Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: контролируется силами первого министра Грауса.

Точка пространства: столичная планета Новая Москва-3. Адмиралтейство ВКС.

Дата: 17 августа 2215 года.

Двери центрального входа в Адмиралтейство были массивными — старое дерево, окованное потемневшей от времени бронзой, с двуглавыми имперскими орлами на створках. Они простояли здесь больше века, пережили войны, смены правителей и политических режимов, видели триумфы и поражения. Они были символом незыблемости государственной машины, которая переживёт любые потрясения.

Примагниченные гранаты направленного действия положили конец этой незыблемости.

Взрыв был коротким и точным — не разрушительным в привычном понимании, но достаточно мощным, чтобы выполнить свою задачу. Створки вырвало из петель и швырнуло внутрь, в просторный холл, где их падение подняло тучу пыли, щепок и осколков бронзы. Дым от взрыва заполнил дверной проём, и сквозь этот дым — не дожидаясь, пока он рассеется — хлынули космопехи.

Одновременно с атакой на парадный вход другие штурмовые группы проникали в здание через окна первого этажа. «Ратники» позволяли прыгать на высоту в три метра и цепляться за выступы бронированными пальцами, и морпехи 5-ой ударной использовали это умение в полной мере. Вместо того чтобы толпиться у единственного входа, превращаясь в удобную мишень, они рассекали оборону противника на части, атакуя с нескольких направлений разом.

Холл Адмиралтейства встретил их шквалом огня.

Защитники здания подготовились к штурму — насколько вообще можно подготовиться к тому, что неизбежно. За перевёрнутыми столами из тяжёлого дерева, за мраморными колоннами, за наспех сооружёнными баррикадами из офисной мебели и металлических ящиков — везде были люди с оружием. «Преображенцы» в броне с золотыми орлами на наплечниках. Офицеры Адмиралтейства в парадных мундирах, сменившие церемониальные кортики на штурмовые винтовки. Адъютанты и порученцы, которые, вероятно, впервые в жизни стреляли по живым мишеням, а не по голографическим силуэтам на полигоне.

Все они открыли огонь по дверному проёму, по вломившимся космопехам, по клубам дыма и пыли — кто прицельно, кто наугад, больше с надеждой попасть хоть куда-нибудь, чем с уверенностью в результате.

Первые штурмовики, ворвавшиеся в холл, приняли на себя этот первый залп. Пули защёлкали по бронепластинам, высекая искры, оставляя царапины и вмятины. Кто-то из морпехов упал — пуля нашла щель в защите, пробила сочленение, вошла в плоть под металлом. Кто-то отшатнулся, получив очередь в нагрудник — не смертельно, но оглушающе больно, словно удар кувалдой в грудь.

А потом началась настоящая работа.

«Морпехи» 5-ой «ударной» были не просто солдатами — они были специалистами особого профиля, которых годами натаскивали штурмовать узкие коридоры космических крейсеров и линкоров, где каждый поворот мог скрывать засаду, а каждая переборка — стать последним укрытием для врага или для тебя самого. Ближний бой в замкнутом пространстве был их стихией, их ремеслом, их искусством, доведённым до смертоносного совершенства.

Первые ряды атакующих несли переносные бронещиты — прямоугольные пластины из нимидийской стали, способные выдержать прямое попадание из станкового пулемёта. За этими щитами укрывались гранатомётчики с короткоствольными РГ-16, и их оружие заговорило, выплёвывая осколочные заряды направленного действия за баррикады противника.

Взрывы рвались среди защитников, разметая импровизированные укрытия, выкашивая тех, кто за ними прятался. Крики раненых смешались с грохотом стрельбы, с треском разлетающейся мебели, с лязгом падающего металла. Дым и пыль заволокли холл, превращая его в подобие преисподней — мерцающей от вспышек выстрелов, наполненной запахом крови, пороха и горелого дерева.

Космопехи Хромцовой шли вперёд, прикрываясь щитами, поливая противника короткими очередями. Они не останавливались, потому что в ближнем бою побеждает тот, кто атакует, кто навязывает свою волю, кто не даёт противнику опомниться и перегруппироваться.

