Прекрасное – это не эстетическая категория. Красота – это категория метафизическая, духовная. Это высшее состояние бытия, это высшее достижение существования.

о. Всеволод Шпиллер[704]

Все прекрасно в личности, когда она обращена к Богу.

о. Павел Флоренский[705]

В последнее десятилетие жизни Юдиной сбылась ее заветная мечта: Стравинский приехал в Россию, и она сыграла для него. Но эти десять лет принесли Марии Вениаминовне и неприятности: нападки, официальное осуждение и болезни. Ей вновь запретили появляться на сцене. Свободное время Юдина использовала, чтобы размышлять и писать о своей необыкновенной жизни.

«Модернистская» кампания Юдиной началась с нескольких исполнений Стравинского и других современных композиторов. 2 октября 1960 года в Малом зале Московской консерватории она впервые исполнила Вторую сонату Кшенека и Сонату Стравинского 1924 года, а также Четвертую сонату Прокофьева и Вторую сонату Шостаковича. Концерт она начала с итальянских «галантных» сонат Парадизи и Галуппи. Через несколько дней Мария Вениаминовна повторила программу в ленинградском Доме композиторов: избранные прелюдии Богданова-Березовского и Третья соната Хиндемита заменили Прокофьева и итальянцев. Богданов-Березовский был в восторге: «Эти два исполнения запечатлелись в моей памяти во всех подробностях, и я ношу их в своем сознании с любовью».[706] Молодой ленинградский композитор Борис Тищенко обнаружил «параллели» с Гленном Гульдом, который заново познакомил ленинградцев с Кшенеком. «А еще позже Мария Вениаминовна сыграла Вариации Веберна. Но это уже не параллель, а скорее перпендикуляр: то, что у Гульда было прозрачным и хрустальным, у Юдиной стало активным и протестующим <..> Игра Юдиной была категоричной, убежденной, проникающей, единственно возможной».[707] Под ее влиянием Тищенко написал свою Вторую сонату для фортепиано. И хотя он посвятил ее Юдиной, она ее никогда не играла.

Сувчинский писал из Парижа о последних новостях: он посетил концерты Ленинградской филармонии, приехавшей на гастроли. По его мнению, программы (Рахманинов и Кабалевский) были ужасны, а Евгений Мравинский недостоин этого оркестра. «Он буквально расколотил, растерзал, прогрохотал несчастную (Пятую) симфонию Чайковского!»[708] Сувчинский с негодованием прочел интервью Шостаковича в «Правде» от 8 сентября, в котором тот заявлял, что Стравинский зашел в тупик: «Сказать, что Стравинский в тупике – это все равно что сказать, что Пушкин писал стихи по-чухонски!»[709] Стравинский находился в Южной Америке, дирижируя собственной музыкой; а в Европе Булеза пригласили в Байройт дирижировать вагнеровский цикл «Кольцо нибелунга». Такой дирижерский успех Булеза мог отвлечь его от сочинительства. Мешали и другие события: «Он подписал манифест о военном неповиновении в связи с гнусной алжирской войной, и теперь он запрещен в радио и во всех официальных французских концертах», – писал Сувчинский. «Принципиально я одобряю этот его поступок, но для защиты нашей музыкальной деятельности – это большой удар». Сувчинский рассказал, что Жоливе подал в суд на Булеза:

«Года 2 тому назад на одном из концертов <..> Жоливе, проходя мимо Булеза, громко сказал в его сторону: "Был бы я префектом полиции – я бы запретил играть такую музыку". Услышав это, Булез повернулся к нему и сказал при всех: "Меня это не удивит, у вас и рожа, как у сыщика…" Жоливе, который страшный трус, промолчал и куда-то "смылся". Этой весной жена Жоливе, которая страшная "воительница" и распоряжается своим мужем, как тряпкой, встретив Булеза и желая загладить этот старый инцидент, сказала Булезу: "Вы не думаете, что нам нужно было бы встретиться, чтобы уладить эту историю?" (Нужно сказать, что г-жа Жоливе одевается всегда чудовищно-крикливо и на этот раз была в огромной шляпе, невероятно уродливой формы.) На это Булез (при муже и свидетелях) сказал ей: "Когда у человека на голове такой ночной горшок, то с ним не говорят. Советую вам положить ваши мозги в шляпу и выбросить их в помойную яму". На это Mme Жоливе накинулась на Булеза с кулаками. Тут их разняли, а сам Андре Жоливе стоял рядом молча, а потом незаметно исчез».[710]

По счастью, заверил Юдину Сувчинский, ничего из случившегося не помешало переговорам о ее парижском концерте. Жоливе имел беседу с Кабалевским, который сообщил: «Со стороны Союза Сов. композиторов никаких препятствий относительно Вашей поездки – не будет».[711] Жоливе лично написал Юдиной, посоветовав обратиться к французскому атташе по культуре в Москве.[712] Однако в конце ноября советское посольство в Париже уведомило Оrchestre Pasdeloup, что «из-за огромной загруженности мадам Жудин (так в оригинале) не сможет выступить на концерте 29 января 1961 года». Сувчинский огорчился, поскольку только что убедил Радио Франс предложить Юдиной две сольные программы. Жоливе был в отчаянии, а Юдина в ярости. Сувчинский и Жоливе разработали новый план, согласно которому она приедет в Париж в мае и сыграет Концерт Жоливе с Национальным оркестром Франции, значительно превосходящим качеством Оrchestre Pasdeloup.

В течение следующих месяцев энтузиазм Юдиной по отношению к Стравинскому рос пропорционально ее разочарованию в Жоливе. Она так и не попала в Париж. Ни один другой советский инструменталист не сделал так много для популяризации творчества Стравинского. Она объясняла композитору: «Я стараюсь как можно больше и лучше играть Ваши сочинения, призывать к этому других и, если потребуется, научить этих других пониманию и исполнению возможно ближе к сей истине <..> Я мечтаю играть Ваш I-ый концерт или Capriccio, но, опасаюсь, отнимут у меня и поручат кому-нибудь помоложе… Увы, я умею вести борьбу лишь за нечто объективное, общее, но не за себя лично… Сейчас блаженствую, учу "Серенаду"… Боже, quelle Musique!..»[713]

Юдина сыграла «Серенаду» 25 декабря в Институте имени Гнесиных – это было первое с конца 1920-х годов исполнение этого произведения в СССР. Выступление должно было начаться с цикла Мессиана «Двадцать взглядов на младенца Иисуса», но цензура запретила его исполнять из-за религиозного названия. Юдина заменила Мессиана на Фантазию ре минор Моцарта (ничуть не менее религиозную, на ее взгляд), за которой следовали "Прелюдии" Богданова-Березовского, а затем «Серенада» Стравинского. Вторую половину концерта она играла со своими любимыми напарниками Деревянко и Дроздовой, исполнив Концерт для двух фортепиано Стравинского и Сонату для двух фортепиано Хиндемита. 29 декабря они повторили немного измененную версию программы в новом ленинградском концертном зале возле Финляндского вокзала.

В первом письме Стравинскому Юдина пишет: «Ужасно бы хотелось, чтобы Вы приехали к нам в гости». Стравинский был обескуражен. «Приехать в гости – на родину?» – написал он на полях письма. Она затронула больное место русских эмигрантов – непреодолимую трагедию потери родины. Со своей стороны, Стравинский также задел ее чувства, написав, что рассчитывает вскоре увидеть Юдину в Париже. «Сколь мало эти русские эмигранты осознают, что у советских граждан нет права на свободу передвижения», – пожаловалась она. Говорят, что на чтение ее ответа из 40 страниц (большая часть из которых утеряна) от 28 ноября Стравинскому потребовалось несколько дней. Это письмо затронуло многие темы: от Софии, воплощения мудрости, до ее надежд на его визит: «Вы были бы окружены громадным признанием и более того. Ах, подумайте об этом, единственный Игорь Федорович».[714]

Юдина, несомненно, сыграла значительную роль в решении Стравинского отпраздновать свое восьмидесятилетие в Советской России. 16 января 1961 года он ответил, что исполнение его музыки очень радует. «Ваши программы доставили мне радость, ибо я вижу, что у Вас интересуются не только "Жар-птицей" и "Петрушкой", но и тем, что еще так недавно клеймилось декадентством. Я так бы хотел к Вам попасть в этом году, но это не выходит: слишком много обязательств, кот. не могу не выполнить».[715]

Юдина тоже выполняла обязательства. Несмотря на запрет выступать в Ленинградской филармонии, она и Федор Дружинин 10 февраля 1961 года дали концерт в Малом зале, где исполнили сонаты Шуберта, Онеггера, Хиндемита и Волконского. В марте Юдина должна была первой исполнить Musica Stricta – Fantasie Ricercata Волконского. По состоянию здоровья она перенесла концерт на 6 мая. Большая часть программы проходила с участием двух фортепиано и включала «Контрапункты» Баха из «Искусства фуги» с Волконским, Сонату Хиндемита с Дроздовой, а первое исполнение Сонаты Бартока для двух фортепиано и ударных – с Деревянко, Русланом Никулиным и Валентином Снегиревым. «Барток потребовал невероятной подготовки – около сорока репетиций», – вспоминал Деревянко. «Мы репетировали до тех пор, пока не были готовы к выступлению – часто до 2 часов ночи. Юдина была очень требовательной!»[716] Каждая репетиция обходилась ей в шесть рублей, так как она сама оплачивала прокат и транспортировку ударных инструментов.

