Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».
Национальное название: «Новая Москва» — сектор Российской Империи.
Нынешний статус: контролируется силами первого министра Грауса.
Точка пространства: столичная планета Новая Москва-3. Правительственный квартал.
Дата: 17 августа 2215 года.
Двери в главный зал заседаний были распахнуты настежь — словно приглашение войти. Или ловушка, готовая захлопнуться.
Агриппина Ивановна остановилась на пороге, давая глазам привыкнуть к контрасту после залитого светом вестибюля. Зал был огромен — амфитеатр с рядами кресел, поднимающимися от центральной трибуны к дальним стенам широким полукольцом. Своды терялись в полумраке, колонны по периметру отбрасывали длинные тени. И каждое кресло — каждое из более чем пяти сотен — было занято.
Сенаторы Новой Москвы, а вернее Российской Империи.
Мужчины и женщины в официальных мантиях — чёрных с золотой окантовкой, по традиции, восходящей ещё к временам начала экспансии. Их лица были обращены к ней: бледные пятна в приглушённом свете, с выражениями, в которых смешивались страх, ненависть, презрение и — у немногих — любопытство. Они видели трансляцию того, что произошло на лестнице. Видели, как падали гвардейцы, как умирал молодой лейтенант. Знали, кто идёт к ним — и что она способна сделать.
И всё равно не разошлись.
Агриппина Ивановна шагнула через порог. Ермолов и космопехи следовали за ней, растекаясь вдоль стен и занимая позиции у всех выходов — неприметные тени в тёмной броне, но каждый сенатор в зале ощущал их присутствие кожей. Присутствие силы и угрозы. Присутствие власти, которая не нуждается в словах, чтобы заявить о себе.
В центре зала, на возвышении, располагался председательский стол — массивное сооружение из тёмного дерева с инкрустацией серебром и слоновой костью. За ним сидел человек, который, судя по всему, и был причиной того, что эти почти пятьсот душ всё ещё оставались на своих местах вместо того, чтобы разбежаться по углам.
Хромцова знала его. Это был Яков Григорьевич Мещерский. Председатель Сената. Глава партии «кадетов». Политик с сорокалетним стажем, переживший двух императоров, две революции, один военный переворот и бесчисленное множество политических кризисов.
Он был стар — хорошо за семьдесят, с седой бородой клинышком и морщинистым лицом, похожим на высохший пергамент. Годы согнули его плечи, но не сломили духа — в этом Хромцова убедилась, встретив его взгляд. Глаза Мещерского — ярко-голубые, пронзительные, неожиданно молодые на увядшем лице — были полны жизни, ума и того особого расчётливого интереса, который отличает опытных политиков. Он смотрел на неё, как игрок смотрит на противника за карточным столом — оценивая, примериваясь, выстраивая стратегию.
— Вице-адмирал Хромцова, — его голос разнёсся по залу, усиленный прекрасной акустикой древних стен. Голос был сильным, хорошо поставленным — голос человека, привыкшего говорить перед большими аудиториями и быть услышанным. — Какая честь для нашего скромного собрания. Мы, признаться, не ожидали вашего… визита. Особенно в столь драматическом антураже.
Агриппина Ивановна прошла через весь зал к подножию трибуны. Её шаги гулко отдавались в тишине — каждый шаг как удар молота. Сенаторы провожали её взглядами, но никто не посмел заговорить.
— Зато я ожидала встретить вас именно здесь, господин председатель, — она остановилась, глядя на Мещерского снизу вверх. — Слышала, вы собираетесь принять какой-то декрет. Что-то о непризнании власти законного императора?
По рядам сенаторов прокатился шёпот — нервный, встревоженный, как шелест листьев перед бурей. Некоторые заёрзали в креслах, другие обменялись значительными взглядами. Третьи — самые осторожные — уже начали коситься на выходы, прикидывая расстояние и шансы проскользнуть мимо охраны.
Но большинство осталось неподвижным. Они смотрели на своего председателя, ожидая его реакции. Ожидая, что он скажет, что сделает, как ответит на вызов этой женщины в адмиральском мундире.
Мещерский их не разочаровал.
