Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: контролируется силами первого министра Грауса.

Точка пространства: столичная планета Новая Москва-3. Адмиралтейство ВКС.

Дата: 17 августа 2215 года.

Первые шаги дались Агриппине Ивановне легко — сервоприводы «Ратника» несли её вперёд, умножая каждое движение, превращая обычную ходьбу в стремительный марш-бросок через открытое пространство. Справа и слева от неё двигались космопехотинцы, растянувшись широкой цепью.

До парадного входа было примерно восемьдесят-девяносто метров. Минута быстрого шага, с контролем возможных целей, может быть, полторы. Достаточно времени, чтобы подумать о том, что ждёт впереди, и недостаточно, чтобы передумать.

Они успели пройти чуть меньше половины этого расстояния, когда здание ожило.

Сначала вице-адмирал Хромцова увидела вспышки — яркие, злые огоньки в тёмных провалах окон третьего этажа. Потом до неё донёсся звук — сухой треск полуавтоматических винтовок, который она не слышала так много лет, и который тело помнило лучше любого учебника. И почти сразу — характерный свист, от которого любой опытный солдат инстинктивно пригибается к земле.

Снайперы.

Морпех справа от Агриппины Ивановны вдруг дёрнулся всем телом, словно его толкнули в спину невидимой рукой, и начал заваливаться набок. Крупнокалиберная бронебойная пуля нашла уязвимое место — сочленение между нагрудной пластиной и наплечником, где бронеплиты «Ратника» соединялись тонкой сеткой композитной ткани. Штурмовик рухнул на брусчатку, и из пробоины в его броне потекла кровь.

Сразу же ещё один упал слева — этому досталось прямо в визор, и Хромцова увидела, как забрало шлема разлетелось веером осколков, смешанных с чем-то красным. Третий споткнулся, схватился за бедро и осел на колени, пытаясь зажать рану бронированной перчаткой.

А потом со второго этажа заговорили ещё и пулемёты.

Два станковых ударили одновременно, и их рёв заглушил всё остальное — крики раненых, команды офицеров, даже стук собственного сердца в ушах. Тяжёлые пули калибра 12,7 миллиметра прошлись по цепи наступающих, срезая тех, кому не повезло оказаться на линии огня.

Агриппина Ивановна видела, как падают её люди — один за другим, как колосья под серпом невидимого жнеца. Ветеран слева от неё, чьё имя она в данный момент не могла вспомнить, но которого столько раз видела в рядах своих штурмовиков, получил очередь в грудь и отлетел назад на несколько метров, словно его ударили тараном. Молодой боец справа попытался укрыться за телом убитого товарища — и следующая очередь нашла его там, пробив шлем навылет.

Что-то толкнуло её в спину — сильно, резко, опрокидывая на брусчатку лицом вниз. Она не успела понять, что произошло — только почувствовала, как земля ударила в грудь сквозь бронепластины, выбивая воздух из лёгких, как над самой головой просвистело что-то раскалённое, обжигающее даже сквозь защиту шлема.

Снайперская пуля. Та самая, что должна была войти ей в затылок, пробив сочленение между шлемом и воротником.

— Ложись! — послышался голос Ермолова прямо над ухом, и только тогда Агриппина Ивановна поняла, кто толкнул её на землю. Капитан, который должен был думать о собственной безопасности и руководить операцией, потратил драгоценные секунды, чтобы спасти её жизнь.

Вокруг воцарился хаос. Космопехи рассыпались по площади, откатываясь назад, прячась за обломками аэрокаров и декоративными клумбами — жалкими укрытиями, неспособными защитить от станкового пулемёта, но хотя бы ломавшими линию прицеливания снайперам. Кто-то отстреливался, посылая короткие очереди в сторону здания, кто-то пытался оттащить раненых, кто-то просто лежал и не двигался — мёртвый или притворяющийся мёртвым в надежде, что пули обойдут его стороной.

И вот тогда в дело вступили шаттлы.

Десантные челноки, зависшие напротив фасада Адмиралтейства, развернули турели и через пару секунд открыли ответный огонь. Снаряды автоматических пушек впивались в белые стены здания, выбивая фонтаны каменной крошки, разнося оконные рамы в щепки, превращая изящные декоративные колонны в изуродованные обрубки. Грохот стоял такой, что закладывало уши даже сквозь звукоизоляцию шлема «Ратника», и воздух наполнился запахом гари, пыли и раскалённого металла.

Но этого было недостаточно. Снайперы и пулемётчики укрывались в глубине помещений, за толстыми стенами старой постройки, которые возводили ещё в те времена, когда архитекторы не экономили на материалах. Турели шаттлов крошили фасад, но, похоже, не могли достать тех, кто прятался внутри за капитальной кладкой.