Musica Stricta Волконского вызвала бурные аплодисменты публики. Юдина сказала Арво Пярту: «Musica Stricta – чудо! И хотя он писал ее не для меня, она как бы для меня написана, я ее чрезвычайно высоко ценю и безмерно польщена посвящением ее мне».[717] Программа дважды повторялась в Ленинграде. На втором концерте 12 мая в Доме композиторов Юдина и Дроздова впервые в России исполнили Сонату для двух фортепиано Стравинского. «Барток» прошел особенно хорошо, Юдина похвалилась Люблинскому: «…нас буквально "носили на руках" <..> Было сверхполно, цветы всем нам, фотографирование ТАСС <..> …я ужасно довольна – этот почти неимоверный труд увенчался смыслом и всеобщей радостью».[718]

В мае делегация советских композиторов, возглавляемая секретарем Союза композиторов Тихоном Хренниковым, отправилась в США. В начале июня композиторы посетили новый фестиваль в Лос-Анджелесе, где Стравинский дирижировал своей «Симфонией псалмов». Всего через несколько дней он посетил концерт, где звучали советские произведения, в том числе Одиннадцатая симфония Шостаковича и Скрипичный концерт Хренникова 1959 года. Роберт Крафт сообщил о возмущении Стравинского, убежавшего из зала до антракта. Стравинский сказал Сувчинскому, что музыка – «жуткий мусор», но спастись невозможно, «тем более что накануне все эти советские музыканты нанесли мне визит, мы их развлекали, и они пригласили меня отпраздновать с ними мое восьмидесятилетие в следующем году в Москве (если я еще буду жив)».[719]

Опубликованный советскими музыкантами отчет об этой встрече (написанный Борисом Ярустовским) подтвердил желание Стравинского посетить Советскую Россию: «На мое приглашение посетить Советский Союз Игорь Федорович ответил, что он и сам мечтает поехать на родину».[720] Композитор обошел стороной вопросы журналистов: «Как же вы хотите ехать, когда за исполнение ваших произведений вам ничего не платят? Стравинский как-то отшутился».[721] Игорь Блажков предоставил Юдиной «аутентичную» версию случившегося из вторых рук: «И. Ф. пригласил Хренникова к себе домой, и у них состоялась необыкновенно искренняя беседа. И. Ф. спросил, почему в СССР мало играются его произведения и разжигается неприязнь к нему. Хренников ответил, что "мы очень любим Ваши произведения, но вам не стоило в такой резкой форме высказываться о СССР, хотя я и согласен со многими вашими высказываниями"… В общем, беседа закончилась тем, что Игорь Федорович расплакался на плече у Хренникова и сказал, что он мечтает отметить свое 80-летие в России».[722]

Говоря о «резкой форме высказываний», Хренников имел в виду статью из газеты «Советская культура» за 1961 год, которая, в свою очередь, ссылалась на критическое интервью Стравинского газете «Washington Post». Юдина пожаловалась Сувчинскому, что заявления Стравинского контрпродуктивны. Он отрицал советскую культуру, а она страстно защищала ее: «…в нашей демократизации искусства есть своя великая Правда, Правда христианская, только творящие ее не знают Имени Бога <..> В Доме Отца Нашего обителей много: есть Domaine новой венской школы и Булеза, Domaine Шостаковича и Domaine "Праздников массовых песен"…»[723] Сувчинский отреагировал сочувствием, но мудро посоветовал не обсуждать такие вопросы с Игорем Федоровичем: «…нужно и необходимо, несмотря ни на что, чтобы в России играли Стравинского (всегда и везде)».[724]

В конце июня Юдина получила письмо Стравинского, в нем шла речь о приглашении от Союза композиторов за подписью Хренникова, Шостаковича, Хачатуряна, Шапорина и Кабалевского. «Я им телеграфировал свою благодарность и что с радостью думаю быть с ними через год в Москве. Если все будет благополучно, то эту радость осуществлю и усугублю встречей с Вами».[725] Он с благодарностью принял в дар редкий том стихов Бальмонта, подписанный дочерью поэта и содержащий стихотворение «Звездоликий», которое он положил на музыку в Кантате для мужского хора и оркестра в 1911 году. Стравинский испытывал смешанные чувства по поводу поездки в Россию: «Страшно заглядывать в свой восьмидесятый год, страшно думать о музыкальных событиях в России, пугает мысль о том, что они должны чествовать "своего почтенного музыканта", который улыбается, хотя его тошнит».[726]

Признаком перемен к лучшему стала постановка в мае 1961 года в ленинградском МАЛЕГОТе спектакля «Петрушка» – балеты Стравинского последний раз видели в Советском Союзе в 1920-х годах. Хотя Юдина не смогла посетить премьеру, она попросила режиссера МАЛЕГОТа Бориса Загурского разрешить ей дать письменный отзыв на исполнение Стравинского и организовать выставку, посвященную творческой жизни композитора. Он принял предложение. Однако, когда Юдина все же посмотрела «Петрушку» 16 июля, она была разочарована: театр был на гастролях в Австралии, а второй состав не впечатлил: «Сцена казалась слишком пустой для праздничной Масленицы, такая же нехватка струнных в оркестре и отсутствие виртуозных духовых исполнителей».[727] Она не стала торопиться с письмом Стравинскому.

1961 год был для Юдиной бетховенским. 15 мая она отыграла полный сольный концерт с «Аппассионатой», Сонатами ля мажор и ми мажор, а также «Героическими вариациями». Последние она записала в январе, вместе с «12 вариациями на тему русского танца». Теперь пришла очередь последнего произведения Бетховена для фортепиано – 33-х вариаций на тему Диабелли – ein Mikro-Makro Kosmos.[728] 30 мая Юдина приступила к записи Диабелли. Позже в тот же день она поехала в Переделкино с сыном Пастернака Леонидом, чтобы отметить первую годовщину смерти Пастернака. «На могиле было множество народу, молодежи и прочие возрасты, полно цветов; молчали и говорили шепотом. Стихи, верно, начали читать ночью, при полной луне, когда все родные и близкие друзья разошлись».[729] Годовщина смерти Пастернака стала ежегодным мероприятием в Переделкине, которое Юдина отмечала чтением его стихов или Евангелия у могилы.

В июне Юдина записала с Натальей Шаховской Сонату для виолончели Дебюсси и «Вариации на тему Диабелли». Следующей стала запись Сонаты и «Серенады» Стравинского – «Дожила!».[730] Однако первая сессия 10 июля оказалась провальной. В югославском посольстве, находящемся рядом с Институтом Гнесиных, проходил прием, и его усиленный динамиками шум наводнил зал, в котором проходила запись. «А еще, – посетовала Юдина, – в помещении сильно пахло нафталином. Инструменты (оба) уже почти вышли из строя <..> Писать Стравинского на нем нельзя, ибо это музыка прозрачная, порою 2-голосная».[731] Юдина известила студию «Мелодия», что будет ждать, когда освободятся залы консерватории, и потребовала, чтобы запись была в стереофоническом формате (это было новинкой). Конечно, следовало проконсультироваться со Стравинским о деталях, но она не сумела это сделать и, следовательно, не получила ответ, перед тем как начать запись незадолго до Нового года.

