Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: спорная территория.

Точка пространства: орбита столичной планеты Новая Москва-3.

Дата: 18 августа 2215 года.

Они шли со всех сторон — не торопясь, не разгоняясь, не перестраиваясь в ударные ордера. Просто шли. Сто вымпелов, стянувшихся в плотное, неумолимое облако, медленно сокращая дистанцию — километр за километром, тысяча за тысячей. На тактической карте это выглядело так, будто красная стена сжимается вокруг горстки зелёных огоньков, облепленных бесформенными серыми силуэтами мёртвых кораблей. Но на обзорных экранах, сквозь рябь помех и мерцание перегоревших пикселей, зрелище было иным — живым, объёмным, удушающим. Десятки хищных силуэтов, подсвеченных тусклым багрянцем маневровых дюз, надвигались из темноты со всех сторон, и пространство, казавшееся бесконечным ещё три часа назад, сжималось до размеров кулака.

— Дистанция пять тысяч, — произнёс капитан Забелин, и в его голосе не было ни страха, ни надежды — только усталая, механическая точность хронометра, отсчитывающего последние минуты. — Четыре восемьсот. Четыре шестьсот. Идут ровно, без ускорения.

— Потому что им некуда спешить, — ответила Хромцова.

Она стояла у тактического стола, опираясь на его край обеими руками, — и только по лёгкому адреналиновому дрожанию пальцев можно было догадаться, чего ей стоит это спокойствие. Три часа боя выжгли из неё всё лишнее: страх, сомнения, надежду на чудо. Осталось только то, что остаётся у людей, дошедших до края, — холодная, прозрачная ясность, в которой каждая мысль звенит, как стекло.

— Арсений Павлович, — она вышла на связь с «Полтавой». — Слышите меня?

— Слышу, — голос Пегова хрипел, срывался, но был твёрд. — Абордажная дистанция через шесть-семь минут. Какой план?

— Когда подойдут на тысячу — сбрасываем «гуляй-город». Рубим(деактивируем) тросы, отталкиваем остовы маневровыми. Кто сможет развернуться и набрать ход — таранит ближайшего. Не давать им пристыковаться. Будем бить первыми.

Пегов помолчал — две секунды, три. На фоне его изображения что-то искрило, и аварийная сирена «Полтавы» выла на одной протяжной ноте, как раненое животное.

— Таранить, — повторил он, и в его голосе мелькнуло что-то, чего Хромцова от него не ожидала: тень мрачного веселья. — А что, Агриппина Ивановна. Хоть напоследок — встретим, так сказать, по-русски. Хлебом-солью.

Приказ пошёл по каналам. На мостиках наших кораблей — тех, что ещё имели мостики, ещё имели связь и хоть кого-то, способного принимать команды, — его приняли без вопросов. Вопросы кончились несколько минут назад.

А дистанция продолжала сокращаться.

На мостике «Султана Баязида» Ясин Бозкурт наблюдал за сближением своего флота с тем чувством, которое охотник испытывает в последние секунды перед выстрелом: напряжённым, сосредоточенным предвкушением, в котором нетерпение сплетается с абсолютным контролем. Его корабли шли медленно — намеренно, по его приказу. Никаких рывков, никаких лихих атак. Каждый вымпел знал свою цель: подойти, сцепиться магнитными тросами, высадить штурмовые команды. Зачистить.

— Янычары на стартовых позициях, — доложил Озтюрк. — Все штурмовые группы подтвердили готовность. Абордажные партии — либо у рукавов, либо в модулях.

— Сколько у нас людей?

— Шесть тысяч янычар, господин. Ещё столько же — вооружённые экипажи в поддержки.

Бозкурт кивнул. Двенадцать тысяч человек против того, что осталось на русских кораблях. По его расчётам — не более полтора тысяч «морских» пехотинцев и пара тысяч членов экипажей, многие без бронескафандров, с лёгким стрелковым оружием, разбросанные по отсекам и палубам. Соотношение — три к одному, а если считать только профессиональную пехоту, то четыре к одному. Достаточно, чтобы задавить массой даже русских, которые, как он в очередной раз успел убедиться дрались с упрямством, не поддающимся арифметике.

