В начале августа я оказалась в числе десяти юных леди, которых король пригласил в Портсмут, где мы осмотрели его великолепный новый военный корабль «Генри Грейс э’Дью»[20]. Я досадовала, что Маргарет Скипвит, или миледи Тейлбойс, как ее теперь называли, тоже оказалась среди приглашенных, однако не было никаких признаков того, что любовь короля ко мне хоть в каком-то отношении уменьшилась. Он уделял Маргарет не больше внимания, чем всем остальным своим гостьям, тогда как я провела рядом с ним весь день, купаясь в его доброжелательности и приветливости. В конце визита король сделал всем ценные подарки, и мой был самым дорогим.

Уже девять месяцев король был моим слугой, и я задавалась вопросом: что будет дальше? Устанет ли он от меня? Я не могла в это поверить, учитывая, с какой любовью он ко мне относился. Тогда что? Брак и корона? Я начинала в это верить, и другие тоже.

Внезапно все мои надежды рухнули: в начале октября двор узнал, что король женится на принцессе Анне Клевской.

Мне надо было догадаться, что переговоры о браке идут. Некоторое время назад при дворе появлялись послы Клеве, но я не обратила на это внимания. Ходили разговоры, что его милости сперва приглянулась одна принцесса, затем другая. Я мало им верила, без устали напоминая себе, что король уже дважды женился на простых женщинах, а потому была крайне расстроена, когда новость дошла до меня.

Положение ухудшало то, что я плохо себя чувствовала. Уже какое-то время меня преследовали повторявшиеся приступы лихорадки, и король, который всегда составлял для себя лекарства и придумывал собственные методы лечения, приказал мне уехать к моей кузине, леди Денни, в Вестминстер и оставаться с ней.

– Там прекрасные места для прогулок и отличный свежий воздух, – сказал мне Генрих. – Мой врач говорит, ничто не поможет вам справиться с недугом лучше, чем пешие прогулки.

И я уехала в Вестминстер, раздумывая, долго ли пробуду вдали от короля. Не прошло и недели, как мне стало много лучше, но потом доставили письмо от Кэт, с новостями.

Помню, я села – от потрясения у меня закружилась голова – и написала матери: «Надеюсь, волею Божьей, скоро у нас будет новая королева». Тут я вспомнила, что мне уже обещано место при ее дворе, и содрогнулась. Как же я смогу служить женщине, занявшей мое место?

Когда я вновь увидела короля, то совсем пала духом, потому что он повел себя совершенно формально – вежливо улыбнулся, поклонился, но сразу прошел мимо, и я догадалась, что между нами все кончено. Я стояла, потрясенная, и понимала, что люди наблюдают за мной. Нет, я не доставила им удовольствия видеть мое смятение – нацепила храбрую улыбку и ушла. Мои мечты рассыпались в прах, но я ходила по двору с веселым лицом, раздумывая, отправиться ли мне обратно в Вудхэм-Уолтер или поехать в Кале. Вскоре я поняла, что у меня нет выбора: граф Ратленд, камергер новой королевы, сообщил мне о назначении ее фрейлиной.

– Вам очень повезло, мистрис Анна, – сказал он. – Шла упорная борьба за места, но его величество зарезервировал одно для вас. Ваша почтенная матушка искала пост и для вашей сестры Кэтрин, но все остальные уже заняты.

Как бы мне хотелось отдать свое место Кэт.

Той зимой принцессу Клевскую по пути в Англию задержали шторма, и в Кале ее с большими почестями принимали Артур и моя мать. Мать рассказала в письме о состоявшихся торжествах, не понимая, что любое упоминание о принцессе причиняет мне боль. Моя будущая госпожа, сообщала она, была женщиной мягкой и неприхотливой. Будучи наслышана о ее добродетелях и исключительной красоте, мать с радостью оповещала меня, что принцесса ее не разочаровала. Мне хотелось бы тоже испытывать удовольствие при чтении этого послания, но я была настолько возмущена и питала такую ревность к этой иностранке, что не могла относиться к ней иначе как к сопернице.

Все знали, что королю не терпится увидеть невесту. Всякий раз, как я встречала его при дворе, он приветствовал меня по-дружески, но я чувствовала, что он держится отстраненно. Я не могла ничего сказать ему или спросить, почему он забыл меня – ведь он король, и кто я, чтобы задавать ему вопросы? К тому же он больше не мог любить меня.