Он поднялся из-за стола — медленно, с достоинством человека, который никуда не торопится и не собирается показывать страх. Несмотря на возраст, он держался прямо, расправив сутулые плечи.
— То, что мы здесь обсуждаем, — он сделал широкий жест рукой, охватывающий весь амфитеатр с его сотнями обитателей, — касается исключительно Сената. Это законодательный орган, госпожа вице-адмирал. Представительная власть. Мы имеем право собираться без помех и принимать решения по своему усмотрению. Так гласит конституция, которую, смею надеяться, вы ещё не успели отменить.
— Даже решения о государственной измене?
Слово упало в тишину, как камень в стоячую воду. Круги пошли по залу — ахи, охи, возмущённые восклицания, негодующий ропот.
— Измена? — Мещерский картинно приподнял седые брови. — Сильное обвинение, госпожа Хромцова. Опасное обвинение. Особенно от человека, который ещё неделю назад верой и правдой служил первому министру Граусу. Или вы уже забыли об этом? Память — такая ненадёжная вещь в наше суетное время.
По залу прокатилась волна одобрительного гула. Сенаторы оценили выпад — первый укол в словесной дуэли, которая только начиналась.
Агриппина Ивановна стиснула зубы. Она знала, что этот аргумент будет использован против неё — снова и снова, при каждом удобном случае. Её прошлое было её слабым местом, и политики вроде Мещерского умели бить в слабые места с точностью снайперов.
— Я служила Империи, — произнесла она ровно, не позволяя голосу дрогнуть. — Как служу и сейчас. Когда стало очевидно, что Граус — узурпатор, поставивший личную власть и собственные амбиции выше интересов государства, я перешла на сторону законного императора. На сторону того, кому должна была служить с самого начала.
— Законного? — Мещерский расхохотался — громко, театрально, на публику. — Вы говорите о восьмилетнем ребёнке по имени Иван⁈ О мальчике, который едва умеет писать своё имя, не говоря уже о том, чтобы управлять Империей, раскинувшейся на сотни звёздных систем!
«О, если бы этот самовлюбленный павлин знал, как он неправ в описании нашего государя, — усмехнувшись, подумала Агриппина Ивановна»
Председатель спустился с возвышения, приближаясь к ней. Его голос стал громче, резче — он обращался теперь не столько к Хромцовой, сколько к залу и к вездесущим камерам-дронам, которые кружили под потолком, фиксируя каждое слово.
— И, что ещё важнее, госпожа вице-адмирал, — он вытянул указательный палец, направив его ей в лицо, — этот мальчик не имеет никакого законного права на трон! Все мы знаем, что завещание императора Константина — фальшивка! Подделка, сфабрикованная военными заговорщиками, чтобы захватить власть в Империи!
Гул одобрения стал громче. Сенаторы закивали, зашептались, некоторые даже захлопали в ладоши, будто забыв, что фальшивку эту состряпал их босс — Птолемей. Они воспряли духом, видя, как их лидер перехватывает инициативу в споре.
— Экспертизы! — Мещерский продолжал, набирая обороты. — Экспертизы, проведённые лучшими криминалистами Империи, неопровержимо доказали: документ, на основании которого ваш «император» претендует на престол, был сфабрикован. Всё — ложь, от первой буквы до последней!
Он обернулся к залу, воздевая руки:
— Коллеги! Вы все знаете эти факты! Они были опубликованы, обсуждены, признаны международным сообществом! Мальчишка на троне — не законный наследник, а самозванец! Марионетка в руках военной хунты, которая желает свергнуть легитимного первого министра и теперь пытается прикрыться именем ребёнка!
— Эти ваши «экспертизы», — Хромцова перебила его, и её голос резанул воздух, как клинок, — были проведены людьми Грауса. На основании материалов, предоставленных Граусом. С выводами, заранее одобренными Граусом и его прихвостнями. Вы всерьёз ссылаетесь на это как на доказательство?
— А на что ссылаетесь вы, мадам? — парировал Мещерский, разворачиваясь к ней. — На слово военных, которые захватили власть силой оружия? На показания людей, которым выгодно, чтобы на троне сидел ребёнок, которым можно манипулировать, как куклой? На присягу тех, кто ещё вчера присягал совсем другому хозяину?