— Дистанция две тысячи, — объявил оператор.

— Тысяча восемьсот.

— Тысяча пятьсот.

И тут русские сделали то, чего Бозкурт не ожидал.

На обзорных видеоэкранах «Баязида» — и на экранах каждого османского корабля, идущего на сближение, — русское «каре», утопавшее в наростах мёртвых кораблей, вдруг начало разваливаться. Магнитные тросы, удерживавшие остовы у бортов живых вымпелов, гасли один за другим. Безжизненные корабли отваливались от «каре», как короста от раны, расплывались в стороны, обнажая под собой избитые, обгоревшие, но всё ещё живые корпуса русских линкоров и крейсеров.

— Они сбрасывают защиту! — воскликнул Озтюрк. — Зачем?..

Ответ пришёл через секунды.

«Паллада» рванулась вперёд — не на маневровых, а на главных двигателях, выжимая из повреждённых сопел всё, что те ещё могли дать. Нимидийский форштевень флагмана, уже частично смятый и разрушенный в четырёх таранных ударах за эту битву, нацелился в борт ближайшему османскому крейсеру — «Синопу», шедшему в голове колонны Гелена. Расстояние — меньше тысячи километров. Время на реакцию — секунды.

Капитан «Синопа» успел лишь отдать команду на уклонение — и не успел ничего больше. «Паллада» вошла в его левый борт под углом в тридцать градусов, и удар, прошедший через весь корпус линкора, сбил с ног всех людей, находящихся на мостике.

— В яблочко! — доложил Забелин, и его голос сорвался от нечеловеческого напряжения. — Попадание! «Синоп» — пробит по левому борту, теряет ход!

Но «Паллада» тоже остановилась. Форштевень засел в корпусе «Синопа», как топор в колоде, и оба корабля, сцепленные ударом, медленно вращались в пространстве — слитые воедино, беспомощные, как два боксёра, повисших друг на друге в клинче.

Рядом в это время происходили ещё тараны. «Полтава» Пегова, развернувшаяся с тяжеловесной грацией умирающего левиафана, вошла в борт османской галеры — и прошла насквозь, разрубив её пополам, выйдя с другой стороны в облаке обломков. «Триумф» Ольховского попытался протаранить крейсер Сахи-Давуда, но развернуться в тесноте не успел — османский вымпел уклонился, и «Триумф» лишь чиркнул его форштевнем по скуле, содрав обшивку, но не пробив корпус.

Пространство вокруг «каре» превратилось в месиво. Русские корабли, сбросившие свою импровизированную броню в виде оплавленных остовов, рванули в разные стороны, пытаясь таранить, — а османские, числом впятеро большим, наваливались со всех направлений, обтекая каждый русский вымпел, как волчья стая, разделяющая стадо. Один корабль — блокировать с носа. Второй — с кормы. Третий — с борта. Магнитные тросы, выстреленные с османских галер, впивались в обшивку русских кораблей, притягивая хищников к жертве, сцепляя их намертво — борт к борту.

Абордаж начался одновременно — по всему сектору, на каждом из оставшихся русских кораблей.

На «Георгии Победоносце» — первом, кого сцепили тросами три османских крейсера, — янычары ворвались через нижнюю палубу, прорезав лазерными резаками обшивку в районе машинного отделения. Экипаж, оставшийся без морских пехотинцев — их перебросили на защиту верхних палуб, — встретил штурмовиков огнём из ручного оружия, импровизированными баррикадами из мебели и переборочных щитов. Продержались одиннадцать минут. Потом янычары, числом втрое больше, задавили оборону, и «Георгий» замолчал…

На «Архангельске» бой длился дольше — космопехи под командованием капитан-лейтенанта Мещерякова заминировали все подходы к командному мостику и встретили атакующих направленными взрывами в коридорах. Янычары потеряли два взвода, прежде чем пробились через первую линию обороны. Вторую — взяли ценой ещё одного. Мещеряков погиб у последней баррикады, подорвав себя вместе с прорвавшейся штурмовой группой…