Когда дистанция сократилась до рукопашной — для защитников всё стало ещё хуже.

Агриппина Ивановна ворвалась в холл со второй волной атакующих, и картина, открывшаяся её глазам, напомнила полотна древних художников — тех, что изображали адские муки грешников с болезненной детализацией и странным наслаждением от страданий изображённых.

Космопехи в тёмных «Ратниках» сошлись с «преображенцами» в из золоченой броне, и между ними не осталось места для выстрелов — только для стали и плазмы, для ударов и захватов, для той первобытной, звериной схватки, которая решает, кому жить, а кому умереть.

Плазменные штык-ножи на концах винтовок вспыхнули голубоватым светом, наполняя воздух характерным треском ионизированного воздуха и запахом озона. Температура этих лезвий достигала трёх тысяч градусов — достаточно, чтобы резать броню, как нож режет масло. «Морпехи» работали ими умело, экономно, без лишних замахов и красивых финтов — короткие выпады в уязвимые места, быстрые уходы от ответных ударов, добивающие движения по упавшим.

Офицеры Адмиралтейства, у которых были плазменные сабли — больше церемониальное оружие, положенное каждому космофлотскому офицеру, но редко используемое в реальном бою, тем более штабистами — пытались противостоять этому натиску. Их клинки горели ярче и были длиннее штык-ножей, и некоторые из защитников действительно умели ими пользоваться. Но сабля — оружие для поединка или для дуэли, для боя один на один, где есть место манёвру и фехтовальному искусству. В давке рукопашной схватки, где к тому же на каждого офицера наваливались двое-трое штурмовиков в тяжёлой броне, это преимущество испарялось.

Один из морпехов — приземистый, широкоплечий даже в экзоскелете — поймал удар офицерской сабли на предплечье своего «Ратника». Металл зашипел и начал оплавляться под плазменным лезвием, но бронепластина выдержала. А штык-нож штурмовика уже входил противнику под мышку. Офицер захрипел, выронил оружие и осел на пол, зажимая смертельную рану рукой…

Рядом разворачивалась другая сцена. Молодой адъютант в расстёгнутом мундире, с табельным пистолетом в трясущихся руках, палил в наступающего космопеха почти в упор. Пули высекали искры из нагрудной пластины, оставляли царапины и вмятины, но не могли пробить нимидийскую сталь. Штурмовик даже не стал тратить время на активацию штыка — просто ударил противника бронированным кулаком в лицо. Хруст костей, брызги крови, и тело отлетело к стене, сползая на пол бесформенной грудой…

Ещё один эпизод: двое «преображенцев» — опытных, судя по их движениям, прошедших не одну настоящую схватку — зажали космопеха в углу, работая слаженно, как на тренировке. Их штыки мелькали в полумраке — один бил сверху, другой заходил сбоку, не давая жертве ни секунды передышки. Гвардейцы были хороши, очень хороши — их движения были точны и экономны, их удары смертоносны. Но из дыма тут же вынырнули ещё четверо штурмовиков Хромой, атакуя «преображенцев» со спины, и через несколько секунд оба гвардейца лежали на полу, а их несостоявшаяся жертва поднималась на ноги, тяжело дыша сквозь треснувшее забрало шлема. Невероятно, но «морпех» не получил ни одной смертельной раны, и сейчас удивленно переглядывался со своими товарищами, мол есть все-таки Бог в космическом пространстве…

Тут вообще на каждого защитника наваливались по двое-трое нападающих — численное превосходство, которое решало исход отдельных схваток быстро и безжалостно. «Преображенцы» дрались отчаянно — подготовка многих из них была великолепной, а броня лучшей из возможных, да и храбрость не вызывала сомнений. Но их было слишком мало против настоящей лавины тёмного металла, хладнокровной ярости и профессионального мастерства убивать космопехов 5-ой «ударной» дивизии.

Агриппина Ивановна не стояла в стороне от этого побоища.