Он шагнул к ней, и его голос понизился — не для камер, а для неё лично:
— Вы же умная женщина, госпожа вице-адмирал. Вы должны понимать: неважно, подлинное завещание или поддельное. Важно, кто контролирует власть сейчас. И эта власть — не у восьмилетнего мальчика.
Он снова повернулся к залу:
— Посмотрите на неё, коллеги! Она пришла сюда со своими «морпехами»! Она убила гвардейца на ступенях Сената — у вас на глазах, в прямом эфире! Эта женщина угрожает нам оружием! Это и есть её «законность»? Это и есть её «право»?
Овация. Сенаторы вскочили с мест, аплодируя своему лидеру. Их лица светились торжеством — они чувствовали, что Мещерский побеждает в этой схватке, что его слова разят противника наповал.
Агриппина Ивановна стояла посреди этого шквала враждебности, и в груди её закипала злость — тёмная, горячая, требующая выхода. Она точно не была оратором. Не умела жонглировать словами, как этот старый лис. Не умела выворачивать чужие аргументы наизнанку, превращая их в оружие против оппонента. Каждый её довод Мещерский перекручивал, каждую попытку возразить мог утопить в хоре поддерживающих голосов.
Это явно была не её территория. Не её война. Здесь побеждали не храбростью и не честью — здесь побеждали хитростью, демагогией и умением манипулировать толпой.
Но отступать Агриппина Ивановна не собиралась. Вице-адмирал не умела отступать — за столько лет службы так и не научилась.
— Господин Мещерский, — её голос прорезал шум, заставив сенаторов притихнуть. — Вы говорите о законности. О праве. О документах и экспертизах. Позвольте и мне сказать несколько слов — раз уж мы затеяли этот разговор.
Она выпрямилась, расправила плечи.
— Первый министр Граус пришёл к власти как единственный легитимный высший сановник Империи в период хаоса и лидер коалиции по борьбе с диктатором Самсоновым. Это правда. Он был назначен на эту должность — и поначалу, возможно, даже намеревался исполнять свой долг честно. Но за время своего правления он сделал всё, чтобы превратить свою должность в личную диктатуру. Он распустил Государственный совет, который мог ограничить его власть. Он отменил свободные выборы, заменив их назначениями лояльных людей. Он арестовал политических оппонентов, бросив их в тюрьмы без суда и следствия. Птолемей закрыл независимые медиа, превратив прессу в рупор своей пропаганды. Он превратил Сенат, — она обвела рукой зал, — в послушную игрушку, штампующую любые его решения без обсуждения.
— Клевета! — выкрикнул кто-то из задних рядов. — Ложь!
— Правда, — отрезала Хромцова, не оборачиваясь на крикуна. — И вы все это знаете. Вы сидели в этих креслах и голосовали за каждый его закон — послушно, безропотно, не смея возразить. Вы поднимали руки, когда он требовал новых полномочий. Вы молчали, когда его люди бросали невиновных в тюрьмы. Вы закрывали глаза на всё — потому что вам было выгодно, потому что вам было удобно, потому что вам было страшно поступить иначе.
Её взгляд нашёл Мещерского:
— А теперь, когда ваш хозяин сбежал — сбежал, бросив вас на произвол судьбы, — вы решили сами стать хозяевами. Принять декрет о «нелегитимности» императора. Объявить систему неподконтрольной законной власти. Создать ядро сопротивления для всех, кто боится расплаты за свои преступления.
— Мы лишь защищаем конституционный порядок! — Мещерский вскинул руки. — Мы защищаем право народа на законное правительство, которое он сам выбирает!
— Вы защищаете собственные шкуры, — Хромцова не дала ему договорить. — И шкуры тех, кто вам платит. Не более того. Не надо прикрываться красивыми словами.