А огонь из окон продолжался, и с каждой секундой на площади становилось всё больше неподвижных тел в тёмной броне.

Агриппина Ивановна лежала на холодной брусчатке, вжавшись в неровности камня, и чувствовала, как удушающая ярость поднимается у нее в груди, требуя выхода. Её люди гибли, а она ничего не могла сделать. Встать — значило подставиться под огонь. Отступить — означало признать поражение и потерять ещё больше людей при отходе через открытое пространство.

Тупик. Смертельный тупик.

И тут краем глаза она увидела движение над собой — шаттл, который должен был оставаться на расстоянии, вдруг рванулся вперёд. От к линии других машин, ведущих огонь с относительно безопасной дистанции, прямо к зданию Адмиралтейства, к тем самым окнам третьего этажа, откуда били сейчас снайперы.

Это был ее шаттл, вернее шаттл лейтенанта Котовой.

Машина прошла низко, почти касаясь крыш соседних построек, и набирала скорость с каждой секундой. Хромцова смотрела на этот манёвр и понимала, что делает девушка-пилот. Котова видела, что происходит на площади. Видела, как вице-адмирал упала на землю. Видела, что огонь с верхних этажей прижал атакующих к земле и методично выкашивает их одного за другим.

И в одну секунду приняла решение.

Десантный модуль подлетел к зданию Адмиралтейства на расстояние, с которого нормальный пилот никогда не стал бы стрелять — слишком близко, слишком опасно, слишком велик риск получить ответ в упор из чего-нибудь серьёзного. Котова зависла почти вплотную к фасаду, в каких-то двадцати с небольшим метрах от оконных проёмов третьего этажа, и её турели развернулись, нацеливаясь прямо в тёмные провалы, откуда вёлся огонь.

С такого расстояния промахнуться было невозможно.

Снаряды автоматических пушек ударили в упор, и за мгновение весь третий этаж фасада превратился в месиво из камня, стекла, дерева и чего-то тёмного, влажного, что ещё минуту назад было людьми. Стены крошились, потолочные перекрытия проваливались, облака пыли и дыма заволокли здание. Снайперы замолчали — все разом, словно кто-то повернул выключатель. Один из пулемётов захлебнулся на полуслове и затих. Второй продержался на несколько секунд дольше — пока очередной снаряд не нашёл его позицию и не похоронил расчёт под обломками.

Котова сделала невозможное. Она в одиночку, плавно паря вдоль здания, переломила ход боя, подавила огневые точки, которые убивали её товарищей, дала атакующим шанс подняться и завершить атаку.

Агриппина Ивановна уже приподнималась на локтях, готовая отдать приказ о возобновлении наступления, когда из окна второго этажа — того самого, который Котова не успела обработать — вылетели две дымные полосы, устремившиеся к шаттлу.

Зенитные ракеты из ПЗРК. Оружие, которого здесь не должно было быть, потому что оно предназначалось для борьбы с авиацией, а не для обороны административных зданий. Оружие, которое, видимо, кто-то принёс в Адмиралтейство специально для такого случая, предвидя, что шаттлы станут главной угрозой для защитников.

Ракеты преодолели расстояние до цели за долю секунды — слишком быстро, чтобы успеть среагировать, слишком быстро, чтобы даже автоматика противоракетной защиты успела сработать. Две вспышки озарили вечернее небо — одна в двигательном отсеке, вторая в кабине — и шаттл Котовой содрогнулся от попаданий.

Машина накренилась, из пробоин повалил густой чёрный дым, пламя лизнуло обшивку. Шаттл начал заваливаться набок, теряя высоту, и Агриппина Ивановна видела, как он падает — медленно, словно во сне или в кошмаре, который невозможно остановить, от которого нельзя проснуться.

Удар о землю сотряс площадь. Корпус машины смялся, искорёжился, пламя охватило обломки, и столб дыма поднялся к небу, заслоняя последние лучи заходящего солнца.

Но Агриппине Ивановне было уже не до этого.

Из других окон Адмиралтейства летели новые ракеты — одна, другая, третья. Защитники здания, видимо, держали ПЗРК в резерве и теперь использовали их все разом, пытаясь уничтожить оставшиеся шаттлы. Машины в воздухе бросились врассыпную, уходя от поражения. Пилоты закладывали виражи, которые не предусматривались никакими инструкциями, снижались к самой земле, прятались за соседними зданиями. Один не успел — ракета догнала его хвостовую часть, и шаттл задымился, накренился, но пока ещё держался в воздухе, ковыляя прочь от здания на одном работающем двигателе.