На «Князе Таврическом» командир корабля, капитан второго ранга Волков, отказался от обороны палуб — слишком мало людей, слишком много направлений — и заперся с экипажем в реакторном отсеке, пригрозив подорвать реактор, если янычары попытаются войти. Османы остановились. Связались с Бозкуртом. Бозкурт приказал: не трогать, оставить блокаду, заняться другими…

На «Баязете», на «Севастополе» Бирюкова, на «Рафаиле» Орлова, на «Ямбурге», на «Североморске» Тихомирова — везде одно и то же, и везде по-разному. Где-то русские держались час, где-то — двадцать минут. Где-то сдавались, когда кончались патроны и силы, — опуская оружие, стоя среди тел товарищей. Но в основной массе не сдавались — и тогда янычарам приходилось зачищать отсек за отсеком, палубу за палубой, вытаскивая трупы из-за баррикад и перешагивая через собственных убитых.

Корабли гасли один за другим — как свечи на ветру, как звёзды на рассвете. Зелёные точки на тактической карте «Паллады» меняли цвет — с зелёного на светло-зелёный, далее на серый, с серого — в ничто. Каждая погасшая точка — корабль, экипаж, судьба. Имена, которые Хромцова знала. Лица, которые помнила. Люди, которых вела в этот бой.

— «Полтава» — на связи, — голос Пегова прорвался сквозь помехи, хриплый, прерывистый, — на верхнюю палубу прорвались, Агриппина Ивановна. Держу мостик. Пока держу. Сколько — не знаю.

— Держите, Арсений Павлович, — ответила она, и её голос был ровным, хотя сердце сжималось так, что трудно было дышать.

— Держу, — повторил Пегов. И добавил, после паузы: — Было честью, Агриппина Ивановна. Передайте потом… если будет кому… что Балтийский флот…

Связь оборвалась. Зелёная точка «Полтавы» мигнула — и стала серой.

Хромцова не позволила себе закрыть глаза. Не сейчас. Не при них — при операторах, при офицерах, при каждом человеке на мостике, который смотрел на неё и ждал, что она скажет, что она сделает, что она придумает. Она была их якорем, их точкой опоры — и она не имела права сломаться, даже если внутри всё уже давно было сломано.

— Капитан Забелин, — сказала она, и её голос не дрогнул. — Сколько наших ещё держится?

— Семь вымпелов сопротивляются, — ответил он, сверившись с дисплеем. — Остальные — захвачены или заблокированы. «Паллада» — в сцепке с «Синопом», обездвижена. К нам подходят ещё два корабля противника с кормы и правого борта. Стыковка — через несколько минут.

— Тогда, — Хромцова встала с кресла и выпрямилась, повернувшись к мостику, — пора одеваться.

Она сказала это так, словно речь шла о вечернем приёме, а не о последнем бое. Забелин на мгновение замер, потом понял — и кивнул.

— «Ратники», — отдал он команду всем присутствующим. — Штурмовые комплекты — на мостик. Всем, кто может стоять, — облачиться.

По коридорам «Паллады» разнёсся сигнал, которого экипаж боялся и ждал одновременно: абордажная тревога…

* * *

…Ясин Бозкурт застегнул последнюю пряжку чёрного бронескафандра и повёл плечами, проверяя посадку. Скафандр был старым — не по технологии, а по принадлежности: тридцать лет назад, ещё капитаном галеры, Бозкурт носил его ещё в абордажных боях при Измире-3 и Фамагусте, и с тех пор не менял ни разу. Он его хранил, модернизировал, конечно, но хранил. Как другие хранят ордена или письма — он хранил броню, в которой убивал и которая спасала ему жизнь. Чёрную, без знаков различия, без золотого шитья — глухую, тяжёлую, пахнущую внутри старой кожей.

