Рука художника еще всесильней

Со всех вещей смывает грязь и пыль.

Преображенней из его красильни

Выходят жизнь, действительность и быль.

Борис Пастернак[597]

В нашей демократизации искусства есть своя великая Правда, Правда христианская, только творящие ее не знают имени Бога.

Мария Юдина[598]

По мрачному совпадению, Прокофьев и Сталин умерли в один день – 5 марта 1953 года. Гилельсу, Рихтеру, Ойстраху и молодым музыкантам будущего квартета имени Бородина приказали играть на похоронах Сталина. Юдину играть покойному вождю не позвали. Она не смогла присутствовать и на похоронах Прокофьева (центр города заблокировали толпы скорбящих людей, которые надеялись увидеть катафалк Сталина). Дань уважения Прокофьеву Юдина отдала на более поздней гражданской панихиде, организованной Союзом композиторов.

Смерть диктатора стала началом перемен, постепенно набирал обороты процесс реабилитации. Бывшие заключенные возвращались из тюрем и лагерей, был снят 100-километровый запрет: они могли поселиться в крупных городах, если им удавалось получить разрешение на жительство. Многие реабилитированные большую часть своей взрослой жизни провели в изоляции и испытали чрезвычайные лишения. Однако возвратясь в свободную жизнь, занимаясь поисками работы или восстанавливаясь в учебных заведениях, они снова сталкивались со множеством проблем. Юдина не оставляла заботу о бывших заключенных, она давала им взаймы деньги (обычно взятые в долг у других) или помогала иными способами.

В мае 1953 года старого друга Милю Залесского освободили после второго срока. Она была ошеломлена, узнав, что его должны были расстрелять, но в последнюю минуту расстрел отменили. «Многое мне пришлось пережить. Даже семнадцать дней я просидел в яме в ожидании смерти! И как ласково смотрел я на луну, смотрел в маленькую щелочку в крышке почти гроба на пробегающие облачка», – вспоминал он.[599] Поселившись с женой в Смоленской области, Залесский устроился чернорабочим – «…физический труд отупляет и парализует мозг!» – писал он. Юдина сопереживала: «…я надеюсь <..> хоть рабочим пристроить Милю (Емельяна Залесского); <..> он мечтает о какой-ниб. работе в экспедиции; далее он себя проявит».[600] Она написала Павлу Шульцу, археологу и знатоку скифской культуры, просьбу привлечь Залесского. Шульц заметил, что археологические раскопки предполагают тяжелый физический труд – выдержит ли Залесский изнурительную жару крымской степи?

В 1956 году вернулся из лагерей историк-искусствовед Георгий Вагнер, повторно арестованный в 1948 году. Он встречался с Юдиной, однако их общение потеряло духовную близость. В том же году из ГУЛАГа освободили пианистку французского происхождения Веру Лотар-Шевченко, она провела в лагерях около восемнадцати лет. Вера отважно возобновила концертную деятельность, Юдина поддерживала ее в этом. Впервые они встретились в Свердловске в 1956 году, когда Вера посетила концерты Юдиной и была глубоко ими тронута. Между ними завязалась дружба, скрепленная общими взглядами на жизнь и музыку, она продолжилась в переписке, затем последовали несколько встреч в Москве. Лотар-Шевченко была благодарна Юдиной за щедрость духа, а также за открытие «тайного знания истинного духа и глубины мысли Бетховена»[601], напоминавшее ей об интерпретациях ее бывшего учителя Эжена Д' Альбера в Вене.

Особенно потрясла Юдину судьба другого музыканта, Сергея Валентиновича Дягилева – характерный пример многих загубленных жизней. Дягилев приходился племянником Сергею Павловичу Дягилеву, основателю знаменитого «Русского балета», а также был крестником отца Федора Андреева. В 1937 году, всего за несколько недель до окончания Ленинградской консерватории (дирижирование), Сергей Валентинович Дягилев был арестован и следующие девять лет провел в ГУЛАГе. После войны его сослали в Норильск, за Полярный круг. Там к Дягилеву присоединились его жена Милица Степанова и их маленькая дочь; во время войны они потеряли друг друга. Незадолго до их отъезда Юдина приютила Милицу у себя в Москве.

В Норильске Дягилев был рад любой работе – трудился бухгалтером и начальником заводского цеха, рыл котлованы. Ему удалось собрать небольшой оркестр, которым он дирижировал на нескольких концертах, затем коллектив принудительно расформировали. В 1954 году Милица писала Юдиной: «Едва ли нам можно будет скоро уехать отсюда <..> Многих реабилитируют, и уезжают… те, которые выжили в нелегком климате Норильска». Ее муж тоже подал заявление на отъезд, Милица писала об этом: «…однако мы понятия не имеем, когда власти приступят к рассмотрению его дела <..> Все же дух его бодр, ему 44 года, он еще надеется играть Бетховена и Чайковского. Только бы уехать из этого мертвого места!»[602] В конце концов Дягилев и его семья были реабилитированы. В Москве он советовался с Юдиной о перспективах, рассказал, с каким энтузиазмом относился к музыке Стравинского. Он вернулся к учебе, получил диплом дирижера, но устроиться смог только в провинциальный оркестр кино. Как отмечала Юдина, «…работу ему дали много ниже его возможностей и уровня».[603] Однако помочь ему с работой она не смогла.

1950-е годы стали для Юдиной временем ярких музыкальных начинаний. Воздав должное Баху, она приступила к масштабному проекту, посвященному 125-летию со дня смерти Бетховена. Юдина никогда не играла полный цикл из тридцати двух сонат, она исполнила двадцать две из них, лучших, по ее мнению, – из каждого периода жизни Бетховена[604]. Этот проект продолжался восемь лет, в течение которых она исполняла сонаты на сольных концертах в Ленинграде и Москве, потом в Таллинне, Киеве, Тбилиси и Ереване. Помимо сонат, она добавила в свой репертуар несколько подборок вариаций Бетховена. Ее интерпретация монументальных вариаций на тему Диабелли с грандиозной структурой, характерным остроумием и философской глубиной стала одним из ее выдающихся достижений – вместе с сонатой «Хаммерклавир» и последней сонатой, соч. 111.

23 сентября 1953 года она написала Скржинской: «Итак, я уже "отгрохала" 2 концерта – 4 Бетх. по радио и 20-го эту Вам известную программищу, <..>, включая Сонату <..> половина концерта была посвящена Шуберту». Юдина охарактеризовала концерт как «исключительно удачный»: «…Билеты спрашивали от Никитских ворот <..> Играла я действительно, как сказал Ростик Дубинский (чудный скрипач <..> молодой квартет)[605], "здорово". Конечно, это не я, а мне помогали смиренно мною призываемые высшие силы».[606] Она сама участвовала в исполнении трио «Герцога» с Цыгановым и Ширинским и Шестой сонаты для скрипки с Мариной Козолуповой.

По словам российского биографа Юдиной Анатолия Кузнецова, «Моцарт <..> стал центром "солнечной системы" ее пианизма, именно Моцарт – само солнце…»[607] Концертная запись программы Моцарта в Малом зале Московской консерватории 6 октября 1951 года раскрывает весь диапазон выразительности Юдиной: от переливающейся легкости прикосновения до потрясающей беглости пальцев в сонатах ре мажор, К. 284, и ля мажор, К. 331, до драмы и трагедии в сонатах ля минор, К. 310, и до минор, К. 457, и глубокое философское видение в фантазиях ре минор и до минор. Она также сделала студийные записи других произведений Моцарта.

В тот период современную западную музыку власти активно не поощряли. Юдина на сольном концерте 28 июня 1953 года все-таки отдала долг своим современникам: ленинградским композиторам Щербачеву, Гавриилу Попову, Кочурову и Богданову-Березовскому. В начале августа, получив деньги, Юдина сообщила Люблинскому: «…я поеду по "путевке" (это – я-то!!) Союза художников в Майори на Рижском море. Тоска по воде слишком сильна».[608] Она поделилась со Скржинской некоторыми комическими случаями в отпуске: «Я купалась в длинном синем халате, и с суши кричали: "новый вид спорта" или "тетка в платье купается", но я не смущалась сим, в "глубине" моря его снимала».[609]

При этом за отпуск она заплатила (600 рублей за двенадцать дней) из доходов от своих недавних записей Баха, интермеццо Брамса и «Мимолетностей» Прокофьева, выполненных за пять сессий в июле. Теперь, как она сообщила Люблинскому, у нее появилось новое увлечение – альт! Она брала уроки у студента и неофициального ассистента Льва Маркиза – хотела понять механику игры на струнах. Но денег, чтобы купить инструмент, не было. В Институте Гнесиных про Юдину сочинили юмористические стихи: «До, ре, ми, фа, соль, ля, си, едет Маша на такси; ходит в стареньком пальте и играет на альте».[610]

Как и Шостаковича, Юдину все еще упрекали в формализме. Она слышала премьеру его новой Десятой симфонии, «зловещего, величественного произведения, пусть мы и вряд ли услышим его вновь в скором времени».[611] Она знала, что Союз композиторов раскритиковал это произведение за его «упрямый формализм». Тем временем Юдина преодолела свои личные сомнения по поводу его «формалистических» прелюдий и фуг: «…учу с великой радостью прелюдии и фуги Шостаковича».[612]

Даже плохое самочувствие – приступы ревматизма и аритмии сердца – не могло нарушить жесткий график Юдиной. Однако, как она рассказывала Скржинской, на нее давили мысли о смерти: «Лешинька, со мной происходит что-то необычное. Наверное, я скоро умру: я все время думаю об умерших людях – в основном об отце. Я бесконечно виновата перед ним. Ты знала его, и поэтому ты для меня еще дороже». Она работала как машина: тридцать один студент, изучающий камерную музыку! «…каждый должен сыграть 3 раза в году – того 93 раза… Могло быть всего (за ту же "ставку") втрое меньше, но я люблю качество…»[613] Расписание было жестким – вечерние концерты, за ними ночные репетиции и порой самолет, на который нужно успеть до рассвета.

