Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: контролируется силами первого министра Грауса.

Точка пространства: столичная планета Новая Москва-3. Правительственный квартал.

Дата: 17 августа 2215 года.

Идентификационный браслет на запястье завибрировал.

Вице-адмирал Хромцова опустила взгляд на голографический дисплей, развернувшийся над тонкой полоской металла. Сообщение с флагмана, от старшего помощника Кречетова. Буквы мерцали холодным голубоватым светом:

«Правительственный квартал. Здание Сената. Массовое скопление гражданских — оценочно 10 000+, численность растёт. Сенаторы созывают внеочередное заседание. По данным перехвата — готовится декрет о непризнании власти императора Ивана Константиновича и объявлении системы „Новая Москва“ территорией, неподконтрольной „нелегитимному правительству“. Трансляция в прямом эфире на всех основных каналах. Рекомендуется немедленное реагирование».

Агриппина Ивановна прочитала сообщение дважды. Потом — в третий раз, хотя уже запомнила каждое слово. Буквы отпечатались в сознании, как клеймо.

Сенат. Разумеется. Следовало было ожидать.

Пока она занималась семьёй, пока разбиралась с псевдо-Щецином и его кровавыми «приоритетами», пока её люди брали под контроль стратегические объекты столицы — крысы в тылу уже начали плести новую паутину. Политиканы. Всегда одно и то же с этим племенем. Они не умеют сражаться, зато прекрасно умеют ждать своего часа и наносить удар в спину, когда ты отвлечён.

Она медленно развернулась и окинула взглядом командный центр планетарной обороны — точнее, то, что от него осталось после побоища. Медицинские дроиды всё так же сновали между телами, сортируя живых и мёртвых с равнодушной эффективностью машин. Их манипуляторы мелькали над распростёртыми фигурами — проверяли пульс, сканировали повреждения, помечали цветными маркерами тех, кого ещё можно спасти, и тех, кому помощь уже не требовалась.

Техники в оранжевых комбинезонах тянули кабели к разбитым консолям, переступая через лужи крови и обломки оборудования. Их лица были сосредоточены, движения — профессионально-отстранённые. Они делали свою работу, стараясь не смотреть по сторонам. Стараясь не думать о том, что произошло в этом зале всего полчаса тому назад.

Уцелевшие офицеры командного центра — те немногие, кого пощадили роботы и кого удалось спасти от их методичной «ликвидации» — сидели у стен под охраной космопехов. Их глаза были пустыми, лица — серыми от пережитого шока. Некоторые просто смотрели в никуда, не реагируя на происходящее вокруг.

У центрального терминала, словно изваяние, неподвижно стоял псевдо-Щецин. Его пальцы покоились на сенсорной панели, глаза за треснувшими стёклами очков — тех самых, которые она разбила ударом кулака — были направлены в никуда. Но Хромцова знала: робот не бездействует. Он обрабатывает потоки данных, невидимые человеческому взгляду. Восстанавливает системы, перехватывает сигналы и главное сканирует эфир. Делает то, для чего был создан гением профессора Гинце.

Инструмент. Просто инструмент, напомнила себе Агриппина Ивановна. Опасный, непредсказуемый, способный действовать по собственному усмотрению — но всё-таки инструмент. И сейчас этот инструмент был ей нужен. Как бы горько ни было это признавать.

— Алекс, — она использовала его настоящее обозначение, а не имя барона, чью личину он носил. Пусть знает, что она не обманывается насчёт его природы. Пусть знает, что она помнит, с кем имеет дело. — Остаёшься здесь. Контролируешь командный центр. Координируешь работу техников по восстановлению систем.

Псевдо-Щецин повернул голову — плавным, текучим движением, которое ни один человек не смог бы повторить. В нём не было ничего резкого, ничего механического — и именно это делало его таким пугающим. Слишком совершенное подражание человеческой грации.

— Какие ещё будут инструкции, госпожа вице-адмирал?

— Найди мне Грауса.

Короткая пауза. Едва заметное мерцание за стёклами очков — робот обрабатывал запрос, оценивал ресурсы, выстраивал алгоритмы поиска.