— Командующий, — Озтюрк стоял у входа на мостик, и на его обычно невозмутимом лице было выражение человека, который хочет возразить, но знает, что возражения бессмысленны. — «Султан Баязид» пристыкован к «Палладе» со стороны кормы. Штурмовые команды готовы. Но вам не обязательно…

— Обязательно, — перебил Бозкурт, не оборачиваясь. Он стоял перед зеркалом — маленьким, вделанным в переборку рядом с оружейным шкафом, — и смотрел на своё отражение. Старик в чёрной броне. Белая борода, выбивающаяся из-под триплексного забрала шлема. Тёмные глаза, в которых горело то, что горело в них тридцать лет назад — и не гасло с тех пор ни на мгновение. — Я обещал ей, Озтюрк. Обещал, что приду.

— Командующий…

— Оставь и не раздражай меня. — Бозкурт снял с крепления эфес абордажной сабли, активировал клинок для пробы, потом, снова погасил. Повесил на пояс. Проверил автоматический пистолет в набедренной кобуре. Повернулся к Озтюрку. — Пойдёшь со мной.

Озтюрк посмотрел на него — долго, пристально, с тем выражением, с которым верный пёс смотрит на хозяина, уходящего в бурю. Потом молча снял с переборки свой бронескафандр.

— Первый взвод личной охраны — зо мной, — приказал Бозкурт в командный канал. — Цель — командный мостик «Паллады». Вице-адмирала Хромцову — не убивать. Она моя…

…На нижних палубах «Паллады» уже шёл бой.

Первые янычары проникли через пробоину в левом борту — ту, что оставил заряд с корабля Гелена ещё во время артдуэли. Лазерные резаки расширили пролом до размеров шлюза, и через него хлынула штурмовая группа: двадцать бойцов в тяжёлых скафандрах с красными полумесяцами на шлемах, со штурмовыми винтовками и абордажными ятаганами на поясах. За ними — вторая группа, третья, четвёртая. Поток, не прекращающийся, не ослабевающий, подпитываемый сотнями янычар сразу с трёх пристыкованных османских кораблей.

Капитан Ермолов встретил их на стыке коридоров палубы — там, где узкий проход расширялся в техническую развязку перед лифтовыми шахтами. Позиция была выбрана не случайно: Ермолов, тридцатидвухлетний командир штурмовой роты «морской» пехоты «Паллады», провёл на этом корабле четыре года и знал его внутренности лучше, чем собственную квартиру. Каждый поворот, каждый тупик, каждое слепое пятно в обзоре камер — всё было учтено, просчитано, превращено в элемент обороны.

— Гранатомёты — на фланги! — его голос, усиленный динамиком бронескафандра, резал воздух коридора, как клинок. — Группа Савченко — левый проход, группа Тарасова — правый. Центр — держу сам. Подпустить на двадцать метров, потом — залп!

Янычары вышли из-за поворота плотной колонной — и коридор превратился в ад. Три крупнокалиберных переносных гранатомёта ударили одновременно, заполняя узкое пространство взрывами и жидким пламенем, и первые ряды атакующих, не успевшие рассредоточиться, попали под перекрёстный поток. Бронескафандры выдерживали прямое попадание — но на секунды, не больше: температурные датчики зашкаливали, охлаждающие системы захлёбывались, и бойцы, ослеплённые пламенем взрыва, теряли ориентацию, падали, блокировали проход своими телами. Ударная волна разбросала тела янычар в стороны, как ветер листву.

— Вперёд! — Ермолов первым поднялся из-за укрытия и шагнул навстречу, ведя огонь из штурмовой винтовки короткими, точными очередями — в забрала, в сочленения, в любое место, где броня была хоть немного тоньше. За ним — его люди, его «морпехи» Северного флота, привычные к тесноте коридорных боёв, натренированные на сотнях штурмов.

Первую волну отбили. Янычары откатились, оставив в коридоре восемь тел — четыре мёртвых, четыре раненых. Ермолов потерял двоих.

Но за первой волной пришла вторая. А за второй — третья.

Морские пехотинцы «Паллады» дрались, как могли — отступая от рубежа к рубежу, от баррикады к баррикаде, превращая каждый коридор в ловушку, каждый отсек — в огневой мешок. Однако янычар было слишком много, и они шли не с одного направления, а сразу с нескольких: через пробоину в левом борту, через аварийный шлюз на корме, через стыковочный узел правого борта, куда пристыковался один из крейсеров Рейса. Три потока, три реки закованных в броню штурмовиков, медленно, неумолимо заливавших палубу за палубой.