Позднее она обнаружила, что изданные партитуры Сонаты и «Серенады» Стравинского содержат опечатки. Юдина была в смятении – как мог щепетильный Игорь Федорович допустить такие огрехи? Сувчинский передал сообщение от Стравинского: «Он просил передать Вам, что таковой список опечаток существует, но он не знает, где его достать. И. Ф. просил Вас об этом не беспокоиться: "хороший музыкант сам все знает и может играть с опечатками, это не важно"».[732] Выяснилось, что Стравинского больше беспокоили стилистические неточности и ее быстрые темпы в завершающих частях. Юдина призналась, что играла быстрее указанных темпов. «Юдина часто брала на себя задачу игнорировать указания композитора и принимать квазикомпозиторские решения, на что право есть только у человека ее калибра»[733], – отмечала пианистка и писательница Сьюзен Брэдшоу. Интерпретация Юдиной финала серенады абсолютно убедительна в плавном аллегретто, тогда как чрезвычайно медленный темп второй части сонаты предполагал скорее шестнадцатую, а не четверть метра.

В июле 1961 года Юдина посетила постановку «Жар-птицы» Лондонского Королевского балета в Москве и влюбилась в это произведение. «Жар-птица» стала второй частью (после «Петрушки») из триптиха балетов Стравинского в МАЛЕГОТе, а третьей по подсказке Юдиной был выбран «Орфей» (1948) – его первое советское исполнение! Выставку о жизни Стравинского планировали приурочить к визиту композитора в конце мая 1962 года. Юдина согласилась стать ее куратором, так как была напрямую связана с композитором и имела доступ к уникальным материалам. Еще в августе 1961 года Сувчинский прислал ей «Диалоги» Стравинского и Роберта Крафта, которые она с нетерпением прочла. Она предложила ленинградскому журналу «Советская музыка» перевести и опубликовать их, но предупредила «редакторшу»: «Я не дам Вам ничего, если Вы будете ругать Веберна, Крафта, додекафонную систему…»[734]

Лето 1961 года Юдина посвятила семье. Ее сестра Анна приехала погостить, спасаясь от гнетущей городской жары. Совместное пребывание нервировало обеих: «…она больна, слаба, капризна, упряма, в общем, несчастна, а "подход" к ней весьма труден…»[735] Анна же питала отвращение к беспорядочному образу жизни Марии. Ее комната «переполнена бездной нот из Парижа и США», у нее не было приличной одежды – даже белья. Анна не понимала «долги и машины, вечные заботы и "секретарей"» Марии, а Марию очень огорчала нелюбовь Анны к ее кошке. Юдина восклицала: «…она брезгует присутствием заслуженной 15-летней Неллички, которую я выгнать под конец ее достойной кошачьей жизни – не могу…»[736] Нелли родила более ста котят, с гордостью сообщила Юдина, и делила с ней рабочий стол, еду и постель.

31 июля пришло известие о внезапной смерти ее старшей сестры Флоры в результате несчастного случая в Богородицке, небольшом шахтерском городке недалеко от Тулы, где она работала врачом. Для Юдиной похороны Флоры были такими же трагичными, как и похороны Пастернака: «Толпы народа молились всенародно, ни на кого не озираясь, – ею вылеченные, наряду с этим – несли (гроб) на руках два километра шахтеры и врачи и – речи на кладбище, все, все от сердца…»[737] Через месяц Юдина хоронила своего бывшего одноклассника, легендарного пианиста Владимира Софроницкого, еще недавно находившегося в полуопале. Она горько оплакивала «громадного вдохновенного художника, не изменившего себе». На его похоронах она сыграла аранжировку Салтыкова «Лакримоза» Моцарта.

В конце августа Юдиной написал Сувчинский, предлагая ей отправиться в Хельсинки, поскольку Стравинский будет там с 10 по 14 сентября: «Я написал об этом И. Ф., и он мне ответил, что был бы ужасно рад встретиться с Вами».[738] Юдина поделилась с дирижером Игорем Блажковым своим удивлением – письмо Сувчинского было «безумным по наивности».[739] Она взяла взаймы деньги, чтобы послать телеграмму Стравинскому в Хельсинки. Однако телеграмма вернулась обратно – композитор уже уехал! Она вновь взяла деньги в долг, чтобы телеграфировать в Париж. Она упрекнула Сувчинского в бестактности: «Простите за эти слова, но это было <..> "соль на раны"…"Близок локоть, да не укусишь", дорогой Петр Петрович!! Неужели Вы поистине думали, что – в Хельсинки – "сел и поехал??!!"»[740] Сувчинский предполагал (ошибочно), что Шостакович с легкостью поможет Юдиной получить разрешение на поездку. «Вы, конечно, должны понимать, что поездка в Москву – ставит перед И. Ф. очень много всяческих вопросов, и только Вы, и Вы одна, могли бы, при личном свидании, помогать ему во всех этих вопросах разобраться».[741] Сувчинский неверно оценил время, необходимое для получения выездной визы. Стравинский лучше понимал реальное положение дел, когда возражал: «Милые люди?! Вот в какую страну меня хотят пригласить советские мракобесы! Но они отказались дать Юдиной паспорт, чтобы она могла приехать ко мне в Хельсинки. Спасибо. Я туда не поеду».[742]

В свою очередь Юдина переживала за свой внешний вид. «Если бы и была юридическая возможность выехать в один день в Хельсинки, – я так плохо одета, что это было бы немыслимо…»[743] Но когда Сувчинский и его жена прислали ей новогодний подарок, Юдина с ироническим сарказмом ответила: «Чрезвычайно благодарю за роскошные агрегаты – перчатки и шарфики, но мне, престарелой загнанной лошади, не к лицу эдакое изящество… Никогда не тратьте деньги на вещи мне… Я их почти не имела и не носила в молодости; они меня не любят, и я их разлюбила…»[744]

В конце июля Блажков получил письмо от Штокхаузена, в котором тот выразил желание выступить в Москве с пианистом Дэвидом Тюдором и перкуссионистом Кристофом Каскелем. Блажков попросил Юдину помочь. Она немедленно связалась с Шостаковичем, который предложил Штокхаузену официально обратиться к нему через Союз композиторов. Штокхаузен поверял в письмах Юдиной свои чаяния: «Уже несколько лет меня не покидает чувство, что моя музыка может обрести родину в России <..> Глубокое родство связывает меня с людьми Вашего типа, с людьми, в ком нежность и твердость так тесно переплетены между собой <..> А мир сейчас – поистине страшен <..> …мы должны победить ненависть любовью!!!»[745]

Визит Штокхаузена так и не состоялся; однако в сентябре прошел слух, что Мессиан в Москве. Юдина вспоминала: «…это была какая-то фантазия, или что именно, никто из нас не понял. Молодежь носилась по Москве, звонили в Союз композиторов, разным знакомым <..> …и все – зазря».[746] Оказалась, что это ложная тревога. Но приехал другой легендарный композитор – коллега Эдгара Вареза Владимир Усачевский, пионер электронной музыки. Они с Юдиной встречались и долго беседовали. Она помогла «контрабандой» отправить его в музей Скрябина, который был закрыт из-за обрушившегося потолка. «Он произвел серьезное впечатление», – сообщила она Сувчинскому. Круг людей, с которыми она вела переписку и которые присылали ей журналы и партитуры, пополнился Усачевским, а также «сочувствующим» немецким музыковедом Фредом Прибергом, специалистом по истории музыки и музыкантов при нацистском режиме.