Мать всегда гордилась оказанной мне королем милостью, имея мало представления о том, какую форму приняли эти его милости, и теперь решительнее, чем когда-либо, вознамерилась заполучить для Кэт пост фрейлины. Она побуждала меня обратиться с этой просьбой к королю, не понимая, сколь трудно мне будет это сделать, и, чтобы задобрить его, даже прислала банку его любимого джема из айвы и сливовое варенье, собственноручно изготовленные.

За несколько дней до Рождества я увидела его милость в галерее – он разговаривал с советниками – и терпеливо ждала, пока он меня заметит. Наконец король подошел ко мне и поднял из реверанса. Это был не более чем вежливый жест монарха по отношению к своей подданной. Неужели он забыл, чем мы были друг для друга?

Я отдала ему варенье и джем со словами:

– Это от моей матушки.

– Ну, такой подарок мне по вкусу. – Король тепло улыбнулся. – Прошу вас, передайте ее светлости мою сердечную благодарность!

Я была так зачарована его улыбкой, так полна надежды – может, все еще станет как прежде? – что не посмела просить место для своей сестры, опасаясь испортить этот волшебный момент.

Мать, конечно, не обрадовалась, мягко говоря. Заявила, что эти мои страхи потерять милость короля совершенно необоснованны. Ему ли не понимать, что люди ищут преференций, а потому я просто обязана безотлагательно вновь обратиться к нему и замолвить словечко за Кэт.

Накануне Рождества я приблизилась к королю, когда он выходил из церкви, молясь: лишь бы он не подумал, будто я его преследую.

– Ваша милость, сир…

Он обернулся, и я опять увидела эту улыбку. Было ясно, что король в прекрасном расположении духа.

– Что я могу сделать для вас, мистрис Анна?

– Сир, моя матушка просит вашу милость не оставить без внимания ее просьбу дать место моей сестре Кэтрин при дворе королевы.

Король отнесся к этому хорошо.

– Я подумаю, – довольно дружелюбно ответил он, – если вы передадите своей матери: мне так понравились переданные ею заготовки, что я велю ей приготовить для меня еще.

– Конечно, сир, и я надеюсь, она сможет привезти их сама, когда приедет в Англию в свите королевы.

– Пусть лучше пришлет, – сказал король. – Лорд Лайл нужен в Кале.

Значит, мать должна остаться с ним. Как же она будет разочарована! Да и сама я расстроилась, что не увижу ее при дворе.

– У меня есть для вас новогодний подарок, Анна.

Король обращался ко мне фамильярно, как раньше, и сердце радостно подскочило. Казалось, прежняя легкость между нами расцветает вновь. Но совесть тут же уколола меня. О чем я думаю? Он скоро женится, его невеста прибудет в Англию, стоит только перемениться ветрам, которые ее задерживают. Не стану же я сообщницей в измене.

– Спасибо, ваша милость, – ответила я, сдерживая порыв чувств. – Я обязана вам больше, чем кому бы то ни было.

– К тому времени королева, даст Бог, прибудет, – сказал он и с поклоном удалился, оставив меня в смятении.

Впервые я увидела принцессу Анну на меловых холмах Даунс за Рочестером, где ее встречали герцог Норфолк, архиепископ Кранмер и многие другие лорды и джентльмены. Я находилась среди большой группы назначенных служить ей дам. Когда настала моя очередь быть представленной, я поразилась, насколько принцесса не соответствует сложившимся о ней представлениям. Как могла мать написать мне, что красота этой женщины ее не разочаровала? Длинноносая, с заостренным подбородком и узким лицом; такая невеста не могла прийтись королю по сердцу, она была так не похожа на дам, включая меня, которым он оказывал милости. Мало того, от принцессы исходил слабый, тошнотворно-сладкий запах нестираного белья и пота. Говорила она каким-то гортанным голосом, и очень скоро я поняла, что она почти совсем не знает английского.

Таково было мое первое впечатление, и, признаюсь, я склонялась к тому, чтобы плохо думать о ней, и не испытывала желания искать в этой женщине лучшее. Позже я поняла, что она добра, покладиста и ей присуща внутренняя потребность делать людям приятное. Я знаю, что принцесса упорно изучала язык и старалась приспособиться к нашим обычаям, и все же во мне бурлило возмущение, ведь она забрала у меня моего короля. В продолжение всего торжественного приема на Блэкхите, когда его милость официально приветствовал невесту в своем королевстве, я кипела от негодования, а когда одевала ее в подвенечный наряд и позже в тот же день готовила к брачной ночи, мне было трудно держать на лице улыбку. Она испытает удовольствия, в которых мне отказано.

