Агнес была замужем за Эдвардом около трех лет, когда начала всерьез беспокоиться о его здоровье. С лета он сильно похудел, а к декабрю стал тощим, как котенок, и очень бледным. Будучи не в состоянии съесть хоть что-нибудь без боли, он позвал своего адвоката. Агнес заламывала руки и содрогалась от неудержимых рыданий в своей спальне.

Через час Эдвард призвал к себе жену и, лежа в постели, взял ее за руку. Он совсем исхудал.

– Любовь моя, – заговорил Эдвард, глядя на нее своими жуткими, запавшими глазами, – думаю, Господу угодно разлучить нас. Я составил новое завещание: свои владения и дома я передал Уолтеру, а все остальное – вам. И еще я назвал вас своей единственной душеприказчицей.

Агнес с воем и плачем бросилась на его изможденное тело.

– Не покидайте меня! – воскликнула она.

Он погладил ее по волосам:

– Если мои молитвы услышаны, я вас не оставлю, моя дорогая.

Шесть недель спустя Агнес стояла у окна, облаченная в глубочайший траур, и сквозь пелену слез смотрела, как погребальный кортеж, петляя по дороге, движется к церкви, где навечно будет погребен ее любимый. Позади шел Уолтер – теперь сэр Уолтер. С момента смерти отца он был холоден и вежлив с ней, когда не роптал довольно злобно по поводу отцовского завещания, и Агнес затрепетала, поняв, что пасынок может ее выгнать. Но теперь она была богатой женщиной: все движимое имущество в этом замке и других домах Эдварда принадлежало ей, и его можно было продать, чтобы обеспечить себе крышу над головой. Агнес сомневалась, что Уолтеру это понравится. Если она не покинет дом, все останется на своих местах.

Не прошло и недели, как страх, что Уолтер выставит ее из дому, стал наименьшей из тревог Агнес. Он вызывал не в пример меньшее беспокойство, чем повестка из Вестминстера, которую доставили как раз в тот момент, когда безутешная вдова набралась храбрости прочесть письма с соболезнованиями, коих накопилась уже целая гора.

По выражению на лице Уолтера – а тот с явным удовольствием сообщил, что для нее доставлен вызов в суд и у дверей ждут солдаты, – Агнес поняла: ему известно, в чем дело.

Вся дрожа, Агнес стояла перед членами Суда королевской скамьи в Вестминстер-холле, с каждой стороны от нее – по стражнику их тех, кто скакал по бокам от ее конных носилок всю дорогу из Уилтшира.

– Агнес Хангерфорд, вас обвиняют в причинении смерти своему супругу, Джону Котеллу. Что скажете, виновны вы или невиновны?

– Кто обвинил меня? – крикнула она. – Мой пасынок? Он меня ненавидит…

– Просто ответьте, мадам, – оборвали ее.

– Невиновна, – дрогнувшим голосом проговорила Агнес.

Никто не мог свидетельствовать против нее. Несмотря на это, был отдан приказ заключить ее в Лондонский Тауэр, пока идет расследование. Будь она рангом пониже, ее бросили бы в общую тюрьму.

В Тауэре Агнес разместили неплохо, позволили взять с собой горничную. Объяснили, что заключенным разрешено посылать слуг за пределы крепости за едой и прочим необходимым для комфорта узников, если у них есть на это средства, а также за принадлежащими им вещами, чтобы скрасить свое заточение. Агнес написала Уолтеру – сперва просила, потом умоляла его доставить ее имущество, ответа не последовало. Она продала украшения, которые были на ней, поручив это констеблю, но узнала, что тому удалось выручить за них совсем немного денег. Месяцы шли; пища, которую подавали Агнес и ее горничной, становилась все скуднее и хуже, одежда на них обеих истрепалась и смердела.

Узнице хватало времени для раздумий. Она не сомневалась, что виноват в ее невзгодах Уолтер. Кто бы ни выдвинул против нее обвинения, человек этот явно ждал момента, когда Эдвард уже не сможет ее защитить. И у кого есть более серьезные мотивы, чем у Уолтера? Он много выгадает, если ее осудят. Разве открыли бы рот Мэтью и Ингес? Им это слишком дорого обошлось бы.

Агнес как одержимая снова и снова прокручивала в голове июльские события четырехлетней давности. Нет, никаких улик против нее быть не может. Она соблюдала крайнюю осторожность, не находилась поблизости от места преступления, когда совершалось убийство. Она даже не знала, как именно оно произошло, да и тела не было. Слышала ли она где-то, что тело обязательно должны найти, прежде чем кого-нибудь повесят за убийство?

И слышала ли она, что женщины, убившие своих мужей, виновны в малой измене, а это преступление более злостное, чем убийство. Повешение для них слишком мягкое наказание. Таких злодеек сжигали заживо.

От этой мысли Агнес едва не падала в обморок. Ее охватывал ужас. Нет! Ничто не могло связать ее со смертью Джона.

Но что, если Уолтер или кто другой лжесвидетельствовал против нее? А вдруг двоих Уильямов пытали, чтобы вытянуть из них показания?

«Погоди!» – останавливала себя Агнес.

Насколько ей было известно, этих двоих никто ни в чем не обвинял; и если кто-то знал о ее роли в убийстве и столько лет молчал, человеку этому должно быть известно и кто на самом деле убил Уолтера.

Значит, она в безопасности. Агнес уповала на это. Ей оставалось только пересидеть переполох в застенке и дождаться, когда ее выпустят. Ведь у них ничего нет против нее. Вообще ничего.