Юдина также открыла для себя (через Блажкова) киевских композиторов Валентина Сильвестрова и Леонида Грабовского, учеников Бориса Лятошинского. А через своего друга-дирижера Романа Матсова Юдина узнала о молодом эстонском композиторе и звукорежиссере Арво Пярте. Не услышав ни ноты его музыки, Юдина провидчески уверилась в его значимости – «Его следует сразу поставить после Шостаковича…»[747] Она сообщила ему о своем непреодолимом желании «…играть среди и для людей <..> только языком и напряжением своей эпохи <..> Вот почему, Арво Пярт, я стремилась и стремлюсь увидеть, услышать и играть Вас».[748]

В конце октября Юдина должна была исполнить с Матсовым Концерт для фортепиано и духовых инструментов Стравинского. По итогам исполнения концерта в Таллинне она написала Пярту, называя свое выступление «провалом»: «Можете ли Вы перешагнуть через сие прискорбное событие? Можете ли Вы "закрыть глаза", вернее – неумолимые уши тонмейстера <..> на мои ошибки? И поверить в то, что прискорбное сие событие меня никак не исчерпывает?»[749] Сувчинский утешил ее, рассказав о провале в памяти самого Стравинского во время первого исполнения. По его мнению, вторая часть содержала самую трагическую музыку, которую когда-либо сочинял Стравинский. «Я думаю, Вы со мной согласитесь: Стравинский – один из редчайших музыкантов, который имеет право писать религиозную музыку. Эта музыка таинственным образом обращена в Ту Сторону; она не воплощает собой эмоции религиозного характера, а является подлинным религиозным фактом, когда музыкант-сочинитель стоит лицом – к Лицу».[750]

На сольном концерте 19 ноября в Малом зале Ленинградской филармонии Юдина поставила в программу «Вариации Диабелли» Бетховена рядом со Стравинским и Кшенеком. Она также впервые с большим успехом исполнила Musica Stricta Волконского и Вариации Веберна, ей пришлось повторить и Волконского, и Веберна. Никто не знал, что незадолго до концерта она порезала пальцы, открывая банку с кошачьим кормом, и не могла больше играть в этот вечер. Публика не отпускала ее – тогда она прочитала на бис стихи. Она рассказывала Люблинскому: «Видимо, симпатичная И. Н. Семенова (администратор зала) смертельно испугалась, когда я прочла два ненапечатанных стихотворения Заболоцкого и Пастернака!!»[751] Неопубликованные стихи по умолчанию считались подвергнутыми цензуре. Часть зрителей хорошо приняла выступление Юдиной, другие критиковали ее за то, что она навлекла неприятности на себя и других. Этот поэтический экскурс привел к разрыву ее отношений с Ленинградской филармонией.

С аналогичными трудностями Юдиной пришлось столкнуться и в Москве, где она также читала на бис стихотворения. Это произошло в неформальной обстановке музея Скрябина, где она выступила на концертах памяти Яворского 28 ноября и 17 декабря, удивив слушателей стихами Пастернака и Заболоцкого, а также вариациями Веберна и серенадой Стравинского. Непокорную Юдину ожидали последствия: «…прочтением "на бис" в концерте (программу прилагаю) стихотворений Заболоцкого "Вчера, о смерти размышляя…" и "Уроки английского" Бориса Пастернака моя концертная жизнь прекращена…» Она хотела, чтобы это было сохранено в архивах, «ибо это факт не моей биографии, а "факт истории культуры…"»[752]

В Советском Союзе празднование восьмидесятилетия Стравинского началось с концерта его произведений в Ленинградском Доме композиторов 10 января 1962 года. Юдина сама составила программу и сыграла в двух произведениях: Концерте для двух фортепиано с Деревянко и Duo Concertante со скрипачом Виктором Пикайзеном. Септет 1953 года, Элегия для альта соло, «Прибаутки» и неоклассический Октет для духовых (1923/1953) были исполнены ленинградскими музыкантами. Зал был набит битком, и концерт объявили триумфальным[753], хотя Юдина с трудом держалась на ногах с двусторонней пневмонией. «Пот катится градом, как в июле в открытом поле или в тифу… Все это – в честь Игоря Федоровича…»[754]

27 января Юдина исполнила Концерт для фортепиано и духовых инструментов Стравинского в Москве с БСО под управлением Геннадия Рождественского под «их чудесные духовые». Выступление транслировалось по радио, и в таком же составе 5 и 6 мая была сделана студийная запись для «Мелодии». Вскоре после этого Юдина и Пикайзен записали Duo Concertante, о котором она отозвалась: «Я не играла ничего более трудного по полной необычности фактуры…»[755] 9 февраля она участвовала в концерте произведений Волконского, где состоялась премьера его «Сюиты зеркал» на тексты Гарсиа Лорки. Юдина играла «Musica Stricta», и ее в тот вечер откровенно попросили не выходить на бис: «…пришлось "покориться"… дабы не осложнять жизни Андрею Волконскому».[756] Несмотря на «блестящий триумф», «Сюита зеркал» была запрещена, и произведения Волконского больше не исполнялись.

22 февраля Юдина сыграла во Львове Сонаты Стравинского для одного и для двух фортепиано – последнюю с Дроздовой, а через три дня – Концерт для фортепиано и духовых инструментов Стравинского же с Матсовым. Обратный путь лежал через Киев, где она наконец встретилась с Блажковым и его женой Галей Мокреевой. Она писала ему о сильном впечатлении, которое произвела эта короткая встреча: «Главное – это некая печаль, доминирующая в облике и поведении и скупых словах Ваших, дорогой Игорь Иванович…»[757] Зная, насколько реакционен Киев, Юдина попыталась побудить Блажкова работать за его пределами. Она пригласила его дирижировать «Четыре темперамента» Хиндемита для фортепиано и струнных, которые она планировала исполнить и записать. Но к середине июня Юдина сообщила Сувчинскому: «Нашего Игоря Блажкова из Киева и его жену Галю лишили работы – обоих из-за статьи Гали в польском журнале "Ruch muz(yczny)" и, так сказать, пропаганды "авангардизма"».[758] Блажкову можно было дирижировать только в провинциальных городах, а Мокрееву уволили с преподавательской работы. Юдина убедила их переехать в Ленинград, где Блажков нашел работу в МАЛЕГОТе и к осени 1964 года работал ассистентом Мравинского в Ленинградской филармонии. Мокреева поступила в Ленинградскую консерваторию, что способствовало написанию докторской диссертации о Стравинском.

После разнообразных сольных концертов и исполнения пятого «Императорского» концерта Бетховена в Ярославле с Юрием Арановичем (очень талантливым дирижером, хотя и «ретроградом в выборе репертуара!») Юдина смогла посвятить себя созданию выставки Стравинского. Осенью 1961 года в Ленинграде она встретилась с племянницей Стравинского Ксенией, дочерью его покойного брата Юрия. Последний раз Ксения общалась со Стравинским в 1947 году, за год до смерти матери. Теперь, в ноябре 1961 года, она писала дяде Игорю: «Мы живем все в том же доме на Крюковом канале (почтовый адрес с улицы Глинки), где твои родители поселились еще в 1881 году. Правда, не в той квартире, а в бывшей квартире Направника (дирижера)».[759] Ксения предоставила материалы из семейного архива для будущей выставки.

12 марта Сувчинский писал Юдиной, предлагая отложить визит Стравинского в Россию до окончания празднования его восьмидесятилетия: «Я боюсь, что его посещение принесет (в этом году) больше вреда, чем пользы <..> И. Ф. стал очень нервным и не сдержанным в своих суждениях. Его точка зрения следующая: "Я хочу видеть в Москве Юдину и молодежь, а т. к. я приглашен официальными лицами, то меня до них не допустят; а спорить и говорить с музыкальными "мракобесами" – я не хочу; у меня на это нет ни времени, ни здоровья"». Только теперь Сувчинский понял, насколько отношения Юдиной с Союзом композиторов были проблемными: «Помните, что И. Ф., несмотря на удивительную и, м. б., кажущуюся рационалистичность его творчества, – натура не интеллектуальная – а чувствительная. Эмоциональная, я бы сказал, артистическая в высшем значении этого слова. Его обидеть, взорвать – ничего не стоит и тогда – общение становится невозможным».[760] Тем не менее к концу марта визит Стравинского подтвердили на вторую половину сентября. Сувчинский сообщил Юдиной: «Видимо, благодаря Вам он осознал все значение этой поездки; он очень хорошо пишет о Вас».[761]

Тем временем 29 марта 1962 года в МАЛЕГОТе состоялась премьера трех балетов Стравинского. Юдина писала Сувчинскому: «…я устала после наших премьер, будто я самосильно танцевала все партии, и Жар-птицу, и Кащея, и Ангела Смерти, и арапа и т. д.». «Петрушку» она нашла уже «крепко слаженным», а «Орфея» – «пока не удавшимся», «Жар-птица» была самой многообещающей. Юдина высказала критические замечания по поводу «тоскливой оркестровой фразировки, отсутствия фантазии в хореографии и неподходящих костюмов».[762] Соавтор выставки Кира Липхарт согласилась, что финал «Жар-птицы» был «статичным, некрасивым и темным до последнего момента. Публика забывает впечатление от предыдущего».[763] Юдина связалась с хореографом Жоржем Баланчиным в Нью-Йорке через его брата, композитора Андро Баланчивадзе, который был ее учеником по классу фортепиано еще в Ленинграде. Отзывчивый Баланчин прислал фотографии своих постановок «Орфей», «Агон» и Monumentum pro Gesualdo. Загурский, директор МАЛЕГОТ, был бесконечно благодарен Юдиной: «Если бы не Вы, – "Орфея" у нас бы на сцене не было. А так, при всех недостатках нашей работы, мы имеем представление о поздних произведениях Стравинского И.Ф., а это так необходимо».[764] Он заверил ее, что для «Жар-птицы» заказаны новые, более качественные декорации и костюмы у Татьяны Бруни.