— Каким образом предпочтительно осуществлять поиск?

— Любым, — Агриппина Ивановна шагнула ближе, и её голос стал тихим, но от этого не менее жёстким. — Перехваты в эфире, анализ транспортных потоков, сканирование систем безопасности, распознавание лиц на камерах наблюдения — используй всё, к чему имеешь доступ. Наш пронырливый первый министр по-прежнему где-то в столице. Все выезды из города контролируются моими штурмовиками. Воздушные маршруты перекрыты. Ему некуда бежать — значит, он прячется. Найди его нору.

— А когда обнаружу?

— Сообщишь мне. Немедленно. — Она выдержала паузу, позволяя словам осесть в электронном сознании машины. — И больше никаких действий без моего прямого приказа. Ты понял? Никаких. Действий. Без. Приказа.

Последние слова она произнесла раздельно, впечатывая каждое в воздух между ними.

— Понял, госпожа вице-адмирал.

Она конечно же ему не поверила. После всего, что произошло за последние часы — после того, как этот робот притащил её семью в эпицентр бойни вместо того, чтобы вывезти их в безопасное место, как предписывал изначальный план, у неё не было причин доверять обещаниям этой чертовой машины.

Но выбора тоже не было. Псевдо-Щецин обладал ресурсами и возможностями, которых не имел на данный момент ни один живой специалист в её распоряжении. Его сенсоры могли отслеживать тысячи каналов связи одновременно. Его процессоры обрабатывали информацию быстрее, чем целый отдел аналитиков. Если кто и мог найти Птолемея Грауса в этом муравейнике из миллионов людей — то только он.

«Инструмент, — снова напомнила она себе. — Опасный инструмент, который может порезать руку хозяину. Да, прав был Александр Иванович Васильков, когда отрубал одному из них его клешню… Ладно, пока — это единственный инструмент для работы».

Агриппина Ивановна отвернулась от робота и направилась к выходу, где её уже ждал капитан Ермолов с двумя десятками космопехов в полной боевой экипировке. Их экзоскелеты тускло поблёскивали в свете уцелевших ламп, штурмовые винтовки были опущены стволами вниз — расслабленная готовность опытных бойцов, способных в мгновение ока перейти к действию.

— Капитан, — её голос обрёл привычную командную интонацию. — Связь со штурмовыми командами в столице. Мне нужны все десантные шаттлы, которые можно поднять в воздух в радиусе двух минут лета. Со всех кораблей дивизии. Полная боевая загрузка.

Ермолов не стал задавать лишних вопросов — просто кивнул и активировал защищённый канал связи, передавая приказы вице-адмирала. Его голос — низкий, хрипловатый, привыкший перекрывать грохот боя — звучал ровно и уверенно. Так разговаривают люди, для которых хаос и насилие стали повседневной рутиной.

Пока капитан координировал сбор свободного от патрулирования и контроля ключевых точек столицы транспорта, Хромцова позволила себе несколько секунд неподвижности. Просто стояла у выхода из командного центра, глядя на истоптанный, залитый кровью пол, и думала.

Сенаторы.

Она ненавидела политику всей душой — той её частью, которая ещё оставалась нетронутой после четырёх десятилетий службы в космофлоте. Политика была грязью, в которой копошились люди, неспособные или не желающие делать что-то полезное. Политика была ложью, возведённой в ранг искусства. Политика была предательством, замаскированным под компромисс, и трусостью, названной осторожностью.

Она видела, как политики отправляли её товарищей на смерть ради сиюминутных выгод. Видела, как они торговались за спинами солдат, пока те умирали на передовой. Видела, как чинуши присваивали себе победы, добытые чужой кровью, и перекладывали на других ответственность за собственные просчёты.

И всё же вице-адмирал понимала политику достаточно хорошо, чтобы осознавать масштаб нынешней угрозы.