Хромцова слышала бой — не по связи, а физически: глухие удары разрывов, приглушённый переборками треск очередей, крики — русские и турецкие вперемешку, — пробивавшиеся сквозь металл и пластик, как вода сквозь трещины. Мостик «Паллады» пока держался: взвода «морских» пехотинцев и вооружённые офицеры рубки контролировали все подходы к верхней палубе. Но внизу — на третьей, второй, в машинном отделении — бой уже шёл вовсю, и по обрывочным докладам, прорывавшимся в эфир, было ясно, что янычары продвигаются.

— Нижняя палуба полностью потеряна, — доложил капитан Забелин. Он стоял у пульта связи, облачённый в «ратник» — штурмовой офицерский бронескафандр, тяжёлый и угловатый, непривычный на его сухопарой фигуре. — Средняя палуба — бой. Ермолов отходит к эскалаторам. Потери — тридцать процентов.

Агриппина Ивановна кивнула. Она тоже была в «ратнике» — и ощущала его тяжесть не как бремя, а как объятие: плотное, жёсткое, знакомое. Не первый раз. Не второй. Но, возможно, последний.

Сейчас она думала о тех, кто был в жилом офицерском модуле, на верхней палубе, в нескольких сотнях метров от мостика. Олег. Лена. Машенька. Её сын, её невестка и внучка — маленькая девочка, которую вытащили из лап Грауса на Новой Москве-3, которую привезли на «Палладу» как в убежище, как в самое безопасное место во вселенной. И вот это безопасное место — трясётся от разрывов, воняет гарью и содрогается под ногами тысяч вражеских солдат.

С Олегом и Леной рядом был охранный взвод — человек в пятнадцать из космоморяков команды, которых Хромцова выделила для защиты жилого блока…

…Адмирал-паша Бозкурт вошёл на «Палладу» через кормовой стыковочный узел — последним, за спинами тридцати янычар личной охраны и капитана Озтюрка. Он не торопился. Коридоры кормовых палуб были уже зачищены — тела русских космоморяков и нескольких янычар лежали вдоль стен, и Бозкурт переступал через них, не глядя вниз, — привычка, выработанная десятилетиями. Воздух на палубах «Паллады» был горячим, густым, насыщенным запахом крови и адреналина — тем особым запахом, который бывает только на кораблях, где люди убивают друг друга в замкнутом пространстве.

— Идём наверх к командному отсеку, — произнёс Бозкурт, сверяясь со схемой корабля на внутреннем дисплее шлема. — Верхняя палуба, центральная секция. Подходы — эскалаторные лестницы и два боковых коридора. Сколько людей Хромцовой держится на подходах?

— По данным штурмовых групп — до сотни, — ответил Озтюрк. — Морская пехота и остатки вооружённого экипажа. Баррикады на всех подходах. Мины.

— Как всегда, за каждый метр русского корабля нам приходится платить, — пробормотал Бозкурт, и впервые за эту ночь в его голосе мелькнуло нечто похожее на мрачное уважение. — Русские не меняются. Каждый корабль — крепость. Каждый отсек — могила.

— Тем больше чести, командующий, — ответил Озтюрк, и его глаза за стеклом шлема блеснули тем особым, яростным блеском, который бывает у турецких офицеров перед рукопашной.

— Двести первый, двести третий, — атака эскалаторов, — приказал Бозкурт в командный канал командирам своих подразделений. — Двести пятый — обход через боковые коридоры. Моя группа — за двести первым. Прорыв на верхнюю палубу. Щиты впереди. Боеприпасов не жалеть.

Атака на верхнюю палубу «Паллады» началась одновременно с трёх направлений — и сразу захлебнулась в огне.

Ермолов, отошедший со средней палубы, собрал своих оставшихся пехотинцев и космоморяков — чуть больше шестидесяти человек — у основания эскалаторных шахт и превратил их в последний рубеж обороны. Мины направленного действия, установленные на ступенях. Пулемёты, нацеленные на лестницы. Стрелки — за переносными бронещитами, в два яруса, с перекрёстными секторами обстрела. Глубокоэшелонированная оборона в миниатюре, сжатая до нескольких десятков метров коридорного пространства.

Первый натиск янычар — около тридцати-сорока штурмовиков, ворвавшихся на эскалаторную площадку на полной скорости, — встретили стену огня. Мины сработали, разорвав первые ряды направленными осколками; пулемёты залили шахту пламенем; стрелки Ермолова добивали тех, кто пытался прорваться сквозь эту огненную завесу. С дюжину янычар остались на ступенях. Остальные откатились и отползли назад.

Второй натиск — уже пятьдесят человек, с бронещитами впереди, с гранатами и подавляющим огнём. Добрались до верха — и столкнулись с русскими лицом к лицу, в тесноте, где численное преимущество теряло смысл: проход был узким, и одновременно атаковать могли трое-четверо, а навстречу им стояли столько же, но за укреплениями, на своей территории, с яростью людей, за спинами которых не было ничего — только мостик и те, кого они защищали.

Рукопашная в эскалаторном отсеке длилась несколько минут — и для тех, кто в ней участвовал, эти минуты были длиннее всех трёх часов космического боя. Клинки, плазменные штыки, удары прикладами — в тесноте, в дыму, в мерцании аварийных ламп. Янычары сражались умело и отчаянно — они были профессионалами, лучшими бойцами Османской Империи, заточенными на абордажные штурмы. Но русские дрались так, как дерутся люди, которым некуда отступать, — и в этой ярости, в этом ледяном безумии последнего боя было что-то, перед чем пасовала даже профессиональная выучка.

Капитан Ермолов был в центре — всегда в центре, всегда на самом опасном участке, там, где давление было сильнее всего. Его «ратник», пробитый в двух местах, залитый чужой и своей кровью, дымился от перегрева охлаждающих систем. Абордажная сабля в его руке горела синим плазменным огнём — и каждый удар находил цель: сочленение скафандра, щель между шлемом и нагрудником, открытое забрало. Рядом с ним — его люди, его ребята, те, кого он четыре года тренировал, гонял, ругал, хвалил — и кого сейчас вёл в их последний бой.

Вторую атаку тоже отбили — ценой одиннадцати убитых. У Ермолова на ногах осталось меньше сорока человек на все три направления.

А потом янычары пошли в третий раз — и на этот раз их было слишком много.

Они навалились одновременно — через обе эскалаторные шахты и через боковой коридор, куда двести пятая группа противника прорвалась, выбив русский заслон, — и верхняя палуба «Паллады», до сих пор державшаяся, как неприступная цитадель, дрогнула. Её защитники отходили, огрызаясь огнём, — от эскалаторов к перекрёстку коридоров, от перекрёстка — к мостику. Ермолов, раненый в бедро осколком гранаты, но всё ещё на ногах, командовал отступлением, стараясь сохранить хоть какой-то порядок, хоть какое-то подобие оборонительной линии.

Хромцова видела это на дисплее внутренней системы наблюдения — камеры верхней палубы, те, что ещё работали, передавали рваные, мерцающие кадры: коридор, наполненный дымом и мечущимися фигурами; вспышки плазменных клинков; тела у стен. И на том же дисплее — другие камеры, другой коридор: жилой модуль, офицерские каюты, коридор, ведущий к блоку, где находились Олег, Лена и Машенька.

Группа янычар — не основная, а отделившаяся: восемь человек, проскочивших через боковой коридор, появилась в жилом модуле. Их движения были быстрыми, уверенными, профессиональными: зачистка помещений, дверь за дверью, каюта за каютой. Полтора десятка человек охранного взвода, оставленных Хромцовой, встретили их у поворота — и бой, короткий и жестокий, длился меньше минуты. У наших космоморяков не было бронескафов и тяжелого вооружения. Половина погибла. Трое были ранены. Остальные — оттеснены, отрезаны от кают, где пряталась семья вице-адмирала.

Агриппина Ивановна видела это, но ничего не могла сделать. Мостик был в сотни метров от жилого модуля, но между ними — коридор, набитый янычарами, и Ермолов, из последних сил сдерживающий их натиск. Уйти с мостика — значило потерять управление. Послать людей — некого. Все, кто мог стоять и держать оружие, стояли и держали.

Её пальцы до боли сжали рукоять именной сабли. На камере жилого модуля — восемь вражеских штурмовиков, приближающихся к каюте, за дверью которой её внучка прижимается к матери.

— Господи, — воскликнула Агриппина Ивановна, — если ты меня слышишь…

И в этот момент из боковой двери — каюты номер семнадцать, той самой, куда Хромцова заточила его сутки назад, за самоволие, — вышел человек.

Невысокий. Худощавый. В комбинезоне без знаков различия, поверх которого — ни бронескафандра, ни защитного жилета. Круглые очки на переносице, за стёклами которых — спокойные, внимательные глаза, лишённые того, что делает глаза живыми: страха, волнения, злости. Ни одной эмоции. Ни одного лишнего движения.

Барон фон Щецин. Он же Алекс-3.

Ближайший янычар — замыкающий в колонне — обернулся на звук открывшейся двери, поднял винтовку и нажал на спуск. Выстрел ушёл в пустоту: того, в кого он стрелял, уже не было на прежнем месте. Алекс сместился вбок — не шагнул, не прыгнул, а перетёк, как ртуть, как тень, отброшенная мерцающей лампой, — и его рука, двигавшаяся с нечеловеческой скоростью, нашла щель между шлемом и нагрудником янычара. Пальцы — тонкие, бледные, выглядящие абсолютно обычными — сомкнулись на горле, и раздался короткий хруст.

Тело не успело упасть, когда Алекс уже оказался рядом со следующим. У этого он забрал оружие — отнял, как отбирают игрушку у ребёнка, одним текучим, неуловимым движением, — развернул и выстрелил дважды: в третьего и четвёртого. Оба рухнули.

Оставшиеся четверо развернулись — профессионалы, быстрые, натренированные реагировать на угрозу за долю секунды. Но Алекс был быстрее. Не на долю секунды — на порядок. Он двигался между ними так, как двигается хищник совсем иного вида среди существ, чьи рефлексы казались замедленной съёмкой по сравнению с его скоростью: пятый — удар ладонью в грудную пластину, вмявший нимидийский сплав внутрь, как картон; шестой — перехваченная рука с клинком, развёрнутая против владельца; седьмой — просто шаг в сторону от очереди и удар, от которого шлем смялся, как фольга. Восьмой успел выстрелить — три раза, почти в упор, — и два заряда попали в цель. Алекс принял их корпусом, не замедлившись, как будто пули были комариными укусами, и достал последнего янычара ударом ребром ладони в основание шлема.

Восемь секунд. Восемь тел на полу жилого модуля. Тишина, нарушаемая только тонким писком аварийной сигнализации.

Алекс-3 поправил круглые очки на переносице — жест, в котором не было необходимости, но который он выполнял с маниакальной педантичностью, словно поддерживая образ, который давно стал частью его самого. Повернулся к двери каюты, где находилась семья Хромцовой.

— Олег Григорьевич, — произнёс он ровным, вежливым тоном, совершенно не соответствующим восьми трупам за его спиной. — Елена Дмитриевна. С вами и Машенькой всё в порядке?

Из-за двери — молчание. Потом — голос Олега, хриплый, приглушенный:

— Алекс?.. Это… вы?

— Я. Не открывайте дверь. Забаррикадируйте ей изнутри. Я позабочусь о вашей безопасности.

Он не стал дожидаться ответа. Повернулся и быстро пошёл по коридору жилого модуля — мимо тел, мимо пробоин в стенах, мимо мерцающих ламп — туда, откуда доносился грохот рукопашной. Туда, где Ермолов и его последние «морпехи» сдерживали янычар у подступов к мостику. Туда, где Агриппина Хромцова, не веря в своё счастье, со слезами на глазах наблюдала с экрана за тем, как робот только что спас её родных…