30 апреля Юдина написала Стравинскому, радуясь, что он преодолел свои сомнения. Его «неприезд» огорчил бы советских граждан и стал бы «откатом назад». Юдина рассказала ему, как она обожает «Жар-птицу»: «Я совершенно "погибаю" от "Жар-птицы"; музыка ее – с начала до конца точно поселилась во мне, хотя я ведь ее знала и знаю <..> Сочинение это вечное, хоть и раннее, иначе и не бывает в гениальном творчестве, как, скажем, в кантатах Баха – иной раз остолбеневаешь от № 4 (Christ lag in Todesbanden) и предпочитаешь ее № 106 ("Actus Tragicus"), ибо гений увидится во времени в иных орбитах и измерениях, как сказано у Пастернака – художнику: "Ты вечности заложник у времени в плену"».[765] Юдина спешила заверить Стравинского: «Я уверена, что многое будет исправлено и улучшено».[766]

В июле Юдина узнала, что ей не разрешено поехать в Польшу, куда ее пригласили на фестиваль «Варшавская осень». Она сочла, что это последствия репрессий в отношении Musica Stricta Волконского: «Полагаю, что "Каприччио" (Стравинского) мне сыграть не дадут».[767] Она была разочарована тем, что не сможет встретиться со Штокхаузеном, Янисом Ксенакисом и другими модернистами, с которыми вела переписку. С другой стороны, это дало ей больше времени на подготовку выставки, которая после выхода Загурского на пенсию сократилась до нескольких стендов, иллюстрирующих балеты и оперы Стравинского. Юдина замышляла грандиозный сценарий в стилистике Ле Корбюзье, который показал бы Стравинского на протяжении всей его жизни. К счастью, директор Ленинградского Дома композиторов Елена Выходцева согласилась провести у себя выставку, приуроченную к визиту Стравинского в Ленинград. Юдина представила подробный план экспонатов – партитуры, фотографии, письма, репродукции соответствующих произведений искусства, оперных и балетных постановок. Сопроводительный текст она создала исключительно из собственных слов композитора, используя его «Хронику моей жизни» и «Диалоги». Экспонаты планировали расположить в хронологическом порядке в двенадцати витринах в главном зале и двух других во втором помещении. Дополнительный материал планировали разместить на стендах и стенах.

В августе работа была прервана поездкой Юдиной в трехнедельный отпуск с маленькими дочками ее сводной сестры – Ани и Люси – на морском курорте в Латвии. Юдина обожала племянниц, но заботиться о них было делом хлопотным: «Я очень устала с ними, ибо кругом были "опасности": море, лодки на реке, незнакомые люди за территорией турбазы; необходимо было следить за их внешним видом, ибо дети ведь, как правило, ухитряются вымокнуть, измазаться, изодраться и прочее…»[768] Сентябрь, когда время уже поджимало, Юдина провела в сборах огромного количества материала для выставки. Она жаловалась, что ее договор не предусматривал адекватный расходный бюджет, а Е. Д. Выходцева обращалась с ней «как с прислугой».[769] У Юдиной, как обычно, не было ни копейки, и ей пришлось занимать деньги, чтобы покрывать расходы на дорогу между Москвой и Ленинградом, совершать международные телефонные звонки, покупать и рассылать дорогие советские книги по искусству в обмен на партитуры, фотографии и каталоги Стравинского.

До самого дня отъезда, 21 сентября, Стравинский сомневался – ехать или нет. По словам Роберта Крафта, «Юдина была более, чем кто-либо другой, ответственна за решение Стравинского поехать в СССР». В напряженные дни в Париже перед поездкой он снова и снова повторял: «Я не могу подвести Юдину».[770] Толпы музыкантов, художников, официальных лиц собрались в аэропорту Шереметьево, чтобы встретить Стравинского. Среди них были Тихон Хренников, Карен Хачатурян, Татьяна Бруни-Бальмонт, Геннадий Рождественский, а также Юдина и племянница Стравинского Ксения. Как вспоминала последняя, нервы были на пределе – самолет опаздывал на полчаса. «И вот появляется Игорь Федорович. Он снимает шляпу, приветливо машет ею, улыбается. На нем черное пальто, серая фетровая шляпа, темные очки. За ним Вера Артуровна и Роберт Крафт. Игорь Федорович спускается и полностью исчезает в толпе журналистов и встречающих». Ксению сквозь море журналистов и фотографов протолкнули к Стравинскому. «Он ласково меня обнимает и, согласно русскому обычаю, троекратно целует. Со мной Мария Вениаминовна. Я знакомлю ее с дядей. Она тяжело опускается перед ним на колени и целует его руку. Игорь Федорович в смущении сам целует ей руки, обнимает, помогает подняться».[771] Крафт отметил общее волнение в этот долгожданный момент. «Для Юдиной это должно было стать исполнением мечты всей жизни. Вот почему атмосфера как на детском дне рождения, вот почему все искрятся радостью!»[772]

Сама Юдина была в лихорадочном возбуждении. Четырежды она совершила поездки между Ленинградом и Москвой. В дневное время она присутствовала на нескольких московских репетициях концертов Стравинского и Крафта, но ее не приглашали на запланированные встречи композитора или экскурсионные поездки. Хренников желал продемонстрировать «новейшие достижения» страны, тогда как предложенные Юдиной поездки в Загорск[773] и музей Андрея Рублева в восстановленном Андрониковом монастыре отдавали религией и старой Россией. Приглашение на чаепитие с Михаилом Алпатовым, Линой Прокофьевой и ее сыном Олегом также было проигнорировано. Лаконично выразился Роберт Крафт: «Юдина изрядно раздражала Хренникова и компанию, и это смущало Стравинского. Такое страстное христианство, изливающееся из еврейской интеллектуалки в самые неподходящие моменты, в сочетании с откровенной критикой режима было так неловко и неуместно, что не поддавалось описанию».[774] Даже когда Стравинского повезли в музей Скрябина, чтобы посмотреть на синтезатор «АНС», Юдину не взяли.[775] «На прогулку в Архангельское мне не хватило в "ЗиМе" места, но я это предвидела и отшутилась…» – пожаловалась она Сувчинскому.[776]

Три балета в постановке МАЛЕГОТа показывались в Кремлевском Дворце съездов, в огромном, похожем на пещеру зале, совершенно для балета не приспособленном. Оркестром управлял новый неопытный дирижер, и любимого Юдиной «Орфея» (за которого она чувствовала ответственность) было не узнать. Юдина справедливо волновалась и вместе с Ксенией задумала заговор, согласно которому Стравинский должен был опоздать и пропустить «Орфея», который шел первым. План провалился, поскольку Стравинский приехал в театр задолго до Ксении. К тому же Игорь Федорович предпочитал «Орфея» другим балетам, даже если исполнение было тяжеловесным. Сцены с праздничными гуляниями в «Петрушке» были сведены до минимума. Ксения видела, как Стравинский становится все мрачнее. Когда она спросила, что он думает о «Петрушке», он ответил: «Как им не стыдно. Почему они не могли разучить эту вещь? Я понимаю, "Орфей" – новый балет, но этот идет уже 50 лет! Это всем известная вещь (из скромности он не сказал "классическая")». «Жар-птица» произвела еще более негативное впечатление – в апофеозе Иван-царевич и Царевна спустились по лесенке, которая выглядела как «самолетные сходни», а чудесная балерина Л. Сафронова, как крохотная стрекоза, порхала по сцене <..> Не отзвучали еще последние ноты в оркестре, как он уже привстал и сказал: "Пусти меня, скорее, скорее… идем!"»[777] Концерты с оркестром были более успешными. Стравинский-дирижер впервые в жизни и с большим удовольствием общался с оркестром на русском языке. И в самом деле, к удивлению Крафта, казалось, что Стравинский с каждой минутой становится все более русским!