Да, большинство стратегических объектов столицы находились под её контролем. Космопорт перешёл в руки десантников без единого выстрела — его начальник оказался достаточно благоразумен, чтобы не устраивать героическую оборону. Энергетические комплексы продолжали работать в штатном режиме, их персонал — по большей части аполитичные технари — просто делал свою работу, не интересуясь, кто сейчас у власти. Узлы связи, штаб планетарной жандармерии, центральный архив — всё это контролировалось людьми в «ратниках» с гербом императора на нагрудных пластинах.

На улицах центральных районов толпы ликовали. Хромцова видела это даже сейчас на экране своего идентификационного браслета: море людей на площадях и проспектах, имперские флаги над головами, радостные лица, обращённые к небу туда, где зависли дредноуты ее дивизии. Освобождение. Конец тирании. Новая эра.

Но это была лишь часть картины. Яркая, радостная часть, которую так любили показывать журналисты в своих восторженных репортажах.

Другая же часть оставалась в тени.

Гарнизоны столицы и других крупных городов планеты до сих пор не заявили о своей лояльности новой власти. Тысячи солдат сидели в казармах, ожидая приказов — но не от неё и не от императора. Они ждали команды от своих непосредственных командиров. А те, в свою очередь, выжидали, пытаясь понять, на чью сторону выгоднее встать. Просчитывали риски, все еще пытаясь связаться с командным центром. Оценивали шансы. Примеривались к новой расстановке сил.

Органы гражданской администрации — мэрии, полицейские управления, судебные инстанции, налоговые службы — формально продолжали функционировать, но их чиновники не спешили присягать императору Ивану. Большинство из них были назначены Граусом или его людьми. Многие, кстати, оказались повязаны соучастием в репрессиях, которые первый министр обрушил на своих политических противников. Для них переход на сторону победителя означал бы признание собственной вины — а возможно, в скором времени и ответственность за неё перед новым правительством.

И местная элита — промышленники, банкиры, владельцы медиа-холдингов, хозяева добывающих корпораций — тоже колебалась. Эти люди привыкли держать нос по ветру, но сейчас ветер дул в нескольких направлениях сразу. Многие были обязаны своим положением первому министру, связаны с ним контрактами, долгами, взаимным компроматом. Для них Граус оставался хозяином до тех пор, пока он жив и на свободе. До тех пор, пока существует хоть малейший шанс на его возвращение.

Все эти люди — колеблющиеся генералы и адмиралы, осторожные чиновники, расчётливые олигархи — сейчас смотрели на происходящее и ждали знака. Ждали сигнала, который подскажет им, как себя вести. На чью сторону встать. Кому присягнуть.

И вот, похоже, господа-сенаторы собирались дать им этот сигнал.

Полтысячи человек в чёрных мантиях с золотой окантовкой, заседающих в здании с мраморными колоннами. Пятьсот голосов, которые готовились объявить императора Ивана узурпатором, а систему «Новая Москва» — неподконтрольной его власти. Пятьсот поднятых рук, которые будут транслироваться в прямом эфире на всю планету, а затем, и на весь сектор, на всю необъятную Российскую Империю.

Символы имеют значение. Агриппина Ивановна усвоила этот урок давно, ещё в начале своей карьеры. Жесты имеют значение. Слова, сказанные с трибуны и разнесённые миллионами экранов — имеют значение. Иногда больше, чем плазменные пушки и корабли.

Если сенаторы успеют провести своё голосование, это станет сигналом для всех выжидающих. Сигналом, что борьба не окончена, что есть альтернатива и нужно сопротивляться и надеяться на победу. Гарнизоны, которые сейчас сидят в казармах, получат моральное оправдание для неподчинения. Чиновники, которые колеблются, решат, что безопаснее остаться верными Граусу. Олигархи продолжат финансировать сопротивление из своих бездонных карманов.

И тогда быстрая, почти бескровная победа Хромцовой и Пегова превратится в затяжную, изматывающую войну. Осады и штурмы, партизанщину и террор. Тысячи, десятки тысяч погибших — солдат и мирных жителей, виновных и невинных.

Агриппина Ивановна не могла этого допустить. Не после всего, через что они прошли. Не после того, как её люди гибли на орбите, прорывая оборону планеты. Не после того, как она рисковала жизнью собственной семьи ради этой операции.