Она двигалась сквозь хаос рукопашной, и её винтовка работала — короткими очередями в тех, кто оказывался слишком далеко для штыка, плазменным лезвием в тех, кто подходил слишком близко. Рядом неотступно держался Ермолов — его массивная фигура прикрывала командующую со спины, его штык-нож то и дело вспарывал воздух с характерным треском, отгоняя тех, кто пытался подобраться к вице-адмиралу.

Молодой офицер — совсем молодой, почти мальчишка, с безумными от адреналина и страха глазами — вынырнул из клубов дыма справа, целясь в неё из пистолета. Хромцова развернулась, блокировала его руку с оружием предплечьем своего «Ратника» и ударила штыком в горло. Он умер, не успев выстрелить, и его тело рухнуло на пол, присоединяясь к десяткам других.

Другой защитник — офицер в гвардейской броне, массивный и умелый — атаковал слева, его сабля описала широкую дугу, целя ей в шею. Ермолов перехватил удар своим штык-ножом, и на мгновение два плазменных клинка скрестились, осыпая воздух искрами и наполняя его запахом озона. Капитан оттолкнул противника и добил коротким выпадом в забрало, пробивая визор насквозь.

Бой в холле длился, может быть, десять минут — хотя тем, кто в нём участвовал, казалось, что прошла целая вечность. Когда всё закончилось, на мраморном полу лежало около сорока защитников — мёртвых, а также тяжелораненых и умирающих. Их кровь смешивалась с пылью и осколками, образуя тёмные лужи среди обломков баррикад. Их оружие валялось рядом — бесполезное и ненужное.

Потери штурмующих были вдвое меньше — хорошая цена за такой бой, правильная цена, та, которую платят профессионалы, когда делают свою работу.

Уцелевшие защитники отступали — те немногие, кто ещё мог двигаться. Часть, отстреливаясь, бежала к лестницам, ведущим на верхние этажи. Другие — к арочному проходу в глубине холла, за которым угадывался внутренний двор здания.

Агриппина Ивановна выпрямилась, переводя дыхание. Внутри шлема было жарко и душно, пот заливал глаза, мышцы подрагивали от напряжения, но разум оставался ясным.

— Ермолов, — голос прозвучал хрипло от перенапряжения связок.

— Здесь, госпожа вице-адмирал.

— Раздели людей. Часть направь прочёсывать верхние этажи, зачищать здание от остатков сопротивления. Остальные — со мной. Мы идём во двор, там основные силы противника.

— Принято. Третий и четвёртый взводы — наверх, работать поэтажно, никого не пропускать! Остальные — за командующей!

Около шестидесяти космопехов — те, кто ещё держался на ногах после боя в холле — собрались вокруг Хромцовой. Она указала винтовкой на арочный проход, в который исчезали последние отступающие.

— Не дать им закрепиться. Вперёд, ребята.

И они рванулись в погоню — через арку, минуя короткий коридор и выскакивая во внутренний двор Адмиралтейства буквально дыша в спины бегущим защитникам. Штыки и короткие очереди настигали врагов одного за другим. Кто-то падал, не успев даже понять, что его настигли. Кто-то пытался развернуться, дать отпор — и умирал, глядя в бесстрастные забрала шлемов.

Внутренний двор здания был квадратным — окружённый с четырёх сторон стенами Адмиралтейства, с сейчас не работающим фонтаном посередине и ровными рядами декоративных деревьев вдоль периметра. Вечернее небо над головой уже потемнело, и первые звёзды проглядывали сквозь дымку.

Агриппина Ивановна выбежала во двор одной из первых и остановилась, оглядываясь, выискивая взглядом цель.

И тогда она увидела его.

Сам Птолемей Граус стоял у противоположного входа во двор, в полусотне метров от неё. Высокий, седовласый, в том же парадном мундире имперского сановника, в котором записывал своё обращение к нации. Вокруг него суетились какие-то люди — охрана, адъютанты — но Хромцова видела только его. Только этого человека, который держал в заложниках её семью, который послал своих людей убивать её бойцов и который стал причиной гибели Сабины Котовой.

В этот момент он повернулся, и их взгляды встретились через пространство двора, что разделяло их.