Для настороженных должностных лиц Союза композиторов поведение Юдиной отдавало духом дореволюционной России. Ксения это отметила: «Юдина, боготворившая Стравинского, каждый раз при встрече с ним пыталась целовать ему руку. Это отнюдь не было, как многие думали, просто «чудачеством». Мария Вениаминовна, очень передовой человек в области искусства, в формах проявления своих чувств была, так сказать, дочерью своего времени». Юдину, в свою очередь, раздражало окружение Хренникова. Карен Хачатурян, впрочем, всегда приветливый, постоянно сопровождал Стравинского. Дважды, когда она навещала Стравинского в его гостиничном номере в Москве, ее попытки поговорить серьезно ни к чему не привели.

4 октября Стравинский и его группа улетели в Ленинград – трогательное возвращение в город, где он провел первые тридцать лет своей жизни. Юдина была невероятно загружена: репетировала септет и готовила выставку – она и ее коллеги завершили монтаж буквально за полчаса до открытия 6 октября. Посмотреть на «Стравинскиану», занявшую стены и витрины нескольких комнат, пришло пятьсот гостей. Крафт оценил это событие как «…вечер триумфа Юдиной. Она проводит Игоря Стравинского по выставке, слушает Октет, сидя рядом с ним, в конце "скромно" приветствует его на сцене».[778] Студенты консерватории исполнили октет «превосходно, но их темп неустойчив, а финал Октета сыгран быстрее, чем мы когда-либо считали возможным <..> Для Септета Юдина выходит к фортепиано, инструменту, на котором она играет умело и уверенно, хотя музыка, во всяком случае жига, здесь не имеет большого значения и не может понравиться публике, какими бы искренними ни были аплодисменты <..> Ее поведение на сцене, должно быть, позаимствовано у Клемперера. Она не кланяется и не улыбается, а на наши самые энергичные аплодисменты отвечает легким кивком». Крафт несколько жестоко сравнивает профиль Юдиной с «Бахом без парика. А анфас, на улице, с тростью и сумкой, из которой она постоянно выуживает книги, банки меда, сладости, стихи Пастернака, – она похожа (и является таковым) на доктора философии».[779]

Ленинградский Союз композиторов предоставил Стравинскому уникальную возможность встретиться с молодыми советскими композиторами в Красном салоне Большого зала филармонии. Борис Тищенко, аспирант Шостаковича, вспоминал: «Во время сборов среди толпы двигалась громада Марии Вениаминовны. Она наступала на тогдашнего главного редактора издательства "Советский композитор" И. Л. Гусина <..> и своим "бесцветным" голосом громко вещала: "Это откровение! Это диалоги Игоря Федоровича с Крафтом! Это гениально! Это срочно нужно издать!" <..> Тогда мы зачитывались этими диалогами, распечатанными на машинке энтузиастами. (Такой экземпляр хранится у меня до сих пор.) Действительно, издали. Через 11 лет».[780]

Стравинский произвел неизгладимое впечатление. Он начал встречу словами: «Я хочу пожать руку каждому молодому композитору». Он рассказал о Дебюсси, о своей работе с Рамузом над «Историей Солдата» и о ранних порах своей жизни в эмиграции. Он говорил о додекафонической музыке и отвечал на вопросы о Булезе и сериализации таких компонентов, как ритм и динамика. Стравинский рекомендовал додекафоническую технику как дисциплину, объясняя ее роль в музыкальном развитии. Когда Юдина призвала опубликовать «Диалоги», Стравинский поднялся из кресла и заявил: «Их переведут!» Юдина рассказывала Сувчинскому: «Все были потрясены, ошеломлены, счастливы; moi-meme (я сама) – в частности; к концу, когда все расходились, я ему сказала свое любимое Spiritus fiat ubi vult[781] (о неожиданном проявлении одаренности), т. е. вот он нам и рассказал важнейшее, он заулыбался и ответил: "Ubi, ubi (где, где) – в Ленинграде!!"»[782]

Еще более сильное впечатление произвел концерт Стравинского в Ленинградской филармонии, событие глубоко символическое. Прежде чем приступить к дирижированию своих произведений, Стравинский повернулся к публике: «Когда я был совсем маленьким, я сидел вон там, в самом конце зала, – и он показал прямо в мою сторону. – А на сцену вышел Петр Ильич Чайковский. Он дирижировал Шестой симфонией. Это был его последний концерт».[783] Эти слова олицетворяли глубокую преемственность музыкальных традиций России.

Все это время прошло для Юдиной как в бреду – каждую ночь она спала лишь пару часов. Сразу после выставки она поехала ночью в Москву, а на следующий день уже играла Концерт для фортепиано и духовых Стравинского с Матсовым и с Оркестром радио. Конечно, ей хотелось провести больше времени со Стравинским: «…в Ленинграде меня Игорь Федорович сам велел позвать обедать, но навести беседу на более существенные рельсы тоже не удалось, как и за ужином после концерта в Ленинграде… Все время было впечатление: "по усам текло, а в рот не попало…"»[784] И все же Фреду Прибергу она восторженно охарактеризовала беседы со Стравинским: «…его разговоры так духовны, нередко полны юмора, неожиданно, глубоки, это удивительный сплав великого и трогательно детского…»[785]

11 октября Юдина приехала с Игорем Блажковым в аэропорт, чтобы проводить Стравинских. На этот раз им не разрешили попрощаться с гостями у самолета: Хренников многозначительно рекомендовал «оттеснить толпу». Как только ей удалось перевести дух, Юдина написала Сувчинским: «Я возвращаюсь к жизни как после тифозного бреда, после путешествия по бурному морю, после беспробудных сновидений самого фантастического характера… Да, это был живой, осязаемый Стравинский, великий Мастер и он же – душечка Игорь Федорович, остроумец, ласковый родной друг, бесконечно-близкий…»[786] О Стравинском-дирижере она говорила: «…его гениальные руки (а не мои скромные слова) пробудили в оркестрантах их хотя бы артистическую гордость, сыграть не порхая смычком, скользя по инструменту…» Лучше всего была его «Жар-птица» в Ленинграде. «Это была как бы вершина его мощи… Но и "Орфей", в конце концов, ожил на 1-м концерте и был грандиозен; на репетициях он был как бы мертв».[787] Тщетно пыталась она искать общения с ним один на один: «…он был в окружении многолюдной свиты, за колючую проволоку которой проникнуть было немыслимо; прибавьте к сему неисчислимых фотокорреспондентов, репортеров, а потом уже попросту нагло втиравшихся зевак (на репетициях), псевдохудожников, музыкантов понахальнее с глупыми словами, дам разных возрастов с букетами…»[788] Жена Стравинского, Вера Артуровна, казалась «исчерпанной до упаду». Юдина признавалась Сувчинскому: «Простите меня, искренне полюбить ее не смогла и не смогу. (Мы с ней ужасно разные…)»[789] Роберт Крафт казался ей «абстрактным человеком», Юдина окрестила его «мистером Число». Она ценила его точность (и не более того) как дирижера. «Числу-Крафту – чужда я, увы…»[790]

В это сообщение Сувчинскому вкралась нота разочарования, которая позже кристаллизуется в чувство смертельной обиды. Она видела, что выставку не оценили по заслугам, а поскольку все расходы она взяла на себя, теперь у нее были огромные долги, требующие скорого погашения. Стравинских «… задарили, кажется, вещами дорогими и броскими. – Радовались они всему, как большие дети, и это было очаровательно».[791] Юдина дарила, что могла: домашнее варенье и мед, пару редких книг из своей библиотеки. Сувчинский деликатно объяснял природу гения Стравинского: «…его также легко "перелюбить", как и "недолюбить". На самом же деле – в отношениях с ним – нужно раз и навсегда исключить всякую психологию. Высочайший уровень его творческой личности и всегда удивляющие противоречия его натуры (сейсмографическая восприимчивость одних центров и парализованность – других) – обусловливают все "контакты" с ним. Его прежде всего <..> нужно любить как чудо».[792] Сувчинский заверил Юдину: «И. Ф. в восторге от своего пребывания в Москве и Ленинграде. У меня имеется Ваша фотография с ним (и с Л. И. Прокофьевой) <..> И. Ф. с большим восторгом отзывался о вашей игре ("чудные пальцы"!)»[793] В конечном итоге Юдиной пришлось понять, что условия, подходящие для «содержательного» общения, во время официальных гастролей были невозможны.