Три исполнения Концерта ре минор Моцарта с Куртом Зандерлингом стали кульминацией ее московского сезона в марте 54-го года. «Всюду зовут после "успеха" в моем драгоценном Моцарте», – объявила она Бобе Залесскому. Физически она чувствовала себя истощенной: «Работаю через силу буквально, выдерживают лишь мои железные руки». При этом, сколько бы Юдина ни зарабатывала, она всегда была в долгах. Долги и возвращение денег были постоянной проблемой. На себя она почти ничего не тратила, зимой была слишком легко одета, у нее не было добротного пальто и подходящей обуви. Большую часть зарплаты она отдавала семье – брат Борис всегда пользовался ее помощью. Юдина защищала его, называя «хронически невезучим». Он не имел никакой профессии из-за проблем с психическим здоровьем; упорно писал сценарии, которые никому не были нужны. Его жена работала швеей за копейки. Проблемы Бориса усугублялись тем, что в 1952 году его исключили из партии, хотя и восстановили год спустя.

Еще утомительнее было для Юдиной общение со свекровью Еленой Салтыковой, здоровье которой стремительно ухудшалось. Юдина писала Скржинской: «Ел. Ник. совсем выходит из строя и – помимо болезней – полоса диких и вздорных причуд – дорогостоящих».[614] Жизнь стала легче, когда пришла весна и наступила более теплая погода. Она сообщила Залесскому: «…за пальто я 2/3 выплатила, да и дрова уже не требуются, и вода пошла – стало быть, начну возвращать НАКОНЕЦ».[615] Юдина была благодарна ему за постоянную дружбу: «Суть не только в Вашей систематической помощи в моих хронических бедах – суть еще в глубоком общном понимании многого в жизни».[616]

Еще одним источником поддержки был ее друг Люблинский (теперь уже не «Мяуйя», а «ВЭЭС», по инициалам от Владимира Сергеевича). В июле она написала ему письмо с благодарностью за денежную ссуду, полученную в острый момент. Совершенно внезапно ей предложили концертный тур по Польше:

«2. VII я была вызвана отделом Внешних сношений Министерства культуры и срочно, молниеносно собрана за рубеж, и все так же "залпом", дико, внезапно – как началось, – 17-го окончилось – временно, как изрекли <..> Вызванный из Л-града Вайман уж вовсе всуе – уехал обратно <..> Представляете себе – в 40 градусов жары (были зловещие комары!!) с утра и до ночи лихорадочно повторять мазурки, ноктюрны, прелюдии и пр.? И все прочее – в лошадиных дозах. Отрываясь лишь для "суеты сует" – фото, репортеров и туалетов. – Вот они-то и поглотили все деньги <..> Сейчас Ольга Макаровна отнесла в ломбард туфли – новые и "Баховские". А платье – немыслимо, ибо оно повторяет "военное" – на белой подкладке, на коей от ломбардного нафталина остаются желтые пятна».[617]

Когда тем летом Салтыкова вновь заболела, Юдина решила продать пианино, чтобы оплатить медицинские расходы. «Моя сиятельная княгиня выписана из б-цы в разгар моего quаsi-отъезда». Елена Николаевна прожила у Серафимы Бромберг несколько дней, а потом переехала в дом Юдиной. «Сторожка обратилась в клинику на дому. На днях (пройдет) 2 недели – и я ее экспортирую снова в Сытинский, ибо приискана, кажется, вполне приличная особа – для ухода. Ее нельзя не жалеть, не видит – почти, не ходит – почти. Аппетит и все прочее – нормально, что касается биологии».[618] Самое досадное, что другие родственники Салтыковой пропали, оставив Юдину рабыней прихотей Елены Николаевны. «Но мое северное лето – карикатура южных зим», – перефразируя Пушкина, сообщала она Люблинскому.

Юдина написала Анне Ругевич с просьбой привлечь друзей и родственников Салтыковой на помощь с уходом: «Я одна – а их целая семья и они – кровные родственники <..> Я пожизненно буду нести, как и несла все время – матерьяльную дотацию <..>, но одновременно всегда к ней бежать, нестись, все устраивать и пр. и пр. я уже не могу <..> Если у меня из-за нее "сорвется" Польша – моей концертной деятельности конец».[619] Через несколько дней Юдина решила отстраниться от ухода за Салтыковой, продолжая при этом давать 700–800 рублей в месяц: «Пусть другие люди организуют на эти средства человекообразную жизнь ее, если смогут. Права ли я? Думаю, что – да, с ней сладу нет, иначе погибну целиком и полностью как художник… Им обязана быть – ради многих и Памяти своих родителей».[620]

Предстоящая поездка в Польшу вдохновила Юдину вернуться к прелюдиям Шопена. «Они неисчерпаемы <..> Как разумно также было уйти от спец. преподавания на ансамбль – литература для моих (клавирных) программ по-детски свежа для меня».[621] Юдина прибыла на «родину Фредерика» 7 сентября. Ее «сказочное путешествие» началось в Катовице с «Императорского» концерта Бетховена c чешским дирижером Вацлавом Сметачеком. Гастроли продолжились в Варшаве, Белостоке и Лодзи, где она сыграла тот же концерт с Витольдом Кшеменьским. Ее последние выступления прошли в Люблине 24 и 26 сентября, где она исполнила ре-минорный концерт Моцарта с Ольгердом Страшиньским. В Варшаве она сыграла с Михаилом Вайманом скрипичные сонаты Бетховена и Брамса, исполнила произведения своих соотечественников – Шостаковича и Прокофьева, а также сыграла Баха и Шуберта в сольном концерте. Юдина познакомилась с самыми интересными композиторами Польши, среди которых Гражина Бацевич и Казимеж Сероцкий, которые вместе с Тадеушем Бэрдом основали фестиваль современной музыки «Варшавская осень» в 1956 году. Она подружилась с Витольдом Лютославским – «Это весьма рафинированный джентльмен и ихний "ведущий" композитор».[622] Он подарил ей свои «Вариации на тему Паганини» для двух фортепиано.

Юдина вернулась в Москву с чемоданами, набитыми нотами сочинений польских композиторов, которых она желала популяризировать. Шопен прежде не был главным в ее репертуаре, хотя во время войны она часто ставила в эфир его наиболее известные произведения в знак солидарности с польским народом. Теперь она регулярно включала в программу полный цикл прелюдий Шопена с другими произведениями польских композиторов, такими как «Вариации» Шимановского, соч. 3, вариации на тему Паганини для двух фортепиано Лютославского или «Сюиту прелюдий» Казимира Сероцкого для фортепиано. Виктор Мержанов был на таком концерте 26 мая 1955 года в Большом зале Московской консерватории: «Еще раз хочу Вас поблагодарить за удовольствие, которое я получил, слушая Вас [26 мая] в БЗК. Прелюдии Шопена запомнились надолго <..> Было редкостное единство всего цикла. Много говорила каждая прелюдия. Лютославский произвел странное впечатление (я говорю о сочинении) – на основе этюда Листа уж очень искусственные гармонические нагромождения. Звучало, впрочем, довольно эффектно».[623]

По мнению Юдиной, прелюдии Шопена по-прежнему понимали неверно; они несли в себе откровение, философский смысл – «Смерть и Воскресение». Когда-то она написала в нотах своего студента замечания для раскрытия символического образа каждой из двадцати четырех прелюдий. Вместо повествования она иногда допускала конкретные образы. Так, Вторая прелюдия ля минор, – это «Пустая часовня – оцепенение духа», Третья прелюдия соль мажор – «Бурлящий ручей. Птицы в полете на фоне вечернего неба». А номер семнадцать в ля-бемоль мажоре представлял собой не что иное, как Парижский собор Нотр-Дам.

Благодаря прекрасно тренированной памяти Юдина помнила и могла сыграть огромное количество произведений. Только за шесть месяцев, с декабря 1954 года по май 1955 года, она включила в программу около двадцати шести крупных сольных произведений, не говоря о фортепианных концертах и камерной музыке. В конце 1955 года и в первых месяцах 1956 года она разработала серию программ по теме «Сонаты», пройдя путь от Скарлатти и Гайдна до Прокофьева и Щербачева, добавив в свой репертуар Вторую сонату Вебера, Вторую сонату Шумана и Третью сонату Шопена. Нина Збруева написала Юдиной после первого концерта 14 декабря 1955 года: «Как удивительно, что артист ошибается в своем самочувствии и в оценке себя <..> Вы вчера были недовольны собой, а на самом деле все, что Вы делали вчера, было изумительно прекрасно и совершенно. Даже чуточку сердитый Гайдн был великолепен, а уж Моцарт, Бетховен, Шуберт, Прокофьев – это "Альпы" искусства, недостижимые ни одному из мне известных исполнителей. Неужели Вы думаете, что какие-то ничтожные и незаметные случайности могут заслонить это великолепие? И как Вы умеете завладеть людьми, как они на глазах меняются, слушая Вас. Как будто самое лучшее, что есть в их душах, берет верх над всей ничтожностью, просветляет и преображает их обыденные лица».[624]

Во второй половине 1950-х годов в репертуаре Юдиной произошел значительный сдвиг в сторону современной музыки. Она объясняла Люблинскому: «…величие ХVIII и ХIХ вв. все же отчасти найдено, "решено", обдумано и пережито». Она провозглашала: «В век Эйнштейна нельзя жить по учебнику Краевича»[625].[626] Осип Мандельштам высказывал аналогичные мысли об авторе учебника физики 1897 года, говоря, что Краевич никогда не сможет привести к новым идеям.