— Как вы смеете! — председатель Сената побагровел. — Вы врываетесь в зал заседаний с вооружёнными головорезами! Оскорбляете законно избранных представителей народа! Вы убиваете людей на пороге этого здания! Вы…
— Законно избранных? — Агриппина Ивановна рассмеялась — коротко, зло, без тени веселья. — Когда в последний раз здесь проходили выборы, господин председатель? Настоящие выборы, а не фарс с заранее известным результатом? Сколько из этих людей, — она указала на ряды сенаторов, — получили свои кресла благодаря голосам избирателей? А сколько — благодаря назначению от Грауса или его приближённых?
Она повернулась к рядам:
— Ну же! Кто из вас был избран, дамы и господа? Кто из вас может честно сказать, что представляет волю народа, а не волю первого министра? Поднимите руки! Покажите, что вы — голос нации, а не ставленники очередного диктатора!
Повисла тишина. Тяжёлая, неловкая, давящая тишина под камерами новостных каналов. Сенаторы переглядывались, опускали глаза, отводили взгляды. Некоторые покраснели. Другие побледнели. Ни одна рука не поднялась.
Мещерский понял, что теряет контроль над ситуацией, что его аудитория начинает колебаться. Его лицо исказилось — маска благородного негодования дала трещину, обнажив что-то холодное и расчётливое.
— Это демагогия! — прошипел он. — Выборы были отложены по объективным причинам! Если вы не в курсе, госпожа вице-адмирал, то у нас в Империи действует военное положение! Плюс угроза внешней агрессии! Нестабильность во всем секторе! Вы не можете…
— Я могу, — Хромцова перебила его, и в её голосе зазвенел металл. — Я многое могу, господин председатель. Например, могу приказать своим людям вывести вас всех отсюда. Прямо сейчас. Без лишних церемоний и красивых речей.
Она сделала шаг к нему:
— Вы забыли, где находитесь и с кем говорите. Я не политик, который будет часами препираться с вами о нюансах законодательства и тонкостях процедуры. Я солдат. У меня за спиной — люди с оружием. И у меня кончается терпение.
— Вы угрожаете Сенату⁈ — Мещерский отступил на шаг, но его голос оставался твёрдым. — Вы угрожаете высшему законодательному органу Российской Империи⁈
— Я констатирую факт.
Мещерский выпрямился. Собрал остатки достоинства, как плащ на плечах. Его глаза сверкнули — в них была уже не вежливая ирония, а ненависть, чистая и неприкрытая.
— Тогда действуйте, — он развёл руками. — Покажите всему миру, на что способна ваша «законная власть». Покажите, как военные разгоняют парламент штыками, как в худшие времена земных диктатур. Посмотрим, что скажут об этом граждане Империи. Посмотрим, как долго продержится ваш «император», когда все увидят истинное лицо его защитников.
Он обернулся к камерам-дронам, которые кружили под потолком:
— Смотрите и запоминайте! Вот лицо новой власти! Космические пехотинцы с оружием против безоружных законодателей! Штыки против слов! Насилие против права!
По залу прокатился ропот — не одобрительный, скорее истерический. Сенаторы чувствовали, что ситуация выходит из-под контроля, что они оказались между молотом и наковальней. Некоторые начали подниматься со своих мест, озираясь на выходы. Другие вжались в кресла, словно надеясь стать невидимыми.
Агриппина Ивановна смотрела на Мещерского — на его самодовольную улыбку, на его уверенность в собственной неприкосновенности. Он думал, что она не посмеет. Думал, что камеры защитят его, что публичность происходящего свяжет ей руки. Думал, что можно бесконечно тянуть время, провоцировать, издеваться — и в конце концов она отступит, потому что не захочет выглядеть тираном в прямом эфире.
О, как же он ошибался.
— Ермолов, — её голос был спокоен. Почти ленив. — Разгоните этих…
Она даже не продолжила. Капитан просто кивнул и развернулся к своим людям:
— Взвод! Активировать плазменные штыки! Очистить помещение!
Двадцать щелчков прозвучали одновременно — как залп, как приговор. Двадцать лезвий вспыхнули голубым огнём на концах штурмовых винтовок. Свет от них залил зал потусторонним, мертвенным сиянием, отражаясь от мрамора, от позолоты, от расширенных от ужаса глаз почти пяти сотен человек в чёрных мантиях.