Остальные четыре машины исчезли из поля зрения, уходя от огня, и над площадью воцарилась странная, звенящая тишина — та особая тишина, которая наступает после артиллерийской канонады, когда уши ещё звенят от грохота, но сам грохот уже прекратился.

Но именно этого хватило.

Пока защитники здания расстреливали ракеты по шаттлам космопехи вице-адмирала Хромцовой получили те самые нужные секунды передышки, которые были им нужны.

— Вперёд! — голос капитана Ермолова прорезал тишину эфира. — Все, кто может — вперёд, к зданию!

И морпехи поднялись. Те из них, кто ещё был способен двигаться, вскочили на ноги и рванулись к Адмиралтейству — бегом, не пригибаясь, используя каждую секунду, пока огонь из окон не возобновился. Ермолов бежал впереди, и его люди следовали за ним, перепрыгивая через тела павших товарищей, огибая воронки и обломки.

Однако Агриппина Ивановна за ними не последовала.

Вместо этого она бросилась к горящему шаттлу — туда, где в искорёженной кабине находилась эта отчаянная девушка-пилот, которая пожертвовала собой ради спасения остальных. Сервоприводы «Ратника» несли её вперёд, и она бежала так быстро, как не бегала уже много лет, не обращая внимания на жар от горящих обломков, на треск разрывающегося металла, на опасность взрыва топливных баков.

Шаттл лежал на боку, объятый пламенем. Кабина была смята, деформирована при ударе о землю и от ударной волны, а дверь пилотского отсека заклинило намертво. Хромцова вцепилась в край люка бронированными перчатками и потянула, используя всю мощь экзоскелета. Металл застонал, заскрипел, начал поддаваться. Она рванула ещё раз — сильнее, отчаяннее — и дверь оторвалась от петель, обнажив внутренности кабины.

Котова сидела в пилотском кресле — вернее, висела на ремнях безопасности, потому что кабина накренилась почти вертикально при падении. Её глаза были открыты. Её губы — те самые губы, которые несколько минут тому назад улыбались и говорили о папе-механике, маме-учительнице и скучной жизни длиной в семьдесят лет — были приоткрыты в улыбке. В той самой детской, беспечной улыбке, с которой она отдавала свой экзоскелет командующей.

Но кровь, стекавшая по её лицу из раны на виске, уже не текла — она застыла тёмными полосами на бледной коже. Осколки, впившиеся в незащищённое тело, уже не причиняли боли — боль ушла вместе с жизнью. И сердце, которое должно было биться ещё семьдесят лет, уже не билось.

Лейтенант Сабина Котова была мертва.

Агриппина Ивановна стояла перед телом девушки-пилота и смотрела — на её улыбку, на её веснушки, на её молодое лицо, которое никогда больше не постареет. И понимала — с убийственной, неумолимой ясностью, от которой хотелось кричать.

Если бы на Котовой был «Ратник» — тот самый экзоскелет, в который сейчас была облачена Хромцова — девушка бы скорее всего выжила. Бронепластины приняли бы на себя осколки. Системы жизнеобеспечения поддержали бы функции организма до прибытия медиков. Она бы выжила.

Но «Ратник» был на Агриппине Ивановне.

А лейтенант Котова — Котова отдала свою броню, чтобы защитить командующую. Сняла с себя единственную защиту и осталась в кабине в одном лётном комбинезоне, который не мог защитить даже от осколков, не говоря уже о прямом попадании ракеты.

И погибла.

За неё.

Что-то оборвалось внутри Хромцовой в этот момент — что-то важное, что-то человеческое, что ещё удерживало её от того, к чему она шла весь этот бесконечный, кровавый день. Жалость. Сострадание. Милосердие. Все эти слова, которые она привыкла считать частью себя — офицера, командира, человека — вдруг оказались пустыми, бессмысленными звуками.

На их месте осталась только ярость. Чистая. Ледяная. Абсолютная.

Она отпустила край двери и повернулась к зданию Адмиралтейства. Её люди — те, кто уцелел в этой бойне — уже достигли парадного входа и занимали позиции по обе стороны от дверей, готовясь к штурму. Капитан Ермолов командовал ими, расставляя бойцов, указывая направления огня.

Агриппина Ивановна активировала общий канал связи. Её голос — хриплый, чужой, незнакомый даже ей самой — разнёсся по эфиру, достигая каждого космопеха на этой проклятой площади:

— Всем подразделениям. Говорит Хромцова.

Короткая пауза. Достаточная, чтобы каждый услышал и понял.

— Когда войдем в здание… В живых никого не оставлять.

Она сжала винтовку так, что пальцы заныли даже сквозь бронеперчатки.

— Повторяю: никого не оставлять в живых. Все меня поняли⁈