Еще до отъезда Стравинского Москву посетил Нью-Йоркский балет и его основатель Жорж Баланчин. Этот приезд состоялся в разгар кубинского ракетного кризиса, случившегося между 16 и 28 октября. Несмотря на огромную международную напряженность, москвичи оказали Баланчину и его компании самый теплый прием. Юдина посетила все возможные спектакли – ей безумно понравились баланчинские постановки «Блудного сына» Прокофьева и «Симфонии» Бизе, она была в восторге от хореографии Марты Грэм на музыку Веберна и особенно от чудесного переложения шестиголосного «Ричеркара» Баха. Она сообщила Блажкову о Баланчине: «Это тоже – в своем роде – человек и художник столь же гениальный, как и Стравинский».[794]

Юдиной теперь овладела мечта работать в труппе Баланчина, она написала ему, предлагая свои интерпретации «Вариаций Диабелли» Бетховена, «Крейслерианы» Шумана или Сонаты для двух фортепиано и ударных Бартока как подходящие темы для хореографии.[795] Юдина определила «Вариации Диабелли» как «Синтез, Пирамиду, неразгаданную Горную цепь, Млечный Путь, Universum».[796] Благодаря своему бесконечному разнообразию и контрастам этот цикл представляет собой универсум, вселенную. Однако некоторые из предложенных ею образов вряд ли подходили для хореографии. Например, Вариация 14 (Grave e maestoso) представляла собой Пергамский алтарь: «…такты, как плиты сего Алтаря, вот из одного в другой переползают копыта, хвосты, волосы, плечи, искаженные ужасом сей борьбы, всей эпопеи в целом – лица богов, богинь, зверей и гигантов…» Затем Тридцать первой вариацией до минор была «Музыка страсти», за которой следовала Фуга ми-бемоль мажор – ослепительная «Глория». В последней, Тридцать третьей вариации тема менуэта выходит за рамки и становится гимном всему живому: «"Хвалите Имя Господне" <..> Это "Акмэ" – все уже отхвалили – 32 раза – Это Аминь …»[797] Она не упомянула юмор произведения, которым сама наслаждалась, как, например, отсылкой к арии Лепорелло (Notte e giorno faticar) из «Дон Жуана» Моцарта в двадцать второй вариации.

Неизвестно, рассмотрел ли вообще Баланчин ее предложения, которые в любом случае были полностью нереальными для советской гражданки, числившейся «невыездной». Однако Юдина и Баланчин несколько раз встречались. Она ездила в Ленинград, чтобы посмотреть другие его балеты, но, не имея лишней копейки, не смогла поехать с ним в Тбилиси, хотя смогла бы сыграть концерты, которые Андро Баланчивадзе мог бы для нее организовать.

До конца 1962 года Юдина должна была сыграть «Оду Наполеону» Шенберга (1942–1943) для голоса, фортепиано и струнного квартета в Ленинграде и «Четыре темперамента» Хиндемита в Орджоникидзе (бывший Владикавказ). Она сама отложила концерт Шенберга, так как не нашла понравившегося бы ей перевода стихов Байрона. Она даже попросила Ахматову (когда они встретились в Москве) сделать такой перевод. Ахматова ответила: «Байрон – не мой поэт».

Юдину вдохновляло то, что «Четыре темперамента» Хиндемит написал для Баланчина. Она выучила это произведение за десять дней, играя так много, что ее пальцы потрескались и их пришлось забинтовать. Однако концерт в Орджоникидзе отменили из-за плохих погодных условий. В качестве компенсации она посетила в Москве премьеру Тринадцатой симфонии Дмитрия Шостаковича для солиста, хора басов и оркестра, произведение, основанное на поэме «Бабий Яр» и других стихотворениях Евгения Евтушенко. Потрясенная яростным осуждением композитором антисемитизма и фашизма, уничтожающих еврейский, русский, украинский народ, Юдина немедленно написала Сувчинскому: «Опять он стал близким, родным, своим; <..> Стихи Е. Е(втушенко) вознесены ею (симфонией) на ту же громадную высоту, но они и сами великолепны своим обобщением и своей меткостью <..> Я была поистине счастлива и в слезах поднялась к нему и поцеловала ему руку, он ее отнял, мы поцеловались, как встарь… Есть правда в абсолютной новизне языка, как все Ваши Булезы и так далее, есть правда и в архаической одежде Высших ценностей человеческого бытия».[798] Сувчинский понимал ее, но признался, что музыка Шостаковича доводит его до отчаяния. «Он одновременно герой и жертва, – писал он Юдиной. – Все фундаментальные проблемы современного искусства и эстетики вплетены в его музыку и его судьбу».[799]

Юдина исчерпывающе написала Шостаковичу в 1963 году. Заверив его, что лесть и ложь – не ее грехи, она объясняла, что целовать руку, написавшую 13-ю симфонию, было символом любви, соединяющим весь род человеческий. «Великая благодарность от меня и от всех, кто – уже умер, не вынеся всей суммы хождения по мукам, от евреев, с которыми Вы всю жизнь загадочным образом метафизически связаны, от безмерного христианского терпения русского народа, о коем вчера было сказано, с коим я навеки связана Церковью, от всех прочих, еще слепых и глухих, для коих в центре бытия эта самая карьера, – быть может, они тоже прозреют и кое-что услышат чрез 13-ю Вашу (с Евтушенко) Симфонию». Она благодарила композитора «…от покойных Пастернака, Заболоцкого, бесчисленных других друзей, от замученных Мейерхольда, Михоэлса, Карсавина, Мандельштама, от безымянных сотен тысяч "Иванов Денисовичей", всех не счесть, о коих Пастернак сказал – "замученных живьем" – Вы сами все знаете, все они живут в Вас, мы все сгораем в страницах этой партитуры, Вы одарили ею нас, своих современников, для грядущих поколений». Юдину огорчало, что они стали дальше друг от друга: «Пускай Вы не хотите меня знать, видеть, слышать <..> – Но Тринадцатая симфония своим грандиозным духовным масштабом <..> – родная, наша русская, она как бы Молитва к Божией Матери».[800]

В конце января 1963 года Юдина провела десять приятных дней в Тбилиси со своими молодыми коллегами Дроздовой, Деревянко, Снегиревым и Никулиным, играя репертуар для двух фортепиано, включая Сонату Бартока для двух фортепиано и ударных. Она также исполнила сольные концерты, Концерт Стравинского для фортепиано и духовых. Вернувшись в Москву 4 февраля, она сделала студийную запись Первого концерта Брамса с Рождественским и с БСО (Оркестром радио). Ей очень хотелось исполнить это произведение в «живом» концерте. Такая возможность появилась в конце мая, с БСО и Матсовым. Она попросила Алексея Любимова перелистывать страницы на репетиции. Однако она чувствовала себя настолько плохо, что не смогла выступить в тот вечер, несмотря на уговоры Матсова и Любимова.[801] Радиозапись в итоге сделала Мария Гринберг.