И этот свет ударил сенаторов сильнее любого оружия.
Паника началась мгновенно — как пожар, как взрыв.
Первыми побежали те, кто сидел ближе к выходам. Они вскочили со своих кресел и бросились к дверям, толкая, пихая, сбивая друг друга с ног. Мантии развевались за спинами, как чёрные крылья, каблуки стучали по мрамору. Крики — «На помощь!», «Пустите!», «Убийцы!» — эхом отражались от сводов, сливаясь в единый вопль ужаса.
За ними — как лавина — побежали остальные.
Почти пять сотен человек — почтенные законодатели, голоса народа, так называемые столпы демократии — превратились в обезумевшее стадо. Они карабкались через кресла, давили друг друга в проходах, падали и вставали снова. Кто-то потерял туфлю и побежал босиком. Кто-то споткнулся о собственную мантию и растянулся на полу, и по нему тут же пробежали несколько человек. Кто-то закричал от боли, когда его притиснули к колонне.
Космопехи двигались вперёд — не быстро, но неумолимо, как морской прилив. Их строй охватывал зал с двух сторон, оттесняя людей к центральному проходу. Плазменные штыки шипели и потрескивали, оставляли в воздухе запах горячего металла. Никто не пытался никого ранить — просто шли, неотвратимые, как судьба…
Один сенатор — грузный мужчина с золотой цепью поверх мантии и перстнями на каждом пальце — попытался пробиться к боковому выходу, расталкивая коллег локтями. Космопех преградил ему дорогу, и грузный взвизгнул, увидев голубое лезвие в сантиметрах от своего живота. Он отшатнулся — недостаточно быстро. Кончик штыка коснулся ткани мантии, и та затлела, пуская дымок. Мужчина завопил от боли и страха и бросился бежать, не разбирая дороги, прижимая руки к опалённому животу.
Другой — седой старик с орденской планкой на груди — решил, что возраст, заслуги и регалии защитят его от «хамов в броне». Он остановился посреди прохода, загородив дорогу, и воздел руки:
— Я — почётный сенатор! Герой Второй войны с Халифатом! Кавалер ордена Святого Георгия! Вы не смеете…
Космопех не стал слушать. Штык описал короткую дугу, срезав край мантии и опалив седую бородку. Старик завизжал — тонко, по-женски — и присоединился к бегущим, забыв о своих орденах и заслугах.
Третья — молодая женщина с надменным лицом и бриллиантами в ушах — попыталась прорваться через строй силой. Она толкнула ближайшего космопеха обеими руками — безрезультатно, всё равно что толкать каменную стену — и закричала:
— Вы за это ответите! Мой муж — генерал Корнийчук! Он командует третьим корпусом! Он вас всех…
Она не закончила. Штык «морпеха» в душе не ведающего о генерале Корнейчуке и его третьем корпусе мелькнул у самого её лица, обдав щёку дамы жаром. Несколько волосков на ее пышной прическе быстро затлели. Женщина икнула и бросилась прочь так быстро, что потеряла обе туфли и половину украшений.
Зал пустел на глазах. Сенаторы выбегали через центральный вход, вываливались из боковых дверей, выпрыгивали через окна первого этажа. Некоторые умудрялись протискиваться через служебные выходы, о существовании которых, вероятно, не подозревали до сегодняшнего дня. Их мантии развевались, их крики разносились над площадью, их лица — перекошенные от ужаса — мелькали в объективах камер.
Мещерский остался одним из последних.
Он стоял у своего председательского стола, вцепившись в край столешницы побелевшими пальцами. Его лицо было серым, как пепел сгоревших надежд. Глаза — расширенными от ужаса, который он пытался скрыть за остатками достоинства. Но руки выдавали его — они тряслись, как у больного лихорадкой.
Агриппина Ивановна подошла к нему. Остановилась в двух шагах. Посмотрела в глаза — спокойно, без торжества и без злобы.
— Уходите, председатель, — сказала она тихо. — Пока я не передумала насчёт «без жертв».
Мещерский открыл было рот — хотел что-то сказать, какую-то последнюю колкость, какой-то прощальный укол. Собрать остатки гордости для финального жеста. Но слова не шли. Впервые за всю политическую карьеру он не смог найти нужных слов.