Но как теперь всем известно, я ошибалась. Несколько дней при дворе только и разговоров было что о браке короля. Во мне замерцала искра сочувствия к будущей королеве, изолированной в своих покоях и неспособной изъясняться по-английски, хотя, вероятно, это было к лучшему. Если она и знала, какие ходят толки, то виду не подавала.

Мать не оставила своих стараний найти место для Кэт; теперь она принялась умолять канцлера Клеве поговорить с королем от ее имени, но в ответ услышала лишь: «Имейте терпение!»

Не дрогнув, мать обратилась к леди Ратленд с просьбой подвигнуть его милость на нужное решение. Та с расстроенным видом сообщила мне, что моя родительница прислала ей в подарок в качестве поощрения вино и бочонок селедки.

– Мне пришлось сказать ей, что королю угодно не принимать больше девушек, пока какая-нибудь из тех, что уже находятся при королеве, не получит повышения или не выйдет замуж. Я посоветовала вашей родительнице обратиться к матушке Лёве, которая может посодействовать в этом деле так же, как и все прочие, кто находится здесь. Честно говоря, мне жаль терять Кэт. Я ее очень полюбила.

Матушка Лёве была главной наставницей немецких девушек. Мать прислушалась к совету, но сперва написала мне и опять просила надавить на короля. Я снова нашла возможность подойти к нему, в этот раз, когда он возвращался после наблюдения за теннисным матчем. Казалось, король рад меня видеть, я даже размечталась, что он вспоминает наше прошлое и сравнивает его со своей нынешней пустой жизнью с королевой.

Его милость терпеливо выслушал меня и вздохнул:

– Анна, многие уже говорили со мной по поводу вашей сестры. И я всем им ответил, что не дам ей места, потому что мест просто больше нет, а если бы и было, то отдал бы его девушке прелестной и подходящей для такого поста.

Обида за Кэт – милую, добрую и простую Кэт – пронзила меня, и гнев вспыхнул во мне ярче, чем разочарование. Сделав реверанс, я с негодующим видом удалилась, надеясь, что король понял, как он меня задел. Потом я отыскала Кэт и сказала ей, что нет смысла и дальше настаивать на своем, потому как мест при королеве нет.

– Ничего, – ответила сестра. – Мать хотела этого больше меня. Я сегодня уезжаю в замок Бельвуар с милордом и миледи Ратленд.

И она, вполне довольная, принялась собирать вещи.

Позже я подумала о словах короля, и мне стало казаться, что, вероятно, он устал от непрестанной бомбардировки просьбами и хотел положить этому конец раз и навсегда. Но сделал это слишком резко.

А потом вдруг ясным мартовским днем его милость вызвал меня к себе и пригласил прогуляться в его личном саду, а такой чести удостаиваются немногие. Ни к чему говорить, что я сильно смутилась, особенно когда он заговорил со мной откровенно.

– Я скучал по вам, Анна, – сказал король, и сердце мое воспарило; все недовольство было забыто. – Вы, конечно, понимаете, почему я не мог быть больше вашим слугой. Но теперь… Этот так называемый брак. Это не брак.

Он с мольбой глядел на меня. Мысли мои понеслись сразу в нескольких направлениях, и в конце одной из них промелькнула корона.

– Я жду подтверждений из Клеве, – пояснил Генрих. – Если их не будет, я расторгну брак.

С дико стучащим сердцем я раздумывала, правильно ли поняла его намек.

Мы оказались у ворот, и король повел меня по дорожке к конюшням. Там, на вымощенном булыжником дворе, стояла серая кобыла, оседланная и с уздечкой.

– Это для вас, – сказал король.

Он улыбался и нетерпеливо смотрел на меня, ожидая моей реакции, а я просто стояла столбом и думала только о том, что же означает этот королевский подарок. Невероятно, неужели его величество рассчитывает, что я стану его любовницей? Слова о разводе навели меня на мысль, что он уже заглядывает в будущее, когда станет свободен и сможет вновь жениться.

– Вы меня удивили, – пробормотала я. – Ваша милость, вы слишком добры.

– Это выражение того, как я ценю вас, – сказал он и поцеловал мне руку.

Мне показалось, я поняла, каковы его намерения.

Все это ни к чему не привело. Не прошло и месяца, как он уже ухлестывал за Кэтрин Говард, одной из служивших вместе со мной фрейлин, и все мои надежды угасли.