Так называемая оттепель принесла постепенное ослабление ограничений внутри страны и начало осторожной политики сотрудничества с Западом. Однако, когда Никита Хрущев в закрытой речи на ХХ съезде партии в феврале 1956 года осудил Сталина, это имело сокрушительные последствия. Либеральный эффект этой речи в советском обществе уравновесился заявлениями сторонников жесткой линии о дестабилизации политической ситуации, способствующей вспышкам народных восстаний в странах-сателлитах. Военное вторжение СССР в Венгрию в ноябре 1956 года потрясло мир, но, что удивительно, не сильно повлияло на участие СССР в культурном обмене и сохранении международного престижа. Труппа Большого театра отправилась на Запад, а «Комеди Франсез» и Королевская шекспировская труппа приехали в Москву и Ленинград в 1954 году и в конце ноября 1955 года соответственно. Советские исполнители – Давид Ойстрах, Эмиль Гилельс, Леонид Коган и Мстислав Ростропович – с огромным успехом дебютировали в Западной Европе и Америке в 1955–1956 годах, подтвердив главенство русской школы. В этом списке не было двух известных художников: Святослава Рихтера, впервые выступившего на Западе в 1960 году, и Марии Юдиной, которая никогда больше не выезжала за пределы страны после поездки в Польшу. Запрет Рихтера был вызван тем, что его мать жила во «враждебной» Западной Германии, убежав из Одессы во время войны. Юдина же была слишком непредсказуемой, слишком явно «несоветской».

Хотя Юдина не могла выезжать за границу, она была в курсе событий западной культуры. Она рассказывала Люблинскому:

«Ползу к Библиотеке имени Ленина – времена, когда я пользовалась такси, давно прошли – надеюсь, не навсегда. Там я просматриваю зарубежные музыкальные журналы, и многое становится ясно <..> Есть композитор огромной значимости, Карл Орф; он живет в Вене, но к стыду его – был близок к фашизму, видимо, он поумнел, подробно не знаю, его у нас сыграли и спели (югославы, что бы Вы думали: "Cаrmina Burana"). У него все – либо средневековье, либо мифология <..> Богуслава Мартину, живущего в Америке (впрочем, у него паралич ног), чехи теперь признали своим. "Мой друг" Хиндемит в расцвете сил, и всюду идет что-нибудь его новое. Словом, не один Дм. Дм. (Шостакович) на свете, и от этого легче, ибо если иметь лишь его мировосприятие – (станет) слишком тяжело».[627]

Открытие этого параллельного музыкального мира духовно поддерживало Юдину, она с терпением относилась к «безнадежной борьбе за minimum матерьяльных "благ" – "укрощение" соседей (внизу сдали комнату весьма наглым "интеллигентам") <..> И вывод – махнуть рукой на так назыв. условия жизни и, предавшись юношескому-студенческому романтизму, снова совсем выключить из поля зрения житейские блага – как недостижимые…», объясняла она Люблинскому. Однако материальная реальность требовала заменить потерянные очки и терпеть физическую боль. «Как раз вчера ноги болели до слез».[628]

21 января 1956 года Елена Салтыкова скончалась в Боткинской больнице Москвы. В письме Богданову-Березовскому Юдина рассказала, что 23 января ее похоронили при температуре минус 32 °C, «…ее опустили в ту же могилу, где муж и сын» <..> «торжественно и благолепно». Открытый гроб с Салтыковой несли по очереди более двадцати старых друзей Кирилла. «В гробу она имела торжественно-радостное выражение лица и даже улыбку и, будучи разубрана цветами и зеленью, имела прекрасный облик». Могилу Салтыковых, где предстояло упокоиться и Юдиной, украсил мраморный памятник, подаренный Борисом Залесским, с «…высеченным на нем крестом и лозой Истинной по рисунку Фаворского».[629]

«Круг замкнулся, и я снова одна», – писала она Бахтиным. «Единственное, что меня по-настоящему интересует, – это жизнь души после смерти и все чувства и действия, связанные с этим. Может быть, я на правильном пути – Бог призывает меня Именем Вечной Жизни из бездны жизненной суеты, тщеты, карьеризма и прочей подобной ерунды <..> Даже если я попаду в ад, это не имеет значения, лишь бы я могла издалека видеть Елену Николаевну – в благости, беседующую, быть может, со своим кумиром Пушкиным, – может быть, она меня простит!»[630]

У Юдиной еще были люди, о которых нужно было заботиться – «а то бы незачем и жить», – писала она дочери Флоренского Ольге Трубачевой. «Какую-то духовную поддержку, однако, я имею ныне только в Вашей семье, в тебе, в частности…»[631] Збруева и Миля Залесский пытались остановить ее неустанное самобичевание, усугубляющее горе.

В предыдущем году Юдина уже потеряла многих друзей – своего бывшего соседа по Ленинграду Евгения Тарле, дантоведа Лозинского с женой, писателя Михаила Пришвина, Ольгу Фрейденберг, особенно переживала уход Софьи Васильевны Шостакович, матери композитора, «…я, конечно, тоже никогда не забуду, именно ее-то мне всегда будет не хватать в Ленинграде».[632] Она узнала, что Лев Карсавин умер в заключении, только спустя три года после его смерти. «Царствие ему небесное, мученику, стоику, мыслителю, рыцарю».[633]

Эти потери так глубоко повлияли на Юдину, что она начала сомневаться в смысле собственного существования. Залесский, жизнь которого была изувечена репрессиями, строго отчитал ее: «Нет, дорогая Мария Вениаминовна! Утерянное не вернуть. Но вот должно ли оно опустошать душу, убивать надежду познания и любви, радость жизни, наслаждение творчеством, природой, чистотой мысли, должно ли? Нет, трижды нет. Вы – большой человек. Человек, очень нужный людям <..> А есть ли у Вас право лишать любящих Вашу игру того, что помогает им жить, что многим дороже хлеба?..»[634] Религия утоляла печаль Юдиной. Она заказала в память Салтыковой сорокоуст и панихиду в монастыре в Вильнюсе и организовала мемориальный музыкально-поэтический концерт в музее Скрябина.

В основном Юдину утешал Пастернак: «…после посещения Вашего дома была преисполнена и насыщена счастьем, светящейся легкостью, весельем», – признавалась она. «Совсем иным видишь Божий мир в созданьях гениального поэта. Вы именно точно протерли стекла наших бескрылых восприятий; но не только Ваши стихи – Вы сами – своим искрящимся, сверкающим мажором бесконечно заразительны духовно, ибо сказано: "Непрестанно радуйтесь"».[635] Пастернак, вероятно, не очень радовался, когда Юдина провозглашала его «гениальным поэтом», но он никогда не сомневался в ее искренности. В его доме в Переделкине Юдина познакомилась с величественной Анной Ахматовой и молодым поэтом Евгением Евтушенко. Последний вспоминал: «Она его обожала. Она на него смотрела, как на сошедшего с иконы <..> Сквозь ее взгляд на Бориса Леонидовича я увидел, какими тогда были гимназистки, а потом курсистки. Над ними немного посмеивались».[636] У нее сложились трогательные отношения с младшим сыном Пастернака Леней, который хотел заниматься музыкой, но чувствовал себя неуверенно в тени своего сводного брата-пианиста Стасика Нейгауза. Она давала Лене уроки игры на фортепиано, желая, чтобы он научился получать удовольствие от музыки, не занимаясь ею профессионально.

В начале 1954 года Пастернак вручил Юдиной перевод I и II частей «Фауста» Гете с красивой дарственной надписью. «Оторваться нельзя, – написала она. – Но я его боюсь. Видно, мои духовные силы слабы – я не могу долго читать о воплощенной нечистой силе, которая так умно, так остроумно и порою гениально разглагольствует… Это долго объяснять; мне все хочется сказать "с нами сила крестная", сгинь, пропади… Как Вы смогли это выдержать? М. б., для меня слово – абсолютная реальность…»[637] Через три дня Пастернак ответил: «…никому, кроме Вас, не удалось так метко и исчерпывающе назвать и понять коренной изъян Фауста, причину, отяжеляющую все взлеты этого произведения, разгадку главного препятствия, всегда стоявшую передо мной при переводе и сущность которого все время оставалась тайною и скрытою от меня, между тем как Вы так легко и проницательно ее определили. Меня именно убивали эти немыслимые, необъяснимые, непозволительные примеры внезапного повисания крыльев после так счастливо взятых высот, страницы грязи и пошлости вслед за картинами и трагедиями чистоты и нежности, проявления праздной учености, по-барски надменной и такой далеко не высокой <..> Вы молодчина, я восхищен глубиной Вашей прозорливости и не мог не высказать Вам восторга по этому поводу».[638]

К лету 1956 года Пастернак завершил вторую часть «Доктора Живаго» и разослал роман в различные литературные журналы, не надеясь, что произведение пройдет цензуру. Он сделал копии для друзей и позаботился о том, чтобы у Юдиной оказался машинописный текст: «…если у Вас есть желание и время прочесть его, попросите Нину Дорлиак или Журавлева, чтобы они достали полный текст до его препровождения. <..> Сговоритесь с ними – как это устроить».[639]

3 сентября Юдина написала Пастернаку о своем впечатлении:

«В юности помню такое же потрясение от "Валькирии", в отрочестве – от "Парсифаля", потом от симфоний Шостаковича, от "Песни о земле" Малера <..> Как Вы могли охватить такой масштаб? Как Вы могли выдержать, вынести такой накал скорби? Мне кажется, это перевешивает подвиг Данте <..> никто с того берега и не возвращался, – а Вы, наш Пастернак, наш современник, документировали такое, от чего волосы встают дыбом, – на этом, нашем берегу…»[640]

Юдина сравнила роман с «Илиадой» или «Одиссеей». Она также высказала свои сомнения: почему Лара французского происхождения, без капли русской крови? Лично Юдиной этот центральный женский персонаж не понравился; также ее озадачил загадочный брат Живаго, Евграф. Однако общий эффект был ошеломительным: «Никогда, как сейчас, – я не сознавала столь ясно, как мало я стою». Она умоляла о копии рукописи для неназванного человека, очевидно, для Бахтина. «Если бы я Вам написала о невероятной Вашей полифонии в этой книге – я бы воспользовалась его (Бахтина) термином…»[641]

Пастернак был косвенно причастен к возвращению Юдиной в лоно православной церкви, познакомив ее с сестрами Екатериной и Марией Крашенинниковыми, которые были глубоко вовлечены в церковную жизнь. Екатерина вспоминала: «Приехали… Садимся за стол, не очень уверенно пропев величание одному из святых. Сияем все. Я сообщаю М. В. сведения о ней, полученные когда-то от знакомой: католичка, спит в гробу…»[642] Юдина очень развеселилась: «Слышала, что католичка, но "спит в гробу" – это для меня что-то новое». Потом серьезно говорит, что не причащалась, так как не признает патриарха Сергия главой Русской Православной Церкви. «Как же так? – возражала Екатерина. – Патриарх Сергий давно умер, а его преемник Патриарх Алексий не нарушил ни одного церковного канона, хотя и продолжает политику Сергия». Глаза Юдиной гневно сверкнули: «В Церкви много лжесвященников».[643]

Сестры привели примеры священнослужителей, переживших тюремное заключение и репрессии, уведших свою паству «в катакомбы», а потом признавших, что Патриарх Сергий поступил верно, спасая Русскую Православную Церковь. Они твердо призвали Юдину быть истинной христианкой, исповедоваться и причащаться. После долгих обсуждений Юдина приняла возможность спасения в нынешней церкви. Она согласилась поговорить с отцом Николаем Голубцовым, духовником сестер Крашенинниковых, и побывала у него на службе в Покровском храме Донского монастыря. Голубцов стал не только ее духовником, но и верным другом до самой его смерти в 1963 году.

