Теперь уже совершенно ясно, что нас здесь только терпят. Миледи при каждом удобном случае выражает недовольство. Несомненно, если бы я согласилась, чтобы Мэри находилась с другими сиротами, она была бы более дружелюбна, но я пытаюсь сдержать данное адмиралу обещание и забочусь, чтобы девочку растили так, как желали ее отец и мать-королева. Это кое-чего стоит и мне самой, и другим, кто служит в детской, так как никто из нас не получает ни пенни жалованья. Нам неприятно выступать в роли просителей, но выбора нет, кроме как обращаться к герцогине с вопросом: не выплатят ли нам какое-нибудь вознаграждение, хотя бы незначительное? Время от времени миледи брюзгливо выдает нам какие-то крохи, но отвечает всегда одинаково: остальное мы получим, когда будет выделено обещанное Советом содержание.

Моей маленькой леди уже десять месяцев, она встает на ножки, держась за что-нибудь или цепляясь за мебель, но пока еще не шагает самостоятельно. Она понимает много слов и любит детские стишки. Вообще, она очень радостное дитя, счастливое и довольное, очень милое.

Но миледи герцогиню все это, похоже, не радует. Она – женщина, по всей вероятности, очень богатая – больше озабочена экономией; то и дело дает понять, что ответственность за ребенка королевы сильно ее обременяет. Она довольно откровенна со мной.

– Я написала дяде Мэри, лорду маркизу Нортгемптону, и спросила, не возьмет ли он девочку к себе, ведь она все-таки его племянница, и он ответил, что сделает это, если герцог Сомерсет выплатит ему содержание, обещанное мне за воспитание девочки. Но Мэри здесь уже почти четыре месяца, а я не получила ни пенни, так как же я могу убеждать лорда маркиза ее принять? – Герцогиня, очень взволнованная, смотрит на меня и качает головой. – Вся ноша легла на мои плечи. Это очень тяжело, так как ребенка нужно обеспечить всем, что ей полагается по рангу, а это стоит денег. Неужели милорду протектору это не известно?!

Не думаю, что недовольство миледи обращено на меня лично. На самом деле я ей, видимо, нравлюсь, поэтому могу открыто высказывать свое мнение. Я знаю, что она много раз обращалась с прошениями к герцогу и герцогине Сомерсет и, судя по всему, не получила никакого удовлетворительного ответа.

– Ваша милость, может быть, стоит обратиться к Совету?

Я горячо одобряю идею отвезти Мэри к ее дяде. Он человек добродушный и всегда был мне симпатичен.

– Именно об этом я и думаю! – отвечает герцогиня. – Я напишу им сегодня же и отправлю Берти с письмом.

Ричард Берти – главный конюший миледи. Между ними что-то происходит, и это не секрет, повар даже заключает пари на то, что они скоро поженятся. Я считаю маловероятным, чтобы герцогиня и баронесса в собственном праве опустилась до человека столь низкого ранга, но случались вещи и более странные.

– Я отправила письмо Уильяму Сесилу, – сообщает мне после обеда герцогиня. – Он служит секретарем у протектора и, в отличие от своего господина, доводит дела до конца. Покойную королеву он любил, поэтому охотно использует свое влияние.

Она раздраженно улыбается мне.

– Я уже очень устала писать милорду протектору и его супруге. Я сообщила ему, что в этом году не смогу рассчитаться с долгами, если мне и дальше придется нести большие расходы.

– Молюсь, чтобы господин Сесил помог вашей милости, – говорю я, хотя мне трудно поверить, что такая знатная леди может сетовать на бедность.

– Я тоже, мистрис Аглионби, я тоже!