Следующие выступления Юдиной привели ее в Хабаровск, где она исполнила с Матсовым «Императорский» концерт Бетховена. Из-за нелетной погоды задержали рейс, и Юдина провела сорок восемь часов в аэропорту Новосибирска. Она прилетела 24 февраля, как раз к дневной оркестровой репетиции, и сразу отправилась на концерт. «…через час играла – при аншлаге (как играла, пусть скажут другие), и подала именно хабаровскому народу пример профессиональной ответственности, не жалея себя…»[802] На сольном концерте Юдина представила классиков ХХ века – Прокофьева, Шостаковича, Стравинского и Хиндемита. Она встретилась со студентами Хабаровского музыкального училища – это приглашение Юдина приняла при условии, что не будет играть, а только рассказывать о современной музыке. Вряд ли она могла предвидеть столь шокирующий исход встречи – директор училища товарищ Мирский 7 марта написал открытое письмо-жалобу в газету «Известия», копию которого отправили в Министерство культуры и подписали двадцать пять преподавателей училища. Юдину обвинили в антисоветских настроениях. «В течение двух часов Юдина восторженно говорила о зарубежных композиторах Берге, Хиндемите, Шенберге, Стравинском, называя их гениальными <..> Обошла полным молчанием творчество Шостаковича, Прокофьева, Кабалевского, Свиридова». Последнего как раз тогда выдвинули на Ленинскую премию. Указывалось также, что она не пожелала рассказать о Тринадцатой симфонии Шостаковича, назвала Волконского гением, но не показала пример его музыки – несомненно, она старалась не играть ультрасовременных композиторов, «чтобы не разоблачать (своих) крайне субъективных взглядов на современное искусство».[803] Инсинуации в таком же духе продолжались на протяжении нескольких страниц. Ее намек на то, что хабаровчане отстали от жизни, был оскорбительным – до Москвы лететь всего восемь часов, а главные газеты они читают в один и тот же день! «Мы за искусство для народа – во имя народа! Мы за то, чтобы тысячью ручейков сливались новые талантливые направления и течения в могучий океан советского искусства, направленный на единую цель – построение коммунистического общества». Величайшим проступком Юдиной было чтение стихов Пастернака, которое «…лишний раз убедило всех, что целью беседы проф. Юдиной было сознательное привлечение внимания молодежи к современному абстрактному искусству, уход с реалистических позиций современного советского искусства».[804] Эти обвинения резко контрастировали с оживленной беседой со слушателями на ее последнем концерте 28 февраля в Комсомольске-на-Амуре, где обсуждалась тема фантазии – «на сей раз не "Фантазия" Волконского, а фантазия вообще, воображение, творчество… В космонавтике, кибернетике (скажем) и в искусстве…»[805]

Вернувшись в Москву, Юдина написала начальнику музыкального отдела Минкульта Александру Холодилину опровержение обвинениям товарища Мирского. Однако она недооценила негативное влияние письма хабаровских преподавателей. Теперь государственным концертным агентствам, Москонцерту и Россконцерту, было предписано не принимать ее на работу, и Юдину лишили официальных концертных площадок на ближайшие три года.

Это внезапное изгнание из концертной жизни совпало с переездом Юдиной в ее кооперативную квартиру на Ростовской набережной, расположенной на берегу Москвы-реки, напротив Киевского вокзала. Она выбрала квартиру на верхнем этаже – девятом, с «небом над моей головой». Ей будет не хватать «поземки, буранов, туманов, инея в лесу» на Соломенной Сторожке.[806] Хабаровский донос оставил глубокую рану: «Я на мели, без всякой государственной поддержки, <..> …женщина, болевшая вследствие своего вековечного труда и своей материальной необеспеченности». По крайней мере, ее не посадили в тюрьму и не отправили в ссылку – «Сие сейчас не в моде, как известно!..»[807]

В редкие свободные часы Юдина посещала православные храмы, ходила на концерты в научно-исследовательские институты, литературные мероприятия, бывала и на похоронах. Она познакомилась с молодыми московскими «додекафонистами» – Эдисоном Денисовым и Николаем Каретниковым. Она первой сыграла «Вариации» Денисова (1961) перед их официальной мировой премьерой. Каретникову, однако, не понравилась интерпретация Юдиной его «Lento-вариаций» (1960), и он попросил уничтожить радиозапись.[808] В октябре 1963 года она познакомилась и была очарована композитором-авангардистом Луиджи Ноно во время его посещения Москвы. Хотя тот и был убежденным членом Итальянской коммунистической партии, но считал «официальную» советскую музыку отвратительной. А в январе 1967 года на квартире Денисова она наконец встретила Пьера Булеза, гастролировавшего в Москве с симфоническим оркестром BBC. Юдина, по всей видимости, монополизировала разговор – к досаде Волконского, выступившего переводчиком между ней и Булезом!

К счастью, весь этот период студия звукозаписи «Мелодия» была открыта для Юдиной. В 1960 году назначили нового звукорежиссера – Валентина Скобло. Его предупредили, что Мария Вениаминовна «трудная» артистка, поэтому Скобло не без оснований нервничал, когда она приехала записывать фортепианные сонаты Шостаковича и Хиндемита. Юдина почувствовала его беспокойство и, ссылаясь на собственную усталость, предложила отменить запись, успокаивая его дружескими разговорами. На самом деле, несмотря на ее абсолютную бескомпромиссность, ему было легко работать с Юдиной. Она предпочитала использовать целые «дубли», записывая целые произведения с полным эмоциональным воздействием, повторяя этот процесс так часто, как было необходимо. Эта система давала лучшие результаты, чем «штопка» огрехов.

Алексей Любимов – один из двух выдающихся учеников Анны Артоболевской в Центральной музыкальной школе, познакомился с Юдиной еще будучи подростком. Юдина удовлетворяла его ненасытное любопытство к современным композиторам и музыке в целом. Он переворачивал страницы для Юдиной, выполнял ее поручения, по ее просьбе заботился о нездоровых людях и приютил одного котенка из потомства кошки Нелли. Он ездил с Юдиной в аэропорт встречать Стравинского, она одалживала ему ноты современной музыки. Так, он переписал вручную «Вариации» Веберна (недоступные даже в специализированных библиотеках), а также сделал копию Musica Stricta Волконского, которую, по благословению Юдиной, стал исполнять. Вскоре Алексей сыграл произведения Джона Кейджа, Штокхаузена и Булеза, которые она прежде разучивала, но никогда не играла.

Через несколько лет в доме Юдиной по протекции Артоболевской появился четырнадцатилетний пианист Евгений Королев. Она спросила, кто его любимый композитор. Когда он назвал Баха, она пригласила его регулярно играть для нее и при этом предложила, чтобы их встречи оставались «в секрете от всех». Они стали сообщниками и оба были в восторге. Юдина была впечатлена способностью Евгения понимать полифонию и предвидела, что он станет превосходным исполнителем Баха. Она была убеждена, что и Алексея, и Евгения ждет блестящее музыкальное будущее, и не ошиблась в этом.

Для Юдиной 1963 и 1964 годы оказались богатыми на записи. Незадолго до отъезда в Хабаровск она записала со своими всегдашними партнерами Сонату Бартока для двух фортепиано и ударных. Следующей ее пластинкой стала программа Моцарта – сонаты ре мажор и ля мажор, «Адажио» си минор и Рондо ля минор – все в весьма эмоциональных интерпретациях. В 1964 году Юдина вернулась к Бартоку, записав избранные отрывки из пятой и шестой тетради «Микрокосмоса». Она предложила Любимову разделить задачу – каждый запишет по семь-восемь пьес и, дополнительно, версию хроматической инвенции № 145 для двух фортепиано. На выпущенной пластинке не было информации об участии Алексея, за исключением Chromatic Invention. В том же году Юдина записала Фортепианную сонату Берга. Своей интерпретацией она попыталась обеспечить единство этой экспрессионистской работы. Но при этом проигнорировала то, что одночастная соната была разделена на несколько секций в различных темпах, и сгладила изменения темпа. Она также выполнила данное Жоливе обещание, записав три пьесы из цикла «Мана».

В 1965 году она объединила усилия с кларнетистом Львом Михайловым для записи «Четырех пьес для кларнета и фортепиано» Берга и «Контрастов» Бартока, к ним присоединился скрипач Виктор Пикайзен. В том же году записала обе серии «Экспромтов» Шуберта (соч. 90 и соч. 142), «У моря» Шуберта – Листа в драматической и эмоциональной интерпретации, а также различные поздние фортепианные пьесы ее любимого Брамса. Два главных достижения в ее дискографии относятся к 1967 году: «Картинки с выставки» Мусоргского и «Гольдберг-вариации» Баха.

Здоровье Юдиной стало ухудшаться. 24 ноября 1963 г. ее привезли в больницу с двойной грыжей кишечника. Потом она писала Сувчинскому: «Операция была тут же ночью по "неотложке", под "местным наркозом". Конечно…3,5 часа; пыталась четверым хирургам читать стихи, в общем "оживленно беседовали" под сопровождение всей партитуры тяжелой операции… Сей раз поистине была на границе Аида…»[809] Ее поразили врачи «экстренной хирургии»: «…это все мученики, подвижники». Хирургия стала ее новой страстью; через Сувчинского она заказала из Парижа специализированные медицинские книги, которые перевела для врачей на русский язык. За шесть недель пребывания в больнице Юдина прочла Эжена Ионеско и Сэмюэля Беккета, а также переписала стихи Пастернака и Заболоцкого для своих новых друзей-медиков. Она подружилась с двадцатидвухлетней девушкой Тамарой Андрухович, страдавшей хронической болