Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: спорная территория.

Точка пространства: орбита столичной планеты Новая Москва-3.

Дата: 18 августа 2215 года.

Решение созрело, пока Хромцова поднималась по трапу шаттла, пока аппарель закрывалась за её спиной, а машина отрывалась от перепаханной мостовой и задирала нос к темнеющему небу. Не оформленное в слова, не сложившееся в план — скорее ощущение, тяжёлое и определённое. Бежать всё равно уже не получится. Прорыв через смыкающиеся серпы обойдётся в половину кораблей, а дальше для севших на хвост османов лишь дело техники, как добить остатки её эскадры.

Значит, оставалось одно.

Вице-адмирал Пегов связался с ней, когда оба шаттла ещё набирали высоту — его машина шла параллельным курсом, в полукилометре правее, мигая навигационными огнями на фоне проступающих звёзд. Голос в микрофоне звучал ровно — без злобы, без язвительности, без обычного подначивающего тона. Катастрофа, оказывается, обладала способностью выбивать из людей всё наносное.

— Прорыв бессмыслен, — сказал он, словно продолжая разговор, который между ними ещё не начался. — Даже если используем трофейные корабли — это обломки, а не подкрепление.

— Я знаю.

— Значит, останемся и принимаем бой — по крайней мере, покажем этому наглецу Бозкурту, что он сильно ошибся, так далеко забравшись в суверенный сектор Империи. Пока он здесь, с нами, он не действует больше нигде.

Хромцова посмотрела в иллюминатор. Огни столицы уходили вниз, рассыпаясь по тёмному диску планеты, как горсть светящихся зёрен. Где-то среди этих огней — здание со шпилем и человек, который сейчас, вероятно, широко улыбался.

— Да, будем драться, — сказала она.

— Добро, — подтвердил Пегов.

И в том, как он это произнёс, — коротко, без тени колебания, — слышалась почти благодарность. Не ей. Обстоятельствам. Потому что проигранный бой, каким бы безнадёжным он ни был, всё-таки лучше бегства. Особенно для человека, который час назад был унижен мальчишками-курсантами.

— Построение? — спросил он.

— Две «линии». Вы — авангард. Поля на ваших кораблях на ста процентах, боезапас полный. Я — во второй, в четырёхстах километров за вами.

— Авангард. Первый удар, — Пегов помолчал. В другой ситуации он бы может и начал спорить, но не после того, что произошло. — Принимаю. Фланги?

— Правый будут частично прикрывать орбитальные верфи. Лабиринт из ферм и эллингов, станут нашей защитой.

— А остальные углы?

— А остальные мы заминируем.

Пауза. За иллюминатором пропала последняя полоска багрового заката, поглощённая чернотой стратосферы. Шаттл вышел за пределы атмосферы — звёзды вспыхнули разом, как включённые прожекторы, яркие и равнодушные.

— У вас на кораблях столько мин? — спросил Пегов. — Потому, что у меня кот наплакал…

— У меня столько же. Но у нас есть пустые топливные баки, демонтированные теплообменники и куски обшивки с верфей. В спящем режиме энергосигнатура мины неотличима от любой железки.

Пегов хмыкнул — короткий, хриплый звук, в котором удивление мешалось с невольным одобрением.

— Будем ставить муляжи.

— Среди настоящих. Противник не разберёт, где что, не подойдя вплотную. Подойдя, он конечно же, увидит настоящие.

— Но, потеряет время, пока разбирается.

— Именно.

— Недурно, Агриппина Ивановна, — сказал Пегов, и это «недурно» из его уст стоило больше, чем орден. — Лечу готовить свою «линию». Жду координаты.

Связь оборвалась. Впереди, в черноте орбитального пространства, проступили контуры «Паллады» — массивный, тёмно-малахитовый силуэт линкора, подсвеченный навигационными огнями и слабым голубоватым свечением ходовых двигателей. Родной корабль. Родной дом. Последний рубеж.

Шаттл вошёл в ангар, и Хромцова, ступив на палубу, физически ощутила, как корабль принял её обратно — вибрацией переборок, гулом систем, запахом переработанного воздуха и разогретого металла. Всё знакомое. Всё на своих местах. Мостик как всегда встретил её негромким перестуком клавиш, приглушёнными голосами операторов, ровным мерцанием тактических экранов.

Капитан Забелин неотступно находился у центрального терминала. Как обычно — собранный, точный, с тем особым выражением лица, которое появлялось у него в кризисные минуты: не тревога, не напряжение, а сосредоточенность часовщика, работающего с механизмом, где каждая шестерёнка на счету.

— Все корабли дивизии уже на орбите, — доложил он без предисловий. — Штурмовые группы приняты. Балтийский флот тоже готов.

— Становимся в две «линии», Алексей Петрович, — Хромцова опустилась в командное кресло, и его привычная тяжесть показалась ей сейчас чем-то вроде рукопожатия. — «Полтава» ведёт авангард. Мы — во второй. Правый фланг — верфи. Всё вокруг превращаем в минное поле. Координаты сейчас дам.

Забелин кивнул и повернулся к тактическому столу. Его пальцы уже бежали по сенсорам, раскладывая ордер, рассчитывая интервалы, распределяя корабли по секторам. Хромцова не вмешивалась — капитан знал своё дело, и его расчёты были безупречны.

Она включила общий канал дивизии:

— Всем кораблям: Ремонтным и техническим бригадам — демонтировать и вытащить из кладовых всё, что можно взять без ущерба для боеготовности. Пустые ёмкости, теплообменники, навесные панели — всё, что похоже, на мины. Лёгкие крейсера начинают рассев мусора по координатам «Паллады». Реактивные мины — распределить равномерно среди муляжей, в спящем режиме. Работать в открытом канале. Демонстративно.

— Демонстративно? — переспросил один из операторов.

— Именно так. Пусть противник видит, что мы никуда не уходим.

И закипела работа — та особая, лихорадочная, но дисциплинированная работа, которая отличает обречённых людей от сдавшихся. Корабли эскадры сбрасывали всё лишнее, как раненый зверь, готовящийся к последней схватке, сбрасывает вес. Лёгкие крейсера мотались по координатам, выбрасывая из грузовых шлюзов цилиндры опустошённых баков, кубы списанных теплообменников, листы обшивки, сдёрнутые с повреждённых участков. Среди этого хлама, неотличимые от него на сканерах, дрейфовали тридцать шесть реактивных мин в спящем режиме — тридцать шесть настоящих смертей, спрятанных в облаке обмана. Этого было критически мало для таких пространств, но во-первых, большего не имелось, упор был сделан на то, что враг сюда не сунется, пока не проверит чисто или нет. А это драгоценное время.

Хромцова следила за процессом через тактический экран. Облако росло — бесформенное, рваное, простирающееся на тысячи километров. Настоящее минное заграждение никогда не бывает ровным, и это рукотворное месиво выглядело достаточно убедительно, чтобы заставить осторожного адмирала задуматься.

Параллельно выстраивались оборонительные «линии». «Полтава» вела авангард — корабли Балтийского космофлота занимали свои позиции, растянувшись в тонкий слой, что даже не перекрывали щиты друг друга, формируя единый энергетический барьер. Настолько наших кораблей было мало. За ними, в глубине, разворачивалась 5-я «ударная» — вторая «линия», с «Палладой» в центре, более плотным порядком. Справа, как рукотворный утёс, громоздились останки орбитальных верфей — исковерканные фермы, оплавленные корпуса доков, безжизненные модули. Непроходимый лабиринт для любого крупного корабля.

Забелин оторвался от расчётов:

— Рассев завершён. Двести сорок один объект. Построение — закончено.

Хромцова кивнула. Всё, что можно было сделать, она сделала. Вице-адмирал посмотрела на тактическую карту: зелёные точки их кораблей — две неровных полосы, прижатые к верфям и окруженные облаком муляжей. Позиция, которую нельзя было назвать выгодной. Но позиция, на которой можно было стоять.

А вдалеке — приближающиеся красные маркеры. Много красных маркеров. Три группы, расходившиеся веером, чтобы охватить планету, теперь замедлились. Хромцова увидела это раньше, чем Забелин озвучил:

— Госпожа вице-адмирал. Фиксирую изменение курса османского флота. Крылья замедляются. Корабли… перегруппировываются.

Агриппина Ивановна прищурилась, глядя на карту Три серпа, ещё недавно расходившихся в стороны, начали стягиваться обратно, собираясь в единую массу. Бозкурт понял. Увидел на своих сканерах, что русские не бегут от планеты к «вратам», не набирают ход, не формируют походный ордер. Вместо этого они встали. Заминировали сектор и построились, понимая, что бежать не выход.

Соответственно охват планеты потерял всякий смысл. Зачем расставлять сеть, если рыба не пытается уйти?

— Они снова собираются вместе, — подтвердил капитан Забелин. — Все три группы сходятся в единый ордер. Курс — прямиком на нашу позицию.

Почти полтораста боевых кораблей, идущих единой стеной. Хромцова смотрела на это медленное, неумолимое движение красных точек и думала о том, что есть своя мрачная красота в том, как сейчас надвигается тотально превосходящий их числом противник, — красота ледника, сползающего с горы. Не быстро. Не торопясь. Но неостановимо.

Входящий вызов прорезал тишину мостика — сигнал с чужим шифрованием.

— Запрос на видеоконференцию, — доложил оператор связи. — Идентификация: линкор «Султан Баязид».

Хромцова не удивилась. Адмирал-паша Бозкурт был из тех, которые разговаривают с противником перед боем — старая османская традиция, уходящая корнями в эпоху, когда капитаны обменивались оскорблениями через рупоры. Ненависть, облечённая в форму любезности.

Она одёрнула мундир. Провела ладонью по волосам. Последние двое суток были те ещё: провалившиеся переговоры, самовольство робота, авантюра Пегова, гибель курсантов — всё это было написано на её лице: тени под глазами, потрескавшиеся губы, резче обозначившиеся скулы. Она знала, как выглядит. И знала, что Бозкурт увидит именно это — измотанного, загнанного в угол противника. Что ж, пусть видит. Пусть недооценивает.

— Вывести на главный экран.

Панель вспыхнула, и весь мостик «Паллады» увидел лицо османского адмирала-паши. С марта, с их последней встречи в системе «Тарс», он изменился. Ясин Бозкурт поседел полностью — борода, волосы, даже брови стали белыми, как будто пять прошедших месяцев обошлись ему в десятилетия. Лицо высохло, натянулось на скулах, покрылось новыми морщинами. Но глаза — глаза остались прежними, и от этих глаз Хромцовой стало не по себе. Тёмные, глубоко посаженные, с хищным блеском из-под тяжёлых век — глаза степного коршуна, который может часами кружить над добычей, не чувствуя усталости.

— Ханым Хромцова, — голос Ясина Бозкурта был низким, хрипловатым, с характерным гортанным звуком. — Какая неожиданная радость.

— Адмирал-паша, — ответила она ровно. — Не могу сказать того же.

Бозкурт рассмеялся — сухим, скрипучим смехом, который она помнила слишком хорошо.

— Вы не изменились. Всё та же прямота. Во время боёв за «Тарс» вы точно так же разговаривали.

— У вас хорошая память, адмирал.

— Такое не забыть, ханым.

— Не обязательно называть меня ханым, — хмыкнула Агриппина Ивановна. — Я уже давно не замужем.

— Не удивлен, — съязвил осман.

Бозкурт качнул головой, но глаза смеялись. Ритуал. Обмен ударами, как фехтовальщики разминаются перед настоящим поединком — лёгкие касания, проверка дистанции, оценка противника.

— Я вижу, — он кивнул в сторону своего тактического дисплея, — что вы украшаете пространство минами.

— Вы наблюдательны.

— Весьма трогательно. Напоминает мне мышь, которая скалит зубы на кота. Мило. Уважительно даже. Но мышь остаётся мышью.

— Мыши иногда кусаются больнее, чем ожидаешь.

— О, в этом я убедился на собственном опыте, — он дотронулся до груди, там, где под мундиром, вероятно, скрывались те самые шрамы, о которых он говорил. — Вы кусаетесь превосходно… ханым. Должен отдать вам должное.

Любезности закончились. Бозкурт подался вперёд, и выражение его лица изменилось — маска учтивости сползла, обнажив расчёт, острый и холодный, как скальпель.

— Тем не менее, — его голос стал жёстче, — ситуация такова, что на этот раз кусаться будете не вы. Вы знаете, я мониторю ваши каналы — новостные, военные, экстренные. Знаю о ситуации на поверхности. И о человеке, запертом вами в Адмиралтействе.

— Да, есть тут один. Государственный преступник, объявленный в розыск императором, — уточнила Хромцова.

— Назовём его так. Я хочу, чтобы вы позволили ему покинуть планету. Один человек, один шаттл.

— Ни в коем случае.

Слово упало между ними — плоское и окончательное. Бозкурт не вздрогнул.

— Почему?

— Потому что его судьба — не ваше дело.

— Всё, что происходит в пространстве, куда я привожу свой флот, — моё дело, — парировал Ясин Бозкурт. — Впрочем, вижу, что уговоры бесполезны. Жаль.

— Не притворяйтесь, адмирал-паша.

— Я и не притворяюсь, ханым. Мне действительно жаль. Жаль, что вы тратите своё упрямство не на то.

Хромцова откинулась в кресле, скрестив руки. Внутри что-то переключилось — тумблер, переводящий мозг в режим атаки. Бозкурт заговорил о Граусе. Граус — единственная её фишка, оставшаяся на столе. Паршивая, ненадёжная, но единственная.

— Раз уж мы заговорили о первом министре, — она подалась вперёд, зеркально повторяя его жест, — должна вас предупредить. Мой коллега вице-адмирал Пегов с Балтийского космического флота ещё час назад предлагал решить проблему с Адмиралтейством одним залпом главного калибра с орбиты. Вместе со всем содержимым.

Пауза. Ровно две секунды — чтобы слова осели.

— Я пока не дала своего согласия. Но обстоятельства меняются. Если ваш космофлот не оставит нам иного выхода…

Бозкурт слушал, не шевелясь. Когда она замолчала, он медленно провёл кончиками пальцев по бороде — от подбородка вниз.

— Вы угрожаете уничтожить человека, ради которого я якобы прилетел? — его тон был почти скучающим. — И рассчитываете, что это заставит меня предложить вам коридор для отхода? Так?

Хромцова молчала. Именно на это она рассчитывала.

Бозкурт выдержал паузу — долгую, театральную, а потом качнул головой, и в его голосе зазвучала нота, которую она не ожидала: усталое, почти отеческое разочарование.

— Уважаемая Агриппина Ивановна, вы переоцениваете значение Птолемея Грауса.

Холод. Мгновенный, физический — как ледяной стержень вдоль позвоночника.

— Поясните, — выдавила из себя Хромцова.

— С удовольствием, — он опустил руки на подлокотники, сжал их — как человек, переходящий от дипломатии к приговору. — Да, изначально мы договорились. Султан Селим и первый министр заключили соглашение: мой флот появляется у столицы в качестве союзной силы, а взамен Российская Империя признаёт суверенитет Порты над пограничными системами — «Бессарабией», «Тавридой» и «Новым Кавказом». Ну, и там по мелочи… Хорошая сделка. Я был готов её выполнить.

Он развёл руками — жест, который Хромцова уже видела у другого человека: у Грауса. Видимо, это профессиональное у политиков.

— Но это было тогда. А сегодня мне докладывают, что первый министр потерял столицу буквально за одну ночь. Что его гарнизоны присягнули мальчику-императору с такой скоростью, которая наводит на определённые мысли о народной любви к господину Граусу. Что сам он сидит в каком-то здании, окружённый горсткой сторонников, и удерживает его лишь потому, что использует детей как щит.

Бозкурт наклонил голову, и его глаза блеснули из-под белых бровей.

— Скажите, ханым, стали бы вы заключать союз с человеком, который не способен удержать даже собственную столицу? Я — нет. Османская Империя не заключает союзов со слабыми, она их поглощает. Даже если Граус чудом вернёт себе власть — зачем мне ненадёжный союзник? Что он может дать Порте такого, чего Порта не возьмёт сама?

Козырь не сработал.

Хромцова ощутила это как удар под рёбра — глухой, тупой, от которого перехватывает дыхание. Её единственная переговорная позиция оказалась пустой — фальшивой миной среди двух сотен муляжей. Турки, как оказалось, не прибыли сюда ради Птолемея. Граус был для османского адмирала отработанным материалом.

— Что же касается планеты, — продолжил Ясин Бозкурт, и в его голосе зазвучала нотка почти ласковой снисходительности, — вы сами любезно позаботились, чтобы облегчить мне задачу. Планетарные кольца обороны выведены из строя. Мне не нужно ничего штурмовать и терять своих людей.

— Потерять все-таки придётся.

— Ох, не смешите меня, — расплылся в улыбке осман, — Вы это о тонкой «линии» своих кораблей?

— Хорошо, допустим вы здесь не из-за Грауса. Тогда зачем? — Хромцова не позволила голосу дрогнуть. — Зачем сто сорок кораблей? Зачем форсированный марш к столице — причём раньше срока?

— О, — Бозкурт приподнял белые брови, — вы заметили, что я пришёл раньше? Что ж, расскажу. Изначально путь моего великого флота лежал через стационарные «врата» — от системы к системе, окольными маршрутами. На это должно было уйти не менее пяти стандартных суток. Топлива для прыжков через суда-генераторы у меня не было — интарий, как вы знаете, в наше время ресурс стратегический, а в ваших секторах контроля и без того дефицитный.

Он поднял ладонь, загибая пальцы.

— Но Птолемей — надо отдать ему должное — нашёл выход. Своим указом первый министр передал в распоряжение моего флота стратегические запасы интария в системе «Новая Сербия». Мои танкеры набрали топливо под завязку, и мы совершили прыжок через суда-генераторы — сразу сквозь три звёздных системы. Прибыв к месту назначения на двое суток раньше.

Хромцова мысленно пересчитала. Три системы одним прыжком — чудовищный расход интария, но и выигрыш чудовищный. Именно поэтому все перехваченные разведкой сведениям оказались неточными. Этот предатель Птолемей Граус подарил Бозкурту ключ, сломавший всю логистику.

— Впрочем, — Ясин Бозкурт откинулся назад, и его тон изменился. Лекция кончилась. Начиналось что-то другое. — Интарий и маршруты — скучные подробности. Вам ведь интересен не маршрут, ханым. Вам интересно — зачем.

— Вы уже сказали зачем. Вам нужна столичная планета. Система. Контрибуция.

— Нет, — он медленно покачал головой. — Это повод. Не причина.

Тишина. На мостике «Паллады» — абсолютная, звенящая. Даже гул корабельных систем словно стих: линкор вслушивался вместе с экипажем.

— Когда мне доложили, что столицу взяла вице-адмирал Хромцова, — Бозкурт заговорил тише, и от этой тишины его слова не ослабли, а стали тяжелее, — я приказал перевести двигатели на «форсаж». Каждый час промедления казался мне пыткой. Не потому, что я боялся опоздать на помощь к Граусу. А потому, что боялся, что вы уйдёте раньше, чем я доберусь до Новой Москвы-3.

Его глаза горели. Тёмные, старые, непрощающие.

— У нас с вами незаконченное дело, Агриппина Ивановна.

Он назвал её по имени-отчеству — по-русски, с тяжёлым акцентом, спотыкаясь на мягких согласных. Так произносят имя, которое заучивали наизусть. Имя, которое повторяли сквозь стиснутые зубы.

— В «Тарсе» была война, адмирал-паша, — сказала Хромцова. — Обе стороны несли потери. Это нормально.

— Потери — это нормально! — Бозкурт хлопнул ладонью по подлокотнику. Звук прокатился, как выстрел. — Потери — это война. Это ремесло. Гибнут космоморяки, гибнут корабли. Я похоронил достаточно людей, чтобы не плакать над каждым. Но вы, ханым, — вы не просто нанесли мне потери. Вы унизили меня. Перед моими офицерами. Перед моим флотом. Наконец, перед султаном.

Голос старика задрожал — не от слабости, от ярости, спрессованной в пять месяцев бессонных ночей.

— В «Тарсе» я навсегда оставил много своих моих крейсеров. Тысячи моих матросов. И даже адмирала Юсуфа.

Имя прозвучало иначе, чем всё остальное. Мягче. Больнее. Так произносят имена тех, по кому горюют, а не тех, кого поминают.

— Адмирал-паша Юсуф, — повторил Бозкурт, и что-то в его пергаментном лице дрогнуло — чуть заметно, но Хромцова увидела. — Командующий моей лучшей дивизией. Мой ученик. Двадцать лет я растил его — от мичмана до адмирала. Двадцать лет вкладывал в него всё, что знал о войне, о чести, о долге. Он был мне ближе, чем сыновья по крови.

Пауза. Тяжёлая, как свинец.

— Его убили не вы, а Кози-паша. Ваш Козицын. Протаранил его флагман, когда Юсуф уже не мог маневрировать. Я видел запись, ханым. Я пересматривал её десятки раз. Таранный форштевень русского крейсера входит в борт моего корабля, и Юсуф… — Бозкурт запнулся. Впервые за всю беседу — запнулся. Его узловатые пальцы сжались на подлокотниках, побелев на костяшках.

Хромцова молчала. Она тоже помнила «Тарс». Помнила манёвр Василия Ивановича Козицына — жёсткого, бесстрашного до безрассудства адмирала, который предпочитал тараны дальнему бою. Помнила, как его крейсер пошёл на сближение — отчаянно, в лоб, сквозь плазменный шквал. И помнила, чем это закончилось.

— Юсуф был солдатом, — сказала она тихо. — Он знал риски.

— Юсуф был мне как сын! — голос Бозкурта сорвался. На одну секунду, на один удар сердца, из-под маски старого, контролирующего себя хищника вырвалось живое, раскалённое горе. — И пусть он погиб не от вашей руки — это вы привели свои корабли в «Тарс». Это вы развернули ход сражения, которое мы должны были выиграть. Именно ваше вмешательство стоило мне стольких потерь.

На мостике «Паллады» никто не дышал. Офицеры за терминалами застыли, невольно втянутые в этот поединок двух адмиралов, разделённых миллионами километров пустоты.

Бозкурт выпрямился. Провёл ладонью по бороде — ритуальный жест, привычный и успокаивающий, как чётки. Лицо снова стало маской — но маской, за которой тлел огонь.

— Итак, когда я узнал, кто взял столицу, — его голос снова был контролируемым, — вы даже не представляете, как я обрадовался. Впервые за пять месяцев. Не потому, что Граус мне нужен. И не потому, что планета мне ценна — хотя ценна, не буду лукавить. А потому, что здесь вы. Потому что я наконец могу закончить то, что началось в «Тарсе». Мы — я и вы, адмирал Хромцова — оставили между собой счёт, и я пришёл его закрыть.

Он позволил себе улыбку — тонкую, медленную, не касающуюся глаз.

— И вы не ушли. Вы могли — у вас было время. Но остались. Благодарю за это. Искренне.

— Мы остались не ради вас, — ответила Хромцова, и её голос, к её удивлению, прозвучал почти спокойно.

— Знаю. Но это не имеет значения.

Бозкурт подался вперёд, и его лицо заполнило экран — белая борода, пергаментная кожа, и глаза, горящие тем ровным, неумолимым огнём, который не гаснет, потому что питается не злостью, а горем.

— Готовьтесь, Агриппина Ивановна. Разбрасывайте сколько угодно свои мины. Прячьтесь за верфями. Стройте оборонительные «линии». Делайте всё, что умеете — а вы умеете многое, этого я у вас не отниму.

Голос упал до полушёпота, но каждое слово звучало на мостике «Паллады» отчётливо, как удар метронома.

— Но, совсем скоро вы заплатите. За уничтоженные корабли Южного космофлота. За мой позор перед султаном. За всё.

Экран мгновенно погас.

Агриппина Ивановна Хромцова какое-то время сидела неподвижно. Смотрела на пустой экран, на котором секунду назад горели глаза старого хищника. Потом медленно повернулась к тактической карте, где красная масса — единая, огромная, стянувшаяся в кулак — надвигалась на горстку зелёных точек русских кораблей.

Капитан Забелин ждал. Весь мостик ждал. Ждали операторы за терминалами, ждали офицеры у тактических станций, ждали канониры у орудийных пультов на палубах ниже — все, кто слышал этот разговор, все, кто понимал, что надвигается.

Она положила руки на подлокотники кресла.

— Всем кораблям, — её голос прошёл через корабельные динамики, коснулся каждого отсека «Паллады» и каждого вымпела эскадры. — Боевая тревога. Щиты — на максимум. Орудия — к бою…