Агриппина Ивановна почувствовала, как ярость, толкавшая её вперёд весь этот бесконечный вечер, достигает наивысшей точки. Вице-адмирал уже предвкушала победу. Предвкушала тот момент, когда её руки сомкнутся на горле этого негодяя. Или когда её штык войдёт в его грудь. Или когда…

Граус в этот момент улыбнулся. Как он мог сохранять такое хладнокровие в минуту смертельной опасности? Он что не понимает, что сейчас сдохнет⁈

Первый министр кивнул кому-то в стороне.

В следующее мгновение из всех дверей, выходящих во двор — справа, слева, из боковых коридоров, отовсюду — на морпехов хлынула волна людей со штурмовыми винтовками наперевес.

Агриппина Ивановна машинально подняла оружие, готовая открыть огонь и готовая уничтожить любого, кто встанет между ней и её добычей…

И замерла.

Это были не солдаты. Не гвардейцы в тяжёлой броне. Не офицеры в парадных мундирах.

Это были… дети.

Нет, не совсем дети — курсанты. Молодые парни и девушки в чёрной форме с серебряными нашивками на воротниках. Форме, которую Агриппина Ивановна узнала бы из тысячи, потому что сама когда-то её носила.

Нахимовское училище Военно-Космических Сил Российской Империи.

Кузница кадров имперского космофлота, где воспитывали будущих офицеров с восемнадцатилетнего возраста. Место, где она сама провела четыре года своей юности — лучших, возможно, года в её жизни. Место, где научилась всему, что знала о службе, долге и чести.

Училище располагалось здесь же, в столице, в нескольких кварталах от Адмиралтейства. И теперь курсанты этого училища — может быть, несколько сотен — бросались в атаку на её космопехов.

Со штурмовыми винтовками наперевес. Без бронескафов! В одних форменных кителях, которые не защитили бы даже от осколков, не говоря уже о плазменных штыках и пулях.

Они бежали через двор — юные лица с горящими азартом боя глазами, и с яростными криками «ура». Среди них были совсем молодые — явно первокурсники, которым едва исполнилось восемнадцать. Дети. По любым меркам — дети. И они неслись на закованных в нимидийскую сталь убийц, словно не понимая, что идут на верную смерть.

Или понимая — и всё равно идя.

Первые выстрелы прозвучали раньше, чем Хромцова успела среагировать.

Её морпехи открыли огонь рефлекторно, как их учили. На атаку отвечать контратакой. На выстрел — выстрелом. Это было вбито в них годами тренировок, сотнями реальных боёв. Мозг не успевал осознать, кто перед ними — пальцы уже давили на спусковые крючки.

И курсанты начали падать.

Они падали один за другим — как подкошенные, как сломанные куклы, как… как дети, в которых стреляют взрослые с боевым оружием. На них не было защиты, и достаточно было одного попадания, чтобы молодое тело рухнуло на камни двора. Юноша с копной рыжих волос упал, схватившись за грудь, и его губы ещё шевелились, произнося что-то, чего никто не слышал. Девушка с короткой стрижкой споткнулась на бегу и не поднялась — пуля попала ей в горло. Мальчишка — совсем мальчишка, которому, наверное, и восемнадцати-то и не было (дети аристократов часто поступали в училище не достигнув совершеннолетия) — получил очередь в живот и скорчился на земле, воя от боли.

Но остальные продолжали бежать. Перепрыгивали через своих упавших товарищей. Перешагивали через тела тех, с кем ещё утром сидели в одной аудитории. Кричали что-то — боевые кличи, ругательства, имена. Стреляли на бегу — неприцельно, без особого толка, просто чтобы стрелять.

Некоторые добегали до космопехов и вступали с ними в рукопашную. Против бронированных гигантов в «Ратниках» они были как… как щенки против волкодавов. Буквально. Удар бронированной перчатки — и курсант отлетал на несколько метров. Пинок — и тело катилось по камням. Штык-нож вспыхивал голубым, входил в незащищённую плоть, и ещё один юный защитник падал, чтобы уже не подняться.