Жизнь Юдиной теперь сосредоточилась вокруг преподавания. У нее появились замечательные молодые ассистенты, выпускники Московской консерватории в начале своей профессиональной карьеры – скрипачи Ростислав Дубинский и Мария Гроссман, виолончелист Лев Евграфов, пианист Юрий Понизовкин. Льву Маркизу, студенту первого курса по классу скрипки у Юрия Янкелевича, было предложено заменить заболевшего студента при исполнении Квинтета Шостаковича под руководством Дубинского с виолончелистом Валентином Берлинским (оба – участники будущего квартета имени Бородина). Первая репетиция прошла в классе камерной музыки Юдиной. Она сразу покорила Маркиза. Камерная музыка стала его страстью – к огорчению Янкелевича. Вскоре Лев стал работать одним из ассистентов Юдиной.

Маркиз описал атмосферу в классе: «Юдина сидела возле фортепиано в кресле и слушала своих студентов. Говорила она мало, изредка демонстрируя музыкальную фразу. <..> Учились на ее примере, от ее глубокой культуры и ауры ее присутствия», – вспоминал он. Юдина не жалела времени и поздней ночью последней покидала класс. Больше всего студенты учились, играя с самой Юдиной и ее замечательными ассистентами. В какой-то момент она решила создать камерный оркестр и хотела привлечь Маркиза. Узнав, что Рудольф Баршай создает Московский камерный оркестр, она решила, что нет смысла соперничать, и правильно предложила Маркизу объединить усилия с Баршаем.[644]

Юдина считала, что музыкальное образование обязано включать в себя изучение философии и искусства в целом. Она предложила Институту Гнесиных цикл лекций выдающихся деятелей гуманитарных наук. Ее инициативу проигнорировали. Тем не менее она привела в институт Михаила Бахтина, чтобы тот рассказал о литературном и музыкальном значении баллады. Она могла гордиться высоким культурным уровнем своих учеников. Люблинскому она писала о концерте ее класса в апреле 1953 года: «А у нас был снова "потрясающий" вечер, ломилось народу, играли часа 3 самую прекрасную музыку, почти все превосходно. Деканат у нас сейчас поистине превосходный <..> Студенты подобрались – некоторые – просто замечательные, и между нами настоящая творческая любовь».[645] Через два года она похвалилась Скржинской еще одним камерным концертом, посвященным Шостаковичу. «Я играла со студентами трио и сонату для виолончели, студенты – квинтет и концертино для 2-х ф-п. Было еще торжественнее, чем тогда, при Вас».[646] Друзья Юдиной, в том числе Борис Залесский, Пастернак и Фаворский, регулярно посещали концерты ее класса. Последний сделал замечательную гравюру на дереве, изображающую студентов, которые играют Квинтет Шостаковича. Среди публики легко узнать профиль Пастернака.

В мае 1957 года Юдина достала билеты на концерт неизвестного двадцатичетырехлетнего канадского пианиста в Москве и пригласила Бобу Залесского сопровождать ее, чтобы послушать «чрезвычайно интересный репертуар». Из-за болезни сестры она не смогла пойти на концерт. Пианистом был, конечно, Гленн Гульд, вызвавший фурор в советском музыкальном мире. Во время его дебюта 7 мая, когда он играл часть «Искусства фуги» Баха, зал был полупустым – широкая публика считала Баха «скучным». Слушатели были ошеломлены артистизмом Гульда и в антракте бросились звонить друзьям: «Немедленно приходите в Большой зал – это невероятно!» К концу концерта зал был переполнен! В Малом зале Московской консерватории в «интересный репертуар» Гульда вошли соната Берга, вариации Веберна, соч. 27, и Третья соната Кшенека – пианист предварял каждое произведение рассказом. После его импровизированной лекции ушли некоторые чиновники, нарочито шумно хлопая сиденьями. Юдина была оскорблена тем, что публика, по-видимому, понятия не имела, кто такой Кшенек: ведь она играла его музыку в Ленинграде еще в двадцатые годы!

Блестящие, интеллектуально аргументированные интерпретации Гульда «Искусства фуги» Баха и вариаций Гольдберга задали новый эталон в понимании композитора, они контрастировали с романтическими традициями, принятыми в советской исполнительской школе. А ведь такие пианисты, как Юдина, Самуил Фейнберг и Татьяна Николаева, сами по себе были превосходными интерпретаторами Баха. Возможно, самым важным следствием визита Гульда стало явное узаконивание додекафонии и новой венской школы – запретного плода для советских музыкантов на протяжении почти трех десятилетий. Однако на деле далеко не все были готовы следовать его путем. Юдина была одной из немногих, кто безоглядно окунулся в авангардную «западную» музыку!

Услышав Гульда только в записи, Юдина интуитивно признала в нем блестящего оригинального музыканта, обладавшего духовными качествами, связанными с переживанием физических страданий – Гульд еще в детстве перенес серьезную травму позвоночника, а она думала – полиомиелит. Люблинский, побывав на концерте Гульда в Ленинграде, писал Юдиной: «Я признаюсь, что был в полном смысле потрясен, да так, как редко в жизни – и как во всяком случае не бывал (потрясен) с февраля 1943 г.[647]. И ведь совсем еще мальчик!»[648]

Через несколько месяцев после отъезда Гульда из Москвы Юдина стала готовить сходный репертуар – захватывающую Вторую сонату Кшенека 1928 года, произведение, характерное полутональностями и яркими идиомами, и Третью сонату Хиндемита, одно из самых вдохновенных произведений композитора с колоссальной фугой-финалом. С концерта в Киеве 14 октября она писала Люблинскому: «Ну, съездила я в Киев и отыграла третьяго дни своего Хиндемита. Не идеально, но в общем хорошо, кое-что даже превосходно». Недавно ее друг, академик Абрам Алиханов, привез из-за границы партитуру сонаты для фортепиано Альбана Берга, которую Юдина сразу же принялась разучивать. «Так что "совсем как и Пушкин" (sic!..), – известила она Люблинского – я больше европеец, чем те, кто ездит и, кроме развлечений и отрезов, ничем не интересуется!..»[649]

Еще одним знаковым событием 1957 года стал проходивший в Москве с 28 июля по 11 августа Шестой Всемирный фестиваль молодежи. В фестивале, организованном комсомолом, приняли участие около 34 000 человек из 131 страны. В рамках фестиваля прошли культурные и спортивные мероприятия, в том числе молодежные конкурсы среди классических музыкантов. В разделе «камерная музыка» Юдина подготовила два отличных коллектива из учащихся своего класса. Один ансамбль под руководством пианиста Виктора Деревянко, консерваторского студента Генриха Нейгауза, представил Фортепианный квинтет Шостаковича. По ее просьбе композитор согласился прослушать исполнителей перед конкурсом. Юдина была огорчена тем, что студенты пришли без цветов для Дмитрия Дмитриевича. Она достала из кармана своего ветхого жакета камею с головой Христа работы Гвидо Рени, подаренную ей Люблинским, и отдала ему на память. Она писала потом Вэ. Эс.: «Мы все <..> хотели было подарить ему розы, но <..> не успели; когда я об этом сказала, он ответил: "И очень хорошо, цветы вянут" и т. д., и тут я и благословила его тем символическим предметом, который всегда ношу с собою и за который всегда Вам благодарна».[650] Группа Деревянко взяла на конкурсе первый приз, остальные ее студенты заняли второе место.

Вскоре после начала фестиваля оргкомитет попросил Юдину срочно разучить Фортепианный концерт молодого бельгийца Поля Данблона. Она освоила партитуру за несколько дней, однако сообщала в письме Люблинскому: «Я учила день и ночь некий новый концерт, но был легкомысленный диригент (наш) и плохо из рук вон играл оркестр и – я отказалась. Было очень каверзно, но мнения "вышестоящих" разделились – кто прав, кто виноват, кое-кто меня и "оправдал"… Все это было полузакрыто для международного жюри, и 2-ю премию автор получил. Симпатичнейший, типа Брейгелевских крестьян, 26-летний паренек с очаровательной женой певицей полунемкой!!.»[651]

Юдина постаралась искупить вину: хотя ее крупный гонорар в 1500 рублей «проплыл мимо», она развлекала Данблона и его жену, дарила им цветы, и «…раз пришлось их, плюс некий скрипач-негр, отправить задорого на такси домой, были вечера, когда никакой транспорт не действовал…»[652] Измученная и опустошенная «финансовой катастрофой» (деньги, потраченные на бесчисленные такси, новое «скромное» платье, несколько приличных обедов в городе), Юдина тем не менее восприняла фестиваль как радостное событие. Этот праздник впервые создал возможность естественного общения российской молодежи с иностранцами. Действительно, власть просчиталась, недооценила энтузиазм, с которым советская молодежь реагировала на «загнивающий капитализм» – поп-музыку, джинсы и вообще модные тенденции. Не менее опасными были и неудобные вопросы о советской политике.

Всесоюзное радио пригласило Юдину записать Концерт Данблона – предположительно весной 1958 года; не хватало только дирижера. Юдина одновременно пригласила троих – молодого, «чрезвычайно талантливого» Юрия Арановича, Натана Рахлина и Геннадия Рождественского. Согласились они все! Также она написала и Александру Гауку, попросив его провести это «замечательное произведение»: «…в нем проявляется влияние Прокофьева, Хиндемита и Мессиана, а также фламандского полифониста Дюфе в его Фугато для фортепиано соло».[653] Гаук сообщил, что, поскольку он готовит тур по Японии, «было бы целесообразно записать концерт с Геней Рождественским».[654] Так началось музыкальное сотрудничество, основанное на общем интересе к современной музыке. 11 апреля 1958 года они записали фортепианный концерт Данблона в Доме радио. Вскоре после этого Рождественский отправился на гастроли в Бельгию и обнаружил, что бельгийские музыканты имели смутное представление о том, кто такой Данблон.[655]

Молодежный фестиваль также подарил новые музыкальные знакомства – с виолончелисткой Натальей Шаховской и альтистом Федором Дружининым, лауреатами первой премии инструментальных конкурсов фестиваля. С Шаховской Юдина сыграла концерты с сонатами для виолончели Брамса, Дебюсси и Шостаковича, сонаты Сэмюэля Барбера и Третью Хиндемита. В 1961 году они записали виолончельную сонату Дебюсси, в том же году со своим бывшим помощником Львом Евграфовым – сонату Прокофьева.

Дружинин уже был преподавателем и ассистентом Вадима Борисовского в Московской консерватории. Юдина позвала его играть с ней камерную музыку на Соломенной Сторожке. Его поразила комната и обстановка:

«…Описать обстановку комнаты (если набор случайных и немыслимых предметов можно назвать обстановкой, а чердак со стропилами – комнатой) крайне затруднительно, потому что самих предметов разглядеть было невозможно. Они были погребены под нотами, книгами, бумагами, письмами, которые лежали и на полу, и на стульях, и на рояле, и на столах. Кажется, их было два, но я помню только письменный, за которым Мария Вениаминовна писала и ела. В центре комнаты стоял прекрасный концертный рояль comme une ile flottante (как плавучий остров), его масштаб, благородная форма и молчащие, до поры скрытые в нем звуки как бы говорили, что он здесь единственный властелин. Зато в качестве дивана к вашим услугам была простая деревянная парковая скамейка. Пожалуй, это единственное, чего я никогда и нигде не видел больше в комнатах».[656]

Юдина предложила Дружинину сыграть с ней новые произведения – для начала сонаты Хиндемита и Онеггера. Точно так же в Институте Гнесиных Юдина заставляла своих студентов исполнять новинки – Фортепианный квартет Уильяма Уолтона, инструментальные сонаты Хиндемита (некоторые из них она записала с разными партнерами в последующие годы) и почти неизвестные советские произведения, например Скрипичную сонату Галины Уствольской.

В конце 1957 года Юдина открыла для себя необычайно талантливого молодого композитора Андрея Волконского, который родился в старинной княжеской семье в Женеве в 1933 году и воспитывался во Франции, где его учителями музыки были Надя Буланже и Дину Липатти. После войны в порыве патриотизма семья Волконских вернулась в Россию, где родителей Андрея немедленно отправили в ссылку – туда, где когда-то владели поместьями их предки. Андрей изучал композицию у Шапорина в Московской консерватории с 1950 по 1954 год, прежде чем начать карьеру пианиста и клавесиниста. Его четырехчастный фортепианный квинтет, посвященный Шапорину, был написан еще в студенческие годы и впервые исполнен с композитором. Теперь Волконский представил квинтет другим пианистам: Юдина решила, что его исполнит группа-лауреат с Виктором Деревянко. 22 ноября ее класс камерной музыки представил колоссальную программу: Квинтет и Второе трио Шостаковича, Увертюру на еврейские темы Прокофьева, Первую скрипичную сонату и Фортепианный квартет Михаила Гнесина. Квинтет Волконского сенсационно завершил вечер. Юдина сообщила Люблинскому: «…был "сам" князь В(олконск)ий – прямой потомок декабриста, – его весьма вызывали, потом и я говорила краткое послесловие…»[657]

Юдина спросила Волконского, как он смог сочинить такое произведение под руководством Шапорина, при его отсталости «почти на столетие!». «Ну, он хороший человек, он мне не мешал, – ответил композитор. – Спасибо и на том! А сочинять, т. е. разрабатывать сочинение, научила-то "Надя!!" (Буланже). Вот оно как!»[658] Первая часть Квинтета начинается традиционно; использование классической сонатной структуры и тональности, а также использование русских тем заставляет ожидать типичное произведение соцреализма. Однако Волконский разработал эту часть с большой оригинальностью, отразив различные стилистические влияния. Вторая часть «Бурлеск», полная юношеской энергии и остроумия, контрастирует с мрачной, диссонирующей пассакальей третьей части, басовая тема которой представляет собой серию из двенадцати нот. Финал начинается в духе полифонического упражнения Хиндемита, как виртуозно развитая фуга. Юдина особенно похвалила его «великолепную форму и полифонию». Сама Юдина исполнила Квинтет 14 марта 1959 года в Малом зале Московской консерватории с квартетом имени Комитаса.

Современная музыка, которую Юдина исполняла в 1920-е годы, ее уже почти не интересовала. После сольного концерта из произведений Метнера в декабре 1957 года Юдина обратилась к Нине Бруни-Бальмонт: «На днях играю Метнера, который для меня давно уже пережит и исчерпан – 25 лет тому назад, и все это – русская провинция…»[659] Но не могла отказаться от ее исполнения, как не смогла отказаться от исполнения Второй сонаты Юрия Шапорина на праздновании его семидесятилетия в январе 1958 года, "неожиданной экскурсии назад, в нашу юность"». Она предполагала, что заново выучить произведение будет легко, но оно ускользнуло из ее пальцев и памяти. Она сокрушалась в беседе с Шапориным о его музыке: «Она – безмерно трудна, ибо фактура и почти "антифортепианна", т. е. архинеудобна и часто "на ходу"!! – полностью меняется! <..> И Печаль ее тоже близка Печали Блока и интеллектуально безупречно выше всякого там… Рахманинова. Это некий наш ленинградский, загадочный фрагмент и плача и размышления о судьбах России и своей собственной – личной судьбе каждого из нас».[660] Юдина отделяла прекрасное личное отношение к Шапорину от собственного исполнения, определенного ею как «тошнотворный полупозор». Юдина оказала ему большую любезность, записав его сонату в мае 1958 года; в предыдущем году она записала сонатную Триаду Метнера, соч. 11.

В то время Юдина была тесно связана с другим композитором – Валентином Богдановым-Березовским. Она включила его умело построенные фортепианные прелюдии (каждая посвящена разным людям) в программы ее сольных концертов ленинградских композиторов в Москве. Организовать выступление в самом Ленинграде оказалось проблематично. Отношения между Юдиной и Ленинградской филармонией колебались между благосклонностью и пренебрежением. С нынешним директором она не ладила. «И такой вот зазнавшийся неврастеник не пускает меня в Ленинград… Хорошо, что есть юмор…»[661] Последний раз она выступала с Ленинградской филармонией осенью 1956 года в «Хоровой фантазии» Бетховена под управлением Зандерлинга. Совсем недавно она исполнила квинтет Танеева в Малом зале филармонии с бетховенцами. То, что ей не предложили сольный концерт, было унизительно. Что касается Танеева, то «…(он) для меня "развенчанный"», – писала она Исайю Браудо. «…это – как для Вас Ave Maria с бедной, ни в чем не повинной I прелюдией из W(ohltemperiertes) K(lavier)…»[662] Юдина подумывала серьезно заняться игрой на органе – и предложила выступить в качестве ассистентки Браудо на органных концертах. Взамен она приносила ему органные произведения Оливье Мессиана – еще неизвестного в России композитора.

Поддерживая Юдину, Богданов-Березовский вступил в тщетную борьбу с администрацией филармонии. Юдина посоветовала ему: «Умойте руки <..> Лучше организовать два моих концерта в других залах, либо в Капелле, либо в консерватории».[663] Однако у консерватории не было бюджета на внешние концерты, а Капелла зависела от филармонии. Зная любовь и доброе отношение к ней ленинградской публики, Юдина предложила в благих целях продавать билеты на концерты, где программы с Бетховеном и Шубертом были бы объединены с современными композиторами: Богдановым-Березовским, Хиндемитом, Бергом, Шостаковичем, Волконским и/или Сероцким.