— Госпожа вице-адмирал, — голос капитана Ермолова вырвал её из тяжёлых раздумий. — Восемь шаттлов готовы к вылету. Личный состав — от двадцати пяти до тридцати бойцов на борту каждого, в зависимости от вместимости машины. Общая численность десанта — двести сорок человек. Время прибытия в Правительственный квартал — около четверти часа.

— Добро. Выдвигаемся немедленно.

Она зашагала к лифтовой капсуле, и космопехи потянулись за ней — молчаливый эскорт из металла, оружия и беспрекословной готовности выполнить любой приказ. Их тяжёлые шаги гулко отдавались в коридоре, заглушая все остальные звуки…

Шаттл нёс её над столицей, и Агриппина Ивановна впервые за этот бесконечный, кровавый день позволила себе просто смотреть.

Москва-сити одновременно раскинулась и наверху, и внизу — океан огней, стекла и металла, залитый лучами послеполуденного солнца. Небоскрёбы тянулись к небу, словно пальцы гигантской руки, пытающейся дотянуться до звёзд. Их верхушки терялись в лёгкой дымке, отражая солнечный свет тысячами ослепительных бликов. Между башнями вились ленты транспортных артерий — нескончаемые потоки аэромобилей, которые даже сейчас, в разгар политического кризиса, продолжали своё вечное движение. Город жил своей жизнью, не обращая внимания на смену власти.

Или — обращая. Но по-своему.

В центральных районах, под шаттлом, проплывали площади и парки, заполненные людьми. Агриппина Ивановна видела их — крошечные фигурки с высоты, но их было так много, что они сливались в живые реки, текущие по улицам и проспектам. Размахивали флагами, пели песни, скандировали что-то — слов отсюда было не разобрать, но смысл читался в самих движениях толпы. Радость. Ликование. Надежда.

Камеры-дроны кружили над ними, как стаи электронных птиц, транслируя картинку освобождения на весь мир. Журналисты захлёбывались восторженными комментариями. Комментаторы строили радужные прогнозы. Аналитики рассуждали о «новой эре» и «исторических переменах».

Это была одна сторона медали. Яркая, праздничная. Та, которую хотелось видеть.

Но по мере того как шаттл приближался к окраине столицы, картина начинала меняться…

Правительственный квартал когда-то был сердцем имперской власти на этой планете. Здесь располагался Большой Императорский Дворец — резиденция императора Константина Александровича, отца юного Ивана. Здесь заседали министерства, работали высшие чиновники, принимались решения, определявшие судьбы миллиардов людей по всему сектору. Здесь билось административное сердце колоссальной машины, именуемой Российской Империей.

Теперь здесь были руины.

Несколько месяцев назад, когда диктатор адмирал Самсонов отступал из системы после неудачной попытки захватить власть, его корабли обрушили плазму главных калибров на символы имперского величия. Орудия Черноморского космофлота не знали пощады. Большой Императорский Дворец — величественное здание в стиле неоклассицизма, с колоннадами и золочёными куполами, которое строилось принтерами целых три года — превратился в почерневший, оплавленный остов. От министерских корпусов остались лишь обугленные стены и горы щебня. Парки и скверы выгорели дотла, и на их месте раскинулись поля серого пепла, из которого торчали чёрные скелеты некогда величественных деревьев.

Восстановление шло медленно — если шло вообще. Граус, придя к власти, предпочёл перенести свою резиденцию и большинство министерств в Москва-сити, в самый центр столицы, подальше от этого кладбища имперского величия. Правительственный квартал остался в запустении — памятник войне, которая ещё не закончилась, и напоминание о том, какой ценой даётся власть в этой галактике.

Но одно здание уцелело.

Сенат.

Каким-то чудом — или по какой-то извращённой логике безумца Самсонова, которую уже никто никогда не разгадает — массивное строение из белого мрамора пережило бомбардировку практически нетронутым. Плазменные заряды падали вокруг него, превращая соседние здания в груды оплавленного камня, но ни один не задел эти стены. Колонны по-прежнему возносились к небу, широкая центральная лестница по-прежнему вела к массивным бронзовым дверям, купол по-прежнему ловил солнечные лучи и отбрасывал золотистые блики на окружающие развалины.