Штык-нож одного из морпехов вошёл в грудь девушки — совсем юной, со светлыми волосами и россыпью веснушек на бледном лице. Похожей на…

Похожей на… Сабину Котову. Будто это была ее младшая сестра.

Агриппина Ивановна почувствовала, как что-то сломалось внутри неё.

Не ярость — нет, ярость ещё была там, где-то в глубине, но она отступила, съёжилась, спряталась. На её место пришло что-то другое. Что-то, чему она не сразу смогла найти название. Ужас. Отвращение. Боль. Стыд.

Она смотрела на это избиение — потому что происходящее было именно избиением, а не боем — и не могла поверить своим глазам.

Почему?

Почему эти курсанты здесь? Почему они поддерживают Грауса? Почему их офицеры — те самые офицеры, которые должны были защищать своих воспитанников — привели их сюда, на убой, на бессмысленную гибель ради человека, который сам наверняка уже готовит пути отступления?

Она не знала ответов на эти вопросы. И прямо сейчас ей было всё равно.

Потому что там, посреди двора, гибли дети. Её дети — если не по крови, то по духу. Курсанты Нахимовского, такие же, какой она сама была когда-то давно. С теми же мечтами о звёздах и подвигах, с той же верой в Империю, долг и честь. С той же отвагой — отчаянной, безрассудной отвагой молодости, которая не знает страха, потому что ещё не научилась по-настоящему бояться.

Они гибли. И это её люди убивали их.

— Прекратить огонь!

Её голос в эфире сорвался на крик — хриплый, надтреснутый, почти неузнаваемый.

— Всем подразделениям — прекратить огонь! Немедленно!

Выстрелы стихли не сразу — сначала поодиночке, потом группами, потом полностью. Космопехи замерли, не понимая приказа, не веря своим ушам. Только что им велели никого не оставлять в живых — и вот теперь приказывают прекратить?

Но курсанты-то не прекратили. Те из них, кто ещё стоял на ногах, продолжали наседать, окрылённые тем, что враг перестал стрелять. Они ударяли прикладами по бронированным корпусам, пытались просунуть штыки в сочленения «Ратников», стреляли в упор, не понимая и не зная толком, где их пули могут пробить нимидийскую сталь бронескафа.

— Отходим! — Агриппина Ивановна кричала так громко, что связки, казалось, вот-вот лопнут. — Всем отступить со двора! Не стрелять! Повторяю, оружие не применять! Отгоняйте их от себя — с минимальными повреждениями!

Морпехи попятились, отступая к арке, через которую ворвались во двор несколько минут назад. Курсанты их по-прежнему преследовали. Несмышленые и на адреналине они думали, наверняка думали, что это их атака заставила врага бежать. Что они победили. Что отвага и самопожертвование оказались сильнее брони и огневой мощи.

Пусть думают. Пусть верят в это, если им от этого легче.

Космопехи отступали через холл, мимо тел защитников, которых они сами убили несколько минут назад. Отступали к выбитым дверям, к площади перед зданием, к своим шаттлам. Отталкивали особо настырных курсантов — без штыков, без выстрелов, просто бронированными руками. Кого-то сбивали с ног, кого-то швыряли в сторону — но никого больше не убивали.

Агриппина Ивановна уходила одной из последних.

И перед тем как покинуть двор, она обернулась.

На другом конце, у противоположного входа, всё ещё стоял Птолемей Граус. Он смотрел на неё через пространство, заваленное телами курсантов. И все также улыбался.

Той самой улыбкой, которую Хромцова видела на экранах голографических билбордов. Улыбкой человека, который знает, что выиграл.

Он всё рассчитал. Курсанты были его последним козырем. Живым щитом, который она не смогла пробить. Не физически — физически её морпехи легко справились бы с этими храбрыми подростками даже если их было в пять раз больше. Но морально.

От тот железной женщины, которая над телом Сабины Котовой поклялась никого не оставлять в живых, не осталось и следа.

Агриппина Ивановна отвернулась от этой улыбки и шагнула в темноту коридора. Её штурмовики отступали вместе с ней, покидая здание Адмиралтейства…