Я сочувствовала королеве, всеми оставленной и униженной. Придворные покинули ее покои и увивались вокруг новой фаворитки. Даже мать перестала доискиваться места для Кэт. Это был явный знак того, куда дует ветер.

А Генриха я кляла за непостоянство и с горечью размышляла, способен ли он вообще любить кого-то по-настоящему? Дважды он дарил мне напрасные надежды, а потом бросал. Оставалось благодарить Господа за то, что король возобновил свои ухаживания за мной тайно, и теперь лишь немногие знали, какое горькое разочарование и унижение я испытала.

Вскоре выяснилось, что имелась и еще одна причина для отдаления от меня его милости.

Всего через несколько дней я с радостью услышала известие, что Артура вызывают обратно в Англию. Следом за ним приедут мать и моя сестра Мэри. Лучшего времени для получения этой новости и придумать было нельзя. Я не могла дождаться, когда увижу их всех. Мне рисовалась картина, как мы вместе уезжаем в мирный Девон, где найдет покой мое измученное сердце, а дух укрепится благодаря поддержке рассудительной и практичной матери. Как же она обрадуется окончанию своей ссылки!

Артур еще не приехал, а в дверь моей комнаты при дворе уже стучал господин Хаси. Его милое лицо выглядело необычайно расстроенным.

– Мистрис Анна, – торопливо проговорил он, – милорда Лайла арестовали по подозрению в измене и отвезли в Тауэр.

– Что? Когда? Что он сделал? – в панике сыпала я вопросами.

– Насколько могу судить, его обвиняют в том, что он планировал продать Кале французам.

Я пришла в ужас:

– Но он никогда не сделал бы этого! Он верен королю!

– Я знаю, он вел дела с французами, но никогда не подозревал, чтобы происходило что-либо, хотя бы отдаленно напоминавшее измену, ни о чем подобном я не слышал. – Господин Хаси беспомощно пожал плечами. – Миледи написала в спешке, что его допрашивали о тайной помолвке вашей сестры Мэри с новым сеньором Бура. Такая близость с подданным французского короля может быть неверно истолкована.

Мне это казалось пустяком – семейное дело, ничего больше. Я слишком хорошо знала Артура, чтобы поверить в нечто более серьезное.

Вскоре меня настигло очередное потрясение: я узнала, что сестра и мать тоже взяты под стражу и посажены под домашний арест в Кале. Господину Хаси удалось выведать, что мать была замечена за уничтожением каких-то бумаг в уборной, а это уже звучало зловеще. Мой брат Джон, сильно встревоженный, поспешил в Кале и увез оттуда в Англию Франсез с их дочерью.

Сама не знаю, как я пережила эти мрачные дни, ежечасно ожидая известия о казни отчима. Совет вызвал меня на допрос, но вскоре отпустил, поскольку я ничего не могла сказать. Я была запятнана изменой, и некоторые подруги отвернулись от меня, в том числе леди Сассекс, которую я осмелилась упрекнуть за отступничество. Позже мы примирились, но отношения между нами никогда уже не были такими, как прежде.

Благодаря матери и отчиму я могла позволить себе жизнь в роскоши, они обеспечивали меня одеждой и приличным содержанием. Теперь многое стало мне недоступно; время шло, и деньги стали иссякать. Но гораздо больше я тревожилась из-за матери. Несколько полученных от нее писем были настолько бессвязными, что я испугалась, не помешалась ли она рассудком.

Верные подруги сплотились вокруг меня. Многие придворные дамы как могли оберегали меня, а фрейлины проявляли ко мне доброту. Сама королева мне сочувствовала. Казалось, все они считали самым страшным последствием постигшего моих родных несчастья то, что теперь у меня нет шанса удачно выйти замуж. Но мне до этого не было дела. Голова пошла кругом при получении известия, что наш дом в Стейпл-инн обыскали и корона забрала всю найденную посуду, драгоценности, одежду и бумаги.

Злые языки судачили, что настоящей изменницей была мать – планировала выдать дочь замуж за француза, намеревавшегося захватить Кале. Ходили слухи, будто Артур пытался заручиться поддержкой папы и уступить Кале Франции. Домыслы становились все более дикими. Говорили даже, что мать завела себе любовника, некого католического священника, сэра Грегори, с весьма подходящим прозвищем Сладкогубый, и он стал ее посредником в переговорах с папой.

В конце концов скандал, разумеется, утих, и стало ясно, что доказательств обвинения в измене недостаточно; если бы они имелись, Артур понес бы наказание. Тем не менее он оставался в Тауэре, а мать с Мэри – под домашним арестом в Кале.