Во время зимних студенческих каникул 1958 года Юдина, предполагая заработать немного денег, организовала гастроли по Сибири. В Новосибирске она дала сольный концерт и два концерта с оркестром, исполнив Концерты ре минор Моцарта и «Императорский» Бетховена под управлением ее двоюродного брата Гавриила Юдина; о его музыкальных данных она отзывалась пренебрежительно. Из Новосибирска она вылетела в Томск, где ее самолет совершил аварийную посадку, к счастью, без травм и человеческих жертв. Она описала Люблинскому опасности провинциальных гастролей:

«Спрашивать меня о впечатлениях о Сибири незачем; ведь это, увы, не экспедиция по тайге, грандиозным рекам, где все – подлинное и могучее; это тягостное, необходимое для денег "культуртрегерство" в провинции, где нет ни одного авторитета, где посредственные оркестрики, жадная до всего, хоть и милая, но отсталая аудитория, раздавленная хоть и покорно не покидающая зала, масштабами моих программ, ибо зарабатываю я деньги по-честному. Новосибирск – "показательный" город нашей эпохи, с контрастом истинной благоустроенности и ужасающих кварталов типа "гетто", живой с пульсом 140, t – 39 <..> Томск – былые "сибирские Афины" – грязнейшее "гоголевское захолустье", теряющий старое и не приобретающий нового, ибо находится в стороне от трассы – "Москва – Пекин". Вот и все. Зачем ставить точки над "и", что я играю не в Вене и Праге и даже не в Ленинграде!»[664]

Чтение было для нее способом сохранить ясность ума во время этих гастролей: «Как могли Вы за 15 лет дружбы не сказать мне, что эта трилогия – самая интересная светская книга?!» – упрекнула Юдина Люблинского. «Я (из Томска) спешила домой, где меня ждали безмерное благородство Атоса, очарование Рауля, ужасы миледи, обжорство – столь близкое мне! – Портоса, рафинированность Арамиса и вечная правота д'Артаньяна… Я упивалась, плакала и хохотала ночи напролет!!» Она задала Люблинскому, эксперту по французской литературе, вопрос о верности текста: «…Ришелье, странное пренебрежение к Кромвелю, преступная роскошь французского двора <..> при развенчании иерархии католичества, и реформации изрядно достается, а отсюда уже недалеко и до "моих" Корелли и Баха…»[665]

До Дюма Юдина погрузилась в британскую литературу – Чарльз Диккенс, Вальтер Скотт, Уилки Коллинз, исторические пьесы Шекспира. «Ведь, м. б., в старости потеряю зрение! Это было бы органическим возмездием за Ел(ену) Ник(олаевну). Потому читаю сейчас». Она пробовала читать Джойса – «не мое!» – а в 1959 году с некоторым недоумением читала «Доктора Фаустуса» Томаса Манна. «Я полгода ходила под впечатлением от этой книги, хотя, конечно, в музыкальной своей части она мне не по зубам. Еще там, где речь идет о Бетховене, я как-то сводила концы с концами, но ведь я даже не слышала Шенберга.»[666] Юдина считала, что Манн был хуже ворчуна Хемингуэя и что его следовало привлечь к суду за то, как он обошелся с медицинской темой в середине, и за ассоциации с Шенбергом в конце книги.

Юдина также была в курсе отечественных новинок и выступила в защиту скандального романа Владимира Дудинцева «Не хлебом единым», когда его беспощадно раскритиковали в Союзе писателей. В частной беседе она назвала его не столь плохим в литературном смысле, но отметила, что Дудинцев упускает суть в различных вопросах. Позже она познакомилась с ним, поскольку они ходили в одну и ту же церковь. Дудинцев подписал ей новое издание романа, упомянув их общую преданность церкви, «где на полу есть ямки и от моих колен».[667]

Все отечественные литературные события меркли по сравнению с колоссальным скандалом, разгоревшимся вокруг «Доктора Живаго» Пастернака. Описания в романе жесточайших и противоречивых событий революции и гражданской войны были расценены как преднамеренное осквернение революции 1917 года. Потеряв надежду на публикацию на родине, Пастернак разрешил вывезти «Доктора Живаго» в Италию, где в ноябре 1957 года его в итальянском переводе опубликовал издатель Джанджакомо Фельтринелли. Вскоре последовали издания на английском, французском и немецком языках. Своеволие Пастернака уже давно раздражало власти, но предел бешенства наступил, когда в октябре 1958 года писателя наградили Нобелевской премией по литературе. Пастернака беспощадно травила советская пресса, его исключили из Союза писателей и угрожали лишением гражданства; ему ничего не оставалось, как отказаться от премии.

Хотя Юдина в своих письмах не могла прямо упоминать Пастернака по имени, она посетила поэта в это тяжкое время. 10 февраля она присутствовала на его дне рождения; из страха на праздник не явились многие приглашенные. Генрих Нейгауз пришел с Верой Прохоровой, которая вспоминала, что многие приглашенные актеры звонили Нейгаузу и просили передать Пастернаку свои извинения. «Первая жена композитора Прокофьева позвонила и прямо сказала: "Я не могу рисковать жизнью своих сыновей". Из-за страха за них она тогда и отказалась приехать на день рождения Пастернака. Но ее никто за это не осуждал».[668]

Несмотря на критику западной прессы из-за скандала с «Доктором Живаго», культурный обмен с Соединенными Штатами был продемонстрирован летом 1959 года. В парке «Сокольники» открылась Американская национальная выставка, на которой присутствовал вице-президент Ричард Никсон. Затем в рамках специальной программы президента Эйзенхауэра по культурному обмену в конце августа в Москву приехала Нью-Йоркская филармония. Юдина посетила выставку и восторженно написала Татьяне Камендровской, дочери дорогого друга Юдиной Николая Анциферова, живущего сейчас в Нью-Йорке: «Выставка была очень интересна, но действительно как можно показать культуру целой страны и нации?! "Быт", машины, моды, утварь, меня вообще интересуют мало… Изобразительное искусство, абстрактное, мне близко, но, мне кажется, оно бывает и сильнее выставленного… Лучше всего был "Собор" Джексона Поллока».[669] Ее глубоко поразили полотна Поллока, еще когда они были впервые представлены на Молодежном фестивале в Москве в 1957 году.

Филадельфийский оркестр под управлением Юджина Орманди был первым американским оркестром, выступившим в Советском Союзе в 1956 году. Приезд Нью-Йоркской филармонии, возглавляемой колоритным дирижером Леонардом Бернстайном, стал музыкальным событием десятилетия. Бернстайн блистал как композитор, дирижер и пианист; он с радостью вступал в короткие импровизированные беседы с аудиторией о музыке и необходимости «взаимного политического понимания». Только в Москве оркестр дал восемь концертов с 22 августа по 12 сентября с репертуаром от Айвза и Гершвина, Барбера и Бернстайна до европейской классики. Также отдали дань уважения двум величайшим из живущих тогда русских композиторов – Стравинскому и Шостаковичу, – первый из них к тому же был гражданином США!

Юдина посещала репетиции и концерты американского оркестра, подружилась с Сеймуром Липкиным, солистом в Концерте для фортепиано и духовых инструментов Стравинского. Она познакомилась с Бернстайном и охарактеризовала их отношения как «довольно краткие, но глубоко сердечные, сразу получилось некоторое взаимопонимание».[670] Как она написала Камендровской и сообщила своему дирижеру, «…еще со времен Клемперера "не сходила с ума" – а тут сошла!» Великий музыкант Бернстайн, по ее словам, «очень добрый, открытый человек, это чувствуется во всем».[671] В противоположность ему другой чрезвычайно популярный американец, пианист Ван Клиберн, первый победитель Международного конкурса Чайковского, оставил ее равнодушной из-за его устаревшего, по ее мнению, репертуара.

11 сентября Пастернак посетил предпоследний американский концерт в Большом зале Московской консерватории. Бернстайн и его жена за обедом в Переделкине уговорили его прийти. Это был его первый публичный выход после скандала вокруг Нобелевской премии. Опубликованные в СССР и по всему миру фотографии Пастернака, здоровающегося с Бернстайном, были восприняты как явная реабилитация опального писателя.

В письме Люблинскому Юдина с гордостью написала о прощании с Бернстайном: «…я из русско-советских граждан видела его последняя: на аэродроме, за 15 минут до отлета. Собирались многие, но, видимо, проспали или свои машины не завели и сочли, что les Fetes отшумели накануне вечером на последнем концерте. Он мне сказал, увидя меня на подъезде аэровокзала: "Vous êtes trop gentil", а она, дивная маленькая ласковая леди, сразу что-то залепетала своим ангельским голоском, и мы снова обнимались и миловались en trois».[672]

В том же письме Юдина напомнила, что 10 сентября ей исполнилось 60 лет. По ее пожеланию празднования не было. Подарком стала дружба с Бернстайном и случившееся благодаря Пастернаку знакомство с живущим в Париже Пьером (Петром) Сувчинским – музыкантом, философом и другом композиторов-авангардистов. Пастернак переписывался с Сувчинским с 1927 года. Их эпистолярное общение прекратилось в годы сталинского террора; они возобновили его лишь в 1957 году. Недавно Пастернак через Сувчинского передал Юдиной привет от Карлхайнца Штокхаузена.

Мало кто смог бы открыть Юдиной мир современной западной музыки лучше, чем Петр Петрович Сувчинский[673] – он знал Прокофьева и Стравинского с юности. Будучи сторонником авангардной музыки, он в 1954 году вместе с Пьером Булезом, Жаном-Луи Барро и Германом Шерхеном создал серию концертов Domaine Musicale. Сувчинский родился в 1892 году в Санкт-Петербурге и выучился на пианиста. Его друг Борис Асафьев характеризовал Сувчинского как «страстного любителя музыки, серьезного специалиста по русской поэзии и литературе и человека самых широких интересов». Покинув Россию в 1917 году, Сувчинский жил в Софии и Берлине, а затем в 1925 году поселился в Париже, где стал лидером евразийского движения вместе с лондонским сподвижником Дмитрием Мирским. К концу 1920-х годов парижские евразийцы решительно склонились к коммунизму; Сувчинский был среди тех, кто подал заявление о репатриации в Советский Союз, но его заявление было отклонено. Когда он все-таки посетил Советский Союз в 1937 году, то потерял всякое желание когда-либо вернуться. А те, кто, как Мирский, вернулся, погибли в ГУЛАГе.

В 1936 году Сувчинский составил либретто к «Кантате о Ленине» Прокофьева (вскоре переименованной в «Кантату к XX-летию Революции») на тексты Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина – одно из первых произведений, написанных Прокофьевым после переезда в Москву. Как и следовало ожидать, его оригинальное модернистское оформление этих текстов привело к тому, что кантата никогда не исполнялась при его жизни. В 1934 году Сувчинский женился на Марианне, второй дочери философа и евразийца Льва Карсавина, которого считал не столько тестем, сколько дорогим другом и духовным наставником. В том же году бывшая жена Сувчинского Вера Гучкова, к тому времени убежденная коммунистка, переехала в Москву и вышла замуж за английского журналиста Роберта Трэйла, который вскоре погиб в Испании, участвуя в боях гражданской войны. В 1937 году овдовевшая и беременная на поздних сроках Гучкова добилась встречи с Николаем Ежовым, зловещим главой НКВД, чтобы подать прошение об освобождении Мирского. Ежов немедленно отправил Гучкову обратно в Париж с приказом поставлять информацию о местной русской общине.

16 сентября, через шесть дней после своего 60-летия, Юдина наконец села писать Сувчинскому, представившись подругой Пастернака, пианисткой, профессором камерной музыки и преданной поклонницей новой музыки. Ее письмо завершалось просьбой прислать партитуры Стравинского, фортепианный квинтет Веберна и все сочинения Булеза и Штокхаузена для фортепиано.[674] Взамен она обещала выплатить его долги – в рублях – друзьям или родственникам в Советском Союзе. «Вы только послушайте! Мяуа! – радостно писала Юдина Люблинскому. – Я вступила в переписку с одним из друзей Поэта – который оказался не только в центре "Авангарда", но, но, но… зятем покойного Льва Платоновича (Карсавина)!.. 2 дня тому назад получила (из Парижа) от него такое, ну, такое письмо!.. Люди (он и я), никогда друг о друге не помышлявшие и друг друга не видевшие, сразу (т. е. с моего ему письма) заговорили на одном языке, точно вчера расстались на к-нибудь перекрестке в Париже или в Ленинграде 20-х годов…»[675]

Сувчинский оказался добрым другом и предоставил Юдиной партитуры Булеза, Мессиана, Штокхаузена и их адреса. Кроме того, он немедленно сообщил о ней Стравинскому. В ответном письме Юдиной Сувчинский восхищался способностью Стравинского – в возрасте семидесяти пяти лет – в собственной своеобразной манере воспринять систему Шенберга и критиковал своего бывшего друга Асафьева за карьеризм. Что же касается «бедного С. Прокофьева», то он «…своей несознательностью и врожденной антикультурностью принес также много вреда себе и другим».[676] Сувчинский отзывался о советской музыке как о «провинциальной, неумелой и безвкусной». И тем не менее он болезненно воспринимал неосведомленность советских музыкантов относительно современной мировой музыкальной жизни. Юдина стала избранным получателем аккуратно доставляемых советской почтой авангардных партитур, однако позже их ждала цензура советских репертуарных комитетов.

В начале октября 1959 года Юдина получила от Штокхаузена его эпохальную Klavierstück XI – графическую партитуру из коротких фрагментов, исполняемых в случайном порядке. Вскоре прибыли и подарки от Сувчинского, за которые Юдина была бесконечно благодарна: «Творения, о коих я читала и мечтала, лежат у меня на рояле и на столе! Я могу их изучать, я могу начать постигать заключенный в них и излучающийся – новый, для меня – совершенно новый мир!»[677] 25 октября она собиралась навестить Пастернака, чтобы похвалиться своими сокровищами: подписанными экземплярами Le Marteau sans Maître («Молот без хозяина») и Improvisation sur Mallarmé («Импровизации на Малларме») Булеза. Там должны были быть Генрих и Стасик Нейгаузы, она привела с собой Дружинина и Волконского, чтобы они исполнили альтовую сонату Булеза.

На 22 ноября было запланировано выступление Юдиной с Оркестром Радио (БСО) с тремя концертами под управлением Геннадия Рождественского: до минор Моцарта, Первый концерт Брамса и Концерт для фортепиано и духовых Стравинского (1923–1924). Однако ни у дирижера, ни у солиста не было доступа к оркестровым материалам Стравинского. Хотя их можно было взять напрокат у западных издателей, но это требовало валютных затрат. Советский Союз не придерживался международной конвенции об авторском праве; обычно переписчики вручную расписывали оркестровые партии по имеющейся партитуре. По предложению Рождественского, они заменили Концерт для фортепиано и духовых на Концерт для двух фортепиано 1935 года – бравурное сочинение, которое Стравинский написал, чтобы исполнять с сыном Сулимой, и которое стало его любимым инструментальным произведением с энергичной и импульсивной первой частью. Композитор описывал вторую часть (ноктюрн) как «не столько ночную, сколько послеобеденную музыку – дижестив для более крупных частей».[678] Четыре вариации третьей части отражают тогдашнее погружение Стравинского в вариации Бетховена и Брамса. Впечатляющая фуга в финале была основана на главной теме вариации.

Рождественский, прекрасный пианист, репетировал пьесу с Юдиной в переполненной классной комнате Института Гнесиных: «Мария Вениаминовна сопровождала репетицию интересными комментариями – урок продолжается! Под ее пальцами видавший виды старый институтский инструмент преображается, и перестаешь замечать, как идет время; вот уже далеко за полночь, и нам нужно расходиться». Рождественскому приходилось подстраиваться под манеру звукоизвлечения Марии Вениаминовны. «Это далеко не так просто. Попробуйте добиться одновременного звучания martellato и legato!»[679]

Юдина написала Сувчинскому об их выступлении: «Сказали, я играла очень хорошо <..> Я выучила это великолепное произведение за восемь дней. Нам так не хватало времени, что я отказалась от своего любимого Концерта Брамса с его чудесной второй частью "Benedictus". Вместо этого мы исполнили "Императорcкий концерт" Бетховена». У нее было ощущение, что «…произведения Стравинского написаны для меня, если это не я создана для них». <..> «Каждая деталь Концерта вызывает восторг – энергия и динамика первой части, сказочный "Ноктюрн", невероятные "Вариации" <..> Поразительное полифоническое совершенство фуги. На бис мы сыграли "Ноктюрн" и "Вариации"».[680] Она также подтвердила, что получила ноты сонаты и септета для фортепиано Стравинского, которые немедленно разучила.

Накануне Нового года Юдина заболела: «…сильный приступ стенокардии – думали, инфаркт – было близко!»[681] Она отказалась от больницы, перенесла концерты. Серьезный недуг дал понять, условия жизни в Соломенной Сторожке стали невозможны. Она решила переехать в центр города. Больше года назад она подала заявление на квартиру в жилищном кооперативе «Дом ученых». Для этого потребовался большой залог, и Юдина просила о деньгах в долг: Богданов-Березовский одолжил ей 3000 рублей, Бахтин 1000, Нейгауз еще 1000. Ее обращение о финансовой помощи в Союз композиторов осталось без ответа – это было очень обидно, учитывая, что она всю жизнь пропагандировала современную советскую музыку.

В марте 1959 года произошло трогательное воссоединение Юдиной с дирижером Николаем Малько на его московском концерте. Юдина предложила, чтобы он, главный дирижер Сиднейского симфонического оркестра, пригласил ее nach Australien. «Я Вас не посрамлю, как и искусство моей Родины. Я играю все, кроме Чайковского, Рахманинова, Скрябина, Кабалевского и Хачатуряна».[682] Малько ответил примерно через год: «Почему не играете Чайковского? Не умеете?» Она ошибалась, думая, что он может сам выбирать своих солистов в Сиднее. Малько незадолго до этого посетил репетицию Отто Клемперера в Сиднее: «Сегодня прослушал реп. Klemperer'a. Воскрес после трагедии – почти "сжег" себя в постели <..> Много был с ним, говорили о Вас». Однако Малько порекомендовал Юдину Датскому радио для исполнения музыки композитора Нильса Вигго Бенцона, «архи-modern "Мышуге"…»[683] «Если Бенцон – мишугенерер[684], – парировала Юдина, – то и она такая же!» Но история с Данией ни к чему не привела; в следующем году Малько умер.

В начале 1960 года Юдина сообщила Рождественскому, что получила из Парижа партитуру фортепианного концерта Мессиана «Пробуждение птиц» («Le Réveil des Oiseaux»): «Мне бы очень хотелось исполнить его с вами. Могу ли я предложить его Филармонии, вы согласны»?[685] Ранее дирижер предлагал исполнить Фортепианный концерт Андре Жоливе, который он назвал «Концерт-пощечина» – из-за агрессивной фактуры. Сувчинский любезно сообщил адрес Жоливе, чтобы Юдина попросила композитора прислать партитуру. Он поделился мнением друзей о Жоливе: «A. Jolivet остается, по-моему, очень грубым музыкантом, но он собой выражает одно из направлений современной французской музыки. Конечно, Стравинский, Boulez – его терпеть не могут. Messiaen – я думаю, тоже, но он скрывает это».[686] Но от Жоливе можно было получить приглашение в Париж!

По совпадению, как только Стравинский услышал о Юдиной от Сувчинского, он получил письмо от неизвестного двадцатидвухлетнего украинского дирижера Игоря Блажкова, помощника дирижера Украинского государственного симфонического оркестра и страстного поклонника современной музыки. Блажков просил у Стравинского партитуры, которые нельзя было достать в Советском Союзе, и рассказывал ему о печальном состоянии современной музыки на родине. В заключение он выразил надежду, что «лет через десять-пятнадцать все это станет далеким воспоминанием. И мы этого добьемся – мы, молодежь! О! У нас замечательная молодежь!»[687]

Сувчинский рассказал Юдиной о Блажкове. Вскоре они стали переписываться; очевидно, писала она, им следует объединить усилия – она пришлет ему партитуры, чтобы он смог снять копии. Юдина предложила исполнить «Каприччио» Стравинского для фортепиано с оркестром в Киеве. Блажков выразил удивление по поводу репертуара Юдиной: «Я был очень удивлен, т. к. привык, что все наши пожилые музыканты (я не знаю, как в Москве) страшные консерваторы и всего этого боятся как огня. Я безмерно рад, что нашел в Вашем лице единомышленника».[688] Юдина одобрила амбициозные планы Блажкова исполнить Веберна, Булеза и Штокхаузена: «Но вы правы, не сразу, а то отберут вовсе дирижерскую палочку!» Она посоветовала ему забыть о второстепенных композиторах, то есть Русселе, Барбере и Гершвине: «Это было единственное пятно на дивном и сияющем Леонарде Бернстайне…»[689] Юдина также подружилась с невестой Блажкова, талантливым музыковедом Галиной (Галей) Мокреевой; как и Блажков, она имела проблемы с начальством.

Между тем партитуры, отправленные Стравинским Юдиной из Лондона, до адресата не дошли. Сувчинский предложил отправить их повторно, на этот раз из Парижа через него самого. Когда они наконец прибыли, Юдина написала Стравинскому, благодаря за «…дивные партитуры "Памяти Дилана Томаса", Concerto in Re, Мессу, "Симфонию духовых", "Орфея". Не знаю даже, за какую больше, м. б. за "Орфея", м. б. за "Мессу". Но перед Вами я чувствую себя робкой школьницей».[690] Юдина сообщила композитору, что поставила в майскую программу его Фортепианную сонату, а в осеннюю – Септет и Концерт для двух фортепиано. Сувчинский поведал, что ее письмо «заинтриговало и глубоко тронуло Игоря Федоровича».[691] К этому письму был приложен первый ответ Стравинского, который аккуратно поместился на оборотной стороне его визитной карточки: «Марии Веньяминовне Юдиной мой искренний и сердечный привет и благодарность за добрейшее и интереснейшее письмо. Прошу писать».[692]

Сувчинский также рассказывает о хороших новостях: Concerts Pasdeloup приглашает Юдину в Париж исполнить Фортепианный концерт Жоливе под руководством композитора 29 января 1961 года. «Конечно, между нами говоря, музыка Jolivet не из самых интересных и нужных, но вот в чем дело: Andre Jolivet – официальное лицо, он нечто вроде "вице-министра" по музыкальным делам при Andre Malrauх (министр культур и искусства). Только он может прислать Вам официальное приглашение, получить визу и т. д.».[693] Вскоре после этого Жоливе письменно подтвердил приглашение и попросил Юдину повторить его концерт в Москве.[694] Юдина планировала исполнить Hopisnake Dance («Танец змеи Хопи») из его «Ритуальных танцев». По состоянию здоровья ей пришлось перенести концерты с новой музыкой с весны на осень. К апрелю она уже достаточно поправилась и записала в московской студии «Мелодия» два произведения Хиндемита: Третью фортепианную сонату и Сонату для альта с Федором Дружининым.

Казалось, дела идут на подъем, но неожиданно для Юдиной 30 мая 1960 года умер Пастернак, это событие повергло ее в шок. Последние два месяца она сама болела и не поддерживала связь с друзьями, она и не знала, что рак легких Пастернака прогрессировал с молниеносной скоростью. Другая беда, которую как раз можно было ожидать, – внезапное увольнение Юдиной из Института Гнесиных. Блестящие успехи, достигнутые ее классом камерной музыки, вызвали враждебность в определенных институтских кругах. Елена Гнесина была всего лишь номинальной фигурой, «…доживает, бедная, свой век, в основном у телефона за своим столом, хотя числится художественным руководителей и имеет 1/2 ставки и класс как профессор. Но жизнь – и настоящая – в творчестве, – и административная от нее ушла… Она сделала для музыкального просвещения очень много, конечно, но у нее всегда был плохой вкус на людей».[695] Административное окружение Гнесиной в институте состояло из некомпетентных льстецов, бросивших ее, как только та потеряла влияние. Юдина не стала бороться за сохранение преподавательской должности.

В письме Сувчинскому Юдина оставила подробное описание похорон Пастернака: «Мы похоронили его на деревенском кладбище (в Переделкине), у подножия приходской церкви, на холме, 2 июня в 17.30. Болезнь, проявившаяся 24 апреля, продолжалась пять недель. Последние дни были самыми мучительными <..> Борис Леонидович понимал, что покидает эту земную жизнь».[696] Время и место похорон не афишировались, тем не менее у дома Пастернака толпились люди. «Бориса Леонидовича положили в большой столовой внизу, усыпанной цветами – ведь весна тут в самом разгаре. Его тело оставалось там до последнего, чтобы люди могли попрощаться, а мы – Стасик Нейгауз, Андрей Волконский, я и два сочувствующих молодых инструменталиста (Лев Евграфов и Гриша Фейгин) – играли музыку на рояле в спальне на первом этаже. У бедного Стасика за ночь поседели волосы».[697]

Вдова Пастернака Зинаида попросила исполнить первую часть фортепианного трио Чайковского («Памяти великого художника»), произведение, которое было дорого поэту по детским воспоминаниям о том, как его играла мать. Найти исполнителей оказалось сложно: «К их стыду, некоторые музыканты отказались участвовать <..> Найдя наконец партнеров, я встала заниматься на рассвете, чтобы мы могли выполнить просьбу Зинаиды Николаевны. В конце она разрыдалась и обняла нас всех со словами: "Вы не представляете, что вы сыграли!" Затем мы исполнили изысканное анданте из первого трио Шуберта, которое ее успокоило». Стасик сыграл подходящие случаю части из Шопена, а Волконский исполнил «Сарабанду» из сюит Баха.

«По просьбе Ленички я сыграла "Ларго" из Седьмой сонаты Бетховена (соч. 10 № 3). Мы ждали Рихтера. Зинаида Николаевна попросила его сыграть Траурный марш из "Гибели богов", но он забыл музыку. Он выехал из Ленинграда рано утром и прибыл после двух вместе с Гарри (Нейгаузом). Он немедленно сел играть – несколько Адажио из сонат Бетховена, а потом еще что-то – никто из нас больше не смог сыграть. Это произвело на меня действительно удручающее впечатление – такой эгоцентризм и полное пренебрежение к нам, "простым смертным"».[698]

Толпы стояли у садовой ограды, чтобы попрощаться. Многие приехали на пригородном поезде: «…простые люди, читатели Пастернака, молодые, старые – респектабельные седовласые интеллигенты, пенсионеры, пренебрегшие своими инфарктами и инсультами. Также неизвестные, бедно одетые люди, потратившие последнюю копейку на букет ландышей, и многие знаменитости, писатели, актеры, переводчики, философы, математики. И были все местные жители – те русские люди, которых (Пастернак) любил и уважал». Философ Валентин Асмус произнес надгробное слово. «После того как семья разошлась, около трехсот человек остались у могилы и спонтанно начали читать стихи Пастернака, каждый как мог, какие хотел и какие помнил». Особое впечатление на Юдину произвело чтение стихотворения «Август», в котором Пастернак рассказывает сон о собственных похоронах на этом самом кладбище. «Это Народ похоронил великого Поэта – и не только Народ – вся Природа, жаворонки и птицы пели самым невероятным образом!»[699]

Юдина была убита смертью Пастернака, а к потере класса камерной музыки в Институте Гнесиных отнеслась философски. Смешно, что ее отправили на пенсию в шестьдесят лет, учитывая, что исполняющей обязанности художественного руководителя Елене Гнесиной шел восемьдесят шестой год, а другим профессорам было хорошо за семьдесят! На самом деле идеологическая борьба шла во всех учебных заведениях, о чем свидетельствует архивный стенографический отчет худсовета института. Против Юдиной выступили заведующий факультетом военной подготовки полковник Немыря, заведующая факультетом марксизма-ленинизма Анна Мельникова и преподаватель теории музыки Павел Козлов. Последний заявил, что сокрушительный авторитет Юдиной «подрывал верную линию работы с молодежью». Хуже того, «…ее пропаганда композиторов явно антисоветской направленности, таких как Жоливе и Стравинский, совершенно неуместна в музыкально-педагогическом институте».

Среди защитников Юдиной был Адольф Готлиб, профессор камерной музыки, который обращал внимание на неизменно высокий уровень класса Юдиной. Он спрашивал: «Почему товарищ Козлов считает, что Стравинский принадлежит к антисоветской группе?» Ответ Козлова, что Стравинский – «известный реакционер», был смехотворен даже для того времени. Готлиб настаивал: «Но вы говорите антисоветский?» Козлов парировал: «Вы же согласны, что Стравинский – наш заклятый враг!» Готлиб твердо стоял на своем: «Я не согласен, что не следует знакомиться с произведениями Стравинского. <..> Я не вижу в концерте ничего идеологически вредного для студенчества». Спор вызвал и вопрос о религиозных убеждениях Юдиной. Почему ей разрешено преподавать музыку по священным текстам? При этом марксистка Мельникова считала, что советскому человеку допустимо быть религиозным. Но полковник Немыря думал иначе: «Советский человек не может быть религиозным. Советская идеология не позволяет, это несовместимо с коммунистической моралью». Когда студентов Юдиной вызвали для дачи показаний против нее, они заверили чиновников, что никогда не обсуждали религиозные темы. Тем не менее верх одержал Козлов с формулировкой: «…кандидатура М. В. Юдиной как воспитателя молодых советских музыкантов абсолютно неподходяща».[700]

Юдину официально уволили 1 июля 1960 года. Директор Института Гнесиных Юрий Мурманцев был бессилен этому помешать. Ее увольнение было организовано Министерством культуры, которое защищало советскую молодежь «от тлетворного влияния». Одно дело, когда Стравинского и Веберна перед советской публикой исполняют иностранные артисты, такие как Гульд и Бернстайн, и совсем другое – собственные музыканты.

Незадолго до этого другу Юдиной, эстонскому дирижеру Роману Матсову, в последнюю минуту запретили исполнять «Симфонию псалмов» Стравинского в Таллинне. Он был в ярости: «150 человек хора пришли на концерт одетые, и им объявили цинично об отмене».[701] Были отменены еще две программы – «Торжественная месса» Бетховена из-за ее религиозного содержания и его концерт с Юдиной, запланированный на 21 мая, на котором должна была состояться советская премьера «Пробуждения птиц» Мессиана, «модернистского декадента». Парадоксальным образом в течение двенадцати месяцев после этого велись официальные переговоры о приезде Стравинского в Россию. В таких резких скачках культурной политики не было никакой последовательной логики, как не было ее и в запрете «Доктора Живаго» четырьмя годами раньше, в отличие от санкционированной публикации «Одного дня из жизни Ивана Денисовича» Солженицына.

Юдина писала Люблинскому: «Я отнюдь не унываю, работы разной много, полагаю, она останется; безмерно возмущены студенты и все вокруг; я прошу всех успокоиться, "нагрузки" были самоубийственные, значит, все – к лучшему!»[702] Григорию Когану она сообщила: «Если эти архаровцы не будут мешать мне работать вне их стен – то я в "сплошной выгоде!" А именно: наличие времени, отсутствие тяжелых впечатл., прекращение безумных трат на машины – поездки к "месту работы", главное, сохранение для лучшей участи интеллектуальных и душевных сил…»[703]