Граус не стал переносить Сенат в другое место — возможно, ему нравилась символика такого решения. Законодатели заседают отдельно, в почётной изоляции, создавая видимость независимой ветви власти. Отдельно от исполнительной власти. Отдельно от него самого. Пусть народ думает, что Сенат — это голос нации, а не послушная игрушка в руках первого министра.

Но сейчас, в момент кризиса, это здание обрело совсем иное значение.

Агриппина Ивановна увидела его издалека — белый прямоугольник среди серых развалин, единственное живое пятно на фоне мёртвого пейзажа. И вокруг этого пятна собралась… толпа.

Она наклонилась к иллюминатору, вглядываясь в картину внизу. Пилот, уловив её интерес, чуть снизил машину, давая лучший обзор.

Люди. Много людей. Они заполняли площадь перед Сенатом, выплёскивались на прилегающие улицы, теснились между руинами соседних зданий. Их были тысячи — сообщение с «Паллады» говорило о десяти тысячах, но Хромцова подозревала, что цифра за это время уже выросла. Аэромобили продолжали прибывать, садясь на уцелевшие площадки и просто на открытые пространства между обломками. Каждая машина выпускала новую порцию людей, которые торопились присоединиться к собранию.

Эта толпа разительно отличалась от той, что ликовала в центре города, приветствуя корабли императора.

Здесь не было радостных флагов и победных песен. Здесь были напряжённые лица и нервные жесты. Люди стояли группами, переговаривались вполголоса, озирались по сторонам — словно ожидая удара. Или готовясь к нему.

Плакаты в их руках несли совсем другие послания: «Граус — защитник народа!», «Нет — военной хунте!», «Сенат — голос нации!», «Руки прочь от законного правительства!». Камеры-дроны кружили и здесь, жадно снимая происходящее. Журналисты из лояльных и купленных Птолемеем каналов вели прямые репортажи, и Хромцова без труда могла представить, что они говорят: «массовая поддержка законного правительства», «народ выходит на защиту демократии», «граждане не признают власть узурпаторов».

Ложь. Наглая, беспардонная ложь. Но ложь, которая через несколько часов может стать правдой — если позволить ей распространиться достаточно широко.

«Они боятся, — поняла Агриппина Ивановна, наблюдая за этим зрелищем сверху. — Все эти люди — чиновники, офицеры, бизнесмены — они связаны с Граусом по рукам и ногам и боятся расплаты за свою службу ему. И теперь они цепляются за единственную соломинку, которая у них осталась. За Сенат. За видимость законной власти, которая защитит их от возмездия».

Страх. Вот что движет этой толпой. Не убеждения, не принципы и верность идеалам. Просто страх перед собственным будущим, в котором им придётся отвечать за прошлое.

Шаттл снизился ещё, и отдельные детали стали различимы яснее.

У подножия широкой лестницы — группа людей в дорогих костюмах, окружённых телохранителями. Вероятно, сенаторы, которые ещё не успели войти в здание. Они о чём-то спорили, размахивали руками, указывали на небо — туда, где висели десантные челноки вице-адмирала Хромцовой, приближаясь к площади с каждой секундой.

На самой лестнице — фигуры в экзоскелетах. «Преображенцы», гвардейцы из Лейб-гвардейского императорского корпуса. Их броня с золотыми гербами резко выделялась на фоне белого мрамора.

Агриппина Ивановна знала историю этих полков лучше большинства живущих. Тридцать лет назад она сама носила такую форму — другого покроя, с другими знаками различия, но с тем же орлом на груди. Сражалась бок о бок с настоящими гвардейцами против американцев в первую и вторую Александрийские войны, против османов и поляков. Хоронила товарищей на десятках планет и кораблей. Пила за их память на сотнях поминок.

Те люди были её братьями и сёстрами по оружию.

Эти, что стояли внизу в почетном карауле — не были.