Вместо этого он развернулся и посеменил к выходу. Медленно, стараясь сохранить хоть какую-то видимость достоинства. Спина прямая. Подбородок поднят. Шаги размеренные.
Но руки-то тряслись и точно не от старости. И это видели все…
Толпа на площади видела всё.
Видела, как сенаторы — те самые люди, которые должны были стать ядром сопротивления, символом борьбы, надеждой на спасение — выбегали из здания, как перепуганные мыши из горящего амбара. Спотыкались на лестнице, падали, поднимались и бежали дальше, не оглядываясь. Кто-то потерял мантию. Кто-то — парик. У кого-то была прожжённая одежда и покрасневшая от ожогов кожа.
Журналисты снимали этот позор с профессиональным усердием. Их камеры фиксировали каждую деталь: испуганные лица, трясущиеся руки, потерянную обувь, разорванные мантии. Комментаторы — те из них, кто ещё осмеливался говорить в прямом эфире — захлёбывались словами, не зная, как описать происходящее.
Толпа молчала. Не кричала лозунги, не размахивала плакатами, не скандировала имена. Просто стояла и смотрела, как рушится всё, во что она верила — или притворялась, что верит.
А потом — начала расходиться.
Без команды и без сигнала. Люди один за другим отворачивались от здания Сената и уходили прочь. Сначала — единицы, самые сообразительные. Потом — десятки, те, кто понял, что праздник закончился. Потом — сотни, увлечённые стадным инстинктом. Через полчаса площадь перед Сенатом опустела почти полностью.
Остались только космопехи Хромцовой, десантные шаттлы и мусор — брошенные плакаты, потерянные вещи, следы панического бегства. И тело молодого лейтенанта на лестнице — уже накрытое чёрной тканью, которую кто-то из бойцов догадался принести из шаттла…
Агриппина Ивановна вышла на верхнюю площадку лестницы.
Солнце к этому моменту уже перевалило за горизонт, окрашивая небо в оттенки пурпура и расплавленного золота. Руины Правительственного квартала отбрасывали длинные тени, в которых уже загорались первые огни вечернего города. Воздух был свежим, прохладным — приятным после запахов зала заседаний, пропитанного страхом и потом почти пяти сотен перепуганных «слуг народа».
Ермолов стоял рядом. Его забрало было поднято, и на обычно суровом лице капитана играла едва заметная тень улыбки — той особой улыбки, которая появляется у солдат после успешно выполненной задачи.
— Толпа почти рассосалась, госпожа вице-адмирал, — доложил он. — Сенаторы тоже. Некоторые бежали так быстро, что мои люди в экзоскелетах не могли их догнать. Никогда бы не подумал, что пожилые люди в мантиях способны развивать такую скорость.
— Удивительно, на что способен человек, когда ему припечёт, — она не улыбнулась в ответ. — Скрытые резервы организма. Адреналин и страх за собственную шкуру — великая сила.
— Так точно. — Ермолов помолчал, глядя на пустую площадь. — Это была хорошая работа, госпожа вице-адмирал. Чисто сделано. Практически без крови.
Он покосился на тело лейтенанта.
— Это была необходимая работа, — поправила она. — Не более того. Сенаторы разбежались, но не исчезли. Они вернутся, Ермолов — через день, через неделю, через месяц. С новыми речами, новыми интригами, новыми попытками отыграться. Политиканов нельзя победить штыками — можно только отогнать на время.
Она смотрела на пустую площадь, где ещё час назад стояли тысячи людей, готовых поддержать своих лидеров в борьбе против «узурпаторов». Теперь здесь был только мусор и длинные тени от заходящего солнца.
— Главное сейчас — найти их главаря. Пока Птолемей Граус на свободе, пока может в любой момент появиться с обращением к нации, вернее к своим сторонникам… всё это, — она обвела рукой город, руины, темнеющее небо, — будет висеть на волоске. Он — символ. Точка притяжения для всех недовольных. И пока он жив и не пойман, настоящая победа невозможна.
В этот момент её браслет завибрировал входящим…