и мёртвые остовы, облепившие русские корабли, крошились и плавились под непрерывным огнём. Но разрушались они очень медленно. Нимидийская броня, пусть и без энергополей, была создана, чтобы выдерживать, и выдерживала. Куски отваливались, оплавлялись, рассыпались — а за ними оставался ещё слой, ещё пласт, ещё метр металла между жизнью и смертью.

Русские отвечали огнём — через щели в импровизированной защите, выставляя орудийные башни из-за мёртвых корпусов, как стрелки из-за бойниц. Попаданий было немного — но каждое ложилось точно, по целеуказанию «Паллады», и османские корабли, терявшие остатки полей, вынуждены были отходить за корпуса товарищей.

Ещё час. Импровизированные щиты превратились в бесформенные, оплавленные наросты — но продолжали прикрывать. За ними — живые корабли, побитые, обгоревшие, с дырами в обшивке и погасшими генераторами, — но живые. Стреляющие. Не сдающиеся.

На мостике «Баязида» Ясин Бозкурт принял решение.

— Канал связи, — приказал он Озтюрку. — Открытый. На русский флагман.

Озтюрк вопросительно поднял брови, но выполнил. Через секунды на экране «Паллады» появилось лицо командующего Южным космофлотом — белая борода, пергаментная кожа, тёмные глаза, в которых ярость уступила место чему-то другому. Чему-то похожему на уважение, но пропитанному горечью.

— Ханым Хромцова, — произнёс Бозкурт, и его голос звучал почти мягко. — Должен признать: то, что вы сейчас делаете, — это… — он подыскивал слово, — … это нечто, чего я не видел за сорок лет службы. Вы облепили свои корабли мертвецами. Вы построили крепость из трупов. Я не знаю, как это назвать — гениальностью, трусостью или безумием. Как вы до этого додумались?

Хромцова смотрела на него с мостика, где из вентиляции тянуло гарью, где аварийные лампы мерцали красным, где половина терминалов была разбита или обесточена. Её мундир был перепачкан копотью, волосы — растрёпаны. Она выглядела так, как должен выглядеть человек, проведший три часа в бою, — но глаза оставались ясными.

— Это не мой приём, адмирал-паша, — ответила она, и в её голосе мелькнула тень улыбки. — Есть один молодой русский адмирал, который последнее время так много прожужжал всем уши о неком «гуляй-городе» — дополнительной подвижной защите кораблей в секторе сражения, — что я, вспомнив его слова, решила попробовать. Импровизация, конечно. Но, кажется, работает.

— Кто этот изобретательный юноша? — спросил Бозкурт, и его тон был почти светским, словно они беседовали не под непрекращающейся канонадой, а за чашкой кофе в стамбульской кондитерской.

— Вы его знаете, — Хромцова позволила себе чуть расширить улыбку. — По «Тарсу». Это контр-адмирал Васильков.

Бозкурт помолчал. Имя, очевидно, сработало — что-то прошло по его лицу, тень воспоминания, неприятного и болезненного. Это молодой, наглый русский офицер, который вместе с Хромцовой устроил ему кровавую баню в «Тарсе». Который чуть не убил султана…

— Васильков, — повторил командующий Южным флотом. — Да. Помню. Много крови он нам тогда попортил. И моему господину. Значит, это его идея. Что ж…

Бозкурт откинулся в кресле, и выражение его лица изменилось. Горечь уступила место чему-то новому — холодному, решительному, окончательному. Как у человека, который долго играл по правилам — и решил, что хватит.

— В любом случае, радоваться вам осталось недолго, ханым, — произнёс он, и его голос стал тихим, почти ласковым — как голос палача, объявляющего срок. — Ваш «гуляй-город» — остроумно. Признаю. Но у каждой крепости есть одно слабое место: её нужно не расстреливать — в неё нужно войти.

Хромцова перестала улыбаться. Мгновенно. Как будто кто-то выключил свет.

Бозкурт повернулся к Озтюрку — не закрывая канал, намеренно, чтобы она видела и слышала.

— Капитан. Передайте по флоту: всем кораблям — идём на сближение. Полная боевая скорость. Готовить янычар. Полная штурмовая выкладка. Абордажные команды — на стартовые позиции.

— Есть, господин командующий, — ответил Озтюрк, и его голос не дрогнул — хотя он понимал, что́ означает этот приказ. Абордаж. Штурм русских кораблей. Рукопашный бой в коридорах и на палубах. Самая страшная, самая кровавая, самая личная фаза космического боя — та, после которой трупы приходится вытаскивать из отсеков вручную.

— Знаете, ханым, у меня много янычар, — прошептал Бозкурт, и его глаза — тёмные, хищные, горящие тем ровным, неугасимым огнём — снова впились в экран, в лицо Хромцовой. — Я пошлю на ваши корабли своих лучших бойцов. Тысячи янычар в штурмовых доспехах, с абордажными саблями и стрелковым оружием, через мгновение взойдут на ваши палубы. И никакие мертвецы вас от них не закроют.

Хромцова молчала. Агриппина Ивановна понимала и знала, что Бозкрут не шутит. В эфире уже звучали цифры о количестве штурмовиков на кораблях османского флота. Её лицо было неподвижным. Но в глазах, в самой их глубине, что-то горело — не страх, не отчаяние, а тот ровный, холодный огонь, который горит в людях, решивших стоять до конца.

— Пусть приходят, адмирал-паша, — сказала она тихо. — Мои «морпехи» — люди гостеприимные…

Экран погас.

На тактической карте «Паллады» более ста красных отметок одновременно снялись со своих координат и начали движение — медленное, неумолимое, со всех сторон, стягиваясь к горстке зелёных точек, облепленных мёртвыми корпусами. Начинался последний акт этой затянувшийся драмы.

Агриппина Ивановна положила руки на подлокотники кресла и посмотрела на Забелина. Потом — на операторов, на офицеров, на каждого человека на мостике «Паллады», который смотрел на неё, ожидая слова.

— Боевая тревога, — сказала она. — Штурмовым командам — на позиции. Готовиться к отражение абордажа.