Граус, придя к власти, провёл тщательную чистку гвардейских полков, вычищая всех, чья лояльность вызывала хоть малейшие сомнения. Офицеров отправили в отставку или перевели в отдалённые гарнизоны на краю освоенного космоса. Рядовых постепенно заменили новобранцами из других подразделений — теми, кто прошёл проверку и доказал свою преданность новому хозяину. От настоящей Гвардии осталось от силы десять процентов личного состава. Остальные были ставленниками первого министра, носившими славную форму, не имея на неё никакого морального права.

Сейчас эти ставленники стояли между ней и входом в Сенат.

«Ренегаты, — подумала Хромцова, и её губы сжались в тонкую линию. — Предатели. Они носят мундиры с гербом Романовых, но служат человеку, который узурпировал власть законного императора. И они осмеливаются называть себя гвардейцами».

Она не испытывала к ним ни капли сочувствия. И не собиралась проявлять милосердие.

Тем временем толпа внизу заметила приближающиеся шаттлы. Лица обращались к небу, руки указывали на тёмные силуэты машин. По рядам пробежала волна беспокойства — люди начали переглядываться, перешёптываться, отступать к краям площади. Некоторые — самые осторожные или самые трусливые — уже потянулись к своим аэромобилям.

Журналисты, напротив, подались вперёд. Их камеры нацелились на шаттлы, объективы жадно ловили каждую деталь. Это был момент, ради которого они здесь находились. Конфликт. Драма. Картинка, которая взорвёт новостные ленты и принесёт миллионы просмотров.

Агриппина Ивановна отвернулась от иллюминатора и посмотрела на пилота.

— Точка посадки?

— Жду указаний, госпожа вице-адмирал. Можем сесть на свободные площадки в трёхстах метрах от здания, или…

— Площадь перед главной лестницей, — она произнесла это ровным голосом, без колебаний. — Прямо в центр этого стада. Все восемь машин.

Пилот не стал переспрашивать. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? уважение? — но он просто кивнул и передал координаты остальным экипажам.

Хромцова откинулась в кресле, закрыв глаза на несколько секунд. Металлические переборки вибрировали от работы двигателей. Гул наполнял кабину — низкий, ровный, успокаивающий в своей монотонности.

Она понимала, что делает. Понимала, какую картинку создаст приземление боевых машин в толпу гражданских лиц. Понимала, как это будет выглядеть на экранах — жёсткое, авторитарное, пугающее. Военные сапоги, топчущие демократию. Штыки против беззащитных граждан. Диктатура в чистом виде.

Но другого выхода не было.

Нельзя позволить сенаторам провести своё голосование. Нельзя позволить сторонникам Грауса объединиться и сформировать ядро сопротивления. А главное — никак нельзя позволить этой толпе — испуганной, но многочисленной — почувствовать свою силу и поверить, что она способна что-то изменить.

Нужно действовать быстро, решительно и беспощадно. Показать всем — и друзьям, и врагам — кто теперь хозяин на этой планете. Показать, что новая власть не будет церемониться с теми, кто встанет у неё на пути.

Жестоко? Да. Но необходимо.

«Вот так начинаются перевороты, — мелькнула мысль. — Не с красивых речей и манифестов. С приземлившихся шаттлов и людей в броне. С решений, которые принимаются за доли секунды и определяют судьбы тысяч».

Она открыла глаза и встала. Проверила пистолет на бедре — привычный жест, отработанный до автоматизма. Посмотрела на космопехов в десантном отсеке — молчаливых, готовых, ждущих приказа.

— Приготовиться к высадке, — её голос был спокоен и твёрд. — По моему сигналу — занять периметр, оттеснить гражданских, взять под контроль все подходы к зданию. Применение оружия — только по моей команде.

Двадцать голосов слились в один:

— Есть, госпожа вице-адмирал!

Шаттл начал торможение. Двигатели взревели на форсаже, и Агриппина Ивановна почувствовала, как её вдавило в переборку. За иллюминаторами мелькали крыши разрушенных зданий, потом — обломки, потом — бледные пятна обращённых к небу лиц…