Это ужасное происшествие оставило на сердце шрамы, а нервы мои совсем расстроились, но было у меня одно утешение – король.

В самый разгар всего этого безумия он послал за мной и проявил доброту.

– Вы мне очень нравитесь, мистрис Анна, как вы сами знаете, – сказал он. – Я уверен, вы непричастны к этому дурному делу, и мне жаль, что вы страдаете. Не беспокойтесь, место при дворе остается за вами.

Я поблагодарила его от всего сердца, с сожалением сознавая, что его сердце отдано другой.

Через некоторое время шумиха улеглась, а причиной этого стали три других, еще более смачных скандала. Во-первых, в июне арестовали лорда Кромвеля; во-вторых, за измену, содомию и колдовство был лишен прав и состояния его помощник, лорд Хангерфорд; и в-третьих, дело королевы.

Я без сожаления выслушала известие о том, что больше не служу ей, стоя в ряд со всеми остальными членами ее двора в тот день, когда ее двор был упразднен. Добрых чувств к ней я по-прежнему не испытывала и считала, что, если бы не она, король женился бы на мне. Неприязнь моя не поддавалась рациональному объяснению, потому что принцесса не имела слова в этом деле, но именно из-за нее король меня оставил.

Еще большее возмущение вызывала в моем сердце Кэтрин Говард. Если бы она не вскидывала на короля свои голубые глаза из-под трепетных ресниц и не вела себя вызывающе, завлекая его в сети, может быть, тем летом он женился бы на мне – в тот самый день, когда слетели с плеч головы Томаса Кромвеля и Уолтера Хангерфорда, а я получила приказ служить ей в качестве фрейлины. Кэт мне сильно завидовала. Ее снова обошли вниманием. Ей предложили лишь должность при дворе леди Анны Клевской.

Но когда до нас дошла весть о кончине нашего брата Джона, все это показалось неважным. Ему было всего двадцать три, он был слишком молод, чтобы пасть жертвой изнурительной болезни, которую ни один врач не мог определить. Мыслями мы были в Умберли, с Франсез, которую Джон оставил беременной, и двумя его маленькими осиротевшими дочерьми.

Там в октябре 1541 года родился малыш Артур, названный в честь отчима. Это произошло за месяц до падения королевы Кэтрин. В третий раз за четыре года я присутствовала при роспуске двора королевы. Теперь разъехаться по своим родным или друзьям нам приказал сэр Томас Ризли. После этого он отозвал меня в сторонку и сообщил, что я могу жить при дворе в своей прежней комнате, хотя тут не осталось королевы, которой я могла бы служить.

– Его милость сознает, какое несчастье постигло вашу семью, – объяснил сэр Томас. – Он обеспечит вас на свой счет и организует вам достойный брак.

И вновь я была поражена добротой Генриха – он не забыл меня даже среди собственного горя; ни для кого не было секретом, как плохо сказалась на нем измена королевы. Он целыми днями пропадал на охоте, с ноября до Рождества и после него, несомненно пытаясь отвлечься от дурных мыслей, по двору даже поползли слухи, что король пренебрегает делами государства. Но он не забыл о моих проблемах и обо мне. В начале нового, 1542 года, когда Артур провел в Тауэре уже двенадцать месяцев, его герб был вновь вывешен в часовне рыцарей ордена Подвязки в Виндзоре. Ходили слухи, что скоро его освободят. Как я молилась об этом, и особенно о матери, которой позволяли писать мне время от времени. Все ее послания отличались той же бессвязностью, какая встревожила меня в начале всей этой печальной истории. Казалось, спутанность мыслей не проходит со временем. Я боялась, что испытанное напряжение навсегда лишило ее рассудка.

В конце января король пригласил меня и еще несколько десятков дам на роскошный ужин и банкет – первый, устроенный им за долгое время. С того момента, как его милость впервые услышал о проступках королевы, он ни разу не был весел, но в тот вечер находился в приподнятом настроении. Столы были уставлены золотой и серебряной посудой, тонким венецианским стеклом и множеством изысканных блюд, а сам хозяин устроил нам сердечный прием. Я сидела на почетном месте по левую руку от короля, а Элизабет Уайетт, которую сэр Томас Уайетт отверг за измену, поместилась справа, потому что была выше меня рангом. Несмотря на сомнительную репутацию, она была очень милым созданием, и его величество выказывал к ней большое расположение. Сказать по-честному, он делил свое внимание между нами и другими гостьями, но я чувствовала, что он отдает предпочтение леди Уайетт, вероятно считая ее легкой добычей.

Слушая отпускаемые им комплименты и видя, как он улыбается в ответ на наши остроумные замечания, я с трудом могла поверить, что только сегодня утром парламент составил Акт о лишении прав и состояния против королевы. Неудивительно, что сплетники сразу занялись делом – многие полагали, что король недолго останется холостым, хотя бы из желания иметь больше сыновей. Леди Уайетт вскоре была сброшена со счетов: король ни в коем случае не женился бы на даме, столь печально известной своими похождениями, однако многие, кто робко, кто с надеждой, поглядывали на меня.

Да, король искал моего общества в те трудные недели, но вот о чем не знали любопытные придворные, так это о его слезах, пролитых на моем плече, когда мы оставались вдвоем. Король плакал из-за обрушившегося на него несчастья. Возможно, я была единственным человеком, за исключением его шута и наперсника Уилла Сомерса, знавшим, что Генрих теперь страшился перспективы брака. Он был слишком глубоко оскорблен. Стоит ли удивляться, что парламент издал особый акт, объявив изменой сокрытие женщиной своего прошлого в случае, если король изъявляет желание взять ее в жены.

Что ж, у меня прошлого не имелось, но на этот раз я не ждала предложения. Два раза обжегшись, третьего я остерегалась. И все же теперь я думаю, что если бы правильно разыграла свои карты, то могла бы заполучить его. Именно ко мне он обратился в своем горе, ко мне выказал величайшую милость. Он обещал подыскать мне мужа, но не сделал этого. Так, может, припасал меня для себя? Этого я никогда не узнаю. Вероятно, он страшился женитьбы на очередной молодой фрейлине.

Во время одного из таких надрывающих сердце вечеров я, осмелев от доброты и открытости Генриха, решилась заговорить с ним об Артуре.

– Правда, ваша милость, что вы хотите освободить его? Он такой хороший человек, мухи не обидит, тем более не способен совершить измену.

– Несмотря на все проведенные Советом розыски, никаких доказательств, подтверждающих обвинение, не найдено, – задумчиво кивнул Генрих. – Нам нужна полная уверенность, Анна. Но вы правы, лорд Лайл безобиден, и да, я верю, что он предан мне. Я прощу его и освобожу, вашу мать и сестру тоже.

Испытав невероятное облегчение, вместо того чтобы пасть в благодарности на колени, как мне следовало сделать, я обхватила Генриха руками за шею и поцеловала.

– Благодарю вас, сир! Благодарю!

Король оторопел, потом поцеловал меня в щеку и похлопал по руке. Это был его последний поцелуй.

В марте того же года Артура освободили. Я вместе со своей горничной отправилась в Тауэр встречать его при выходе. Планировала отвести его на праздничный обед в «Лебедь» на Грейс-Инн-лейн, где ели члены городских гильдий. Я ждала долго-долго под звон отбивавшего часы колокола церкви Всех Святых. Потом осмелилась подойти к гейтхаусу и заговорила со стражниками. Где милорд Лайл? Его должны выпустить сегодня, я уверена. Заглянув в свои бумаги, они подтвердили, что так оно и есть. Тогда один из них побежал узнать, в чем дело.

Обратно он вернулся с мрачным лицом и сказал срывающимся голосом:

– Мистрис, у меня плохие новости. Боюсь, лорд Лайл совсем потерял силы от радости, узнав, что его простили. Он лежит в своей комнате и не может подняться из-за боли в груди.

Я ужасно расстроилась, и стражники пустили меня внутрь повидаться с отчимом. Два дня я ухаживала за ним, после чего он, испытав жестокий приступ боли, умер. Гроб с его телом я проводила до могилы в церкви Святого Петра в Оковах в Тауэре.

Дальше случилась новая беда: как сообщила мне в письме Мэри, мать, получив свободу, воспряла духом и очень радовалась, что Артура тоже выпустят. Она рассчитывала на скорое воссоединение с супругом, однако известие о его смерти снова погрузило ее в ступор, и после этого бедняжка едва ли понимала, где находится и кто мы такие. «На это невозможно смотреть без слез, – писала Мэри, – разве о таком возвращении домой мечтала мать?» Мэри отвезла ее в Техиди, надеясь, что тамошний бодрящий воздух пойдет ей на пользу и о ней позаботятся. С тех пор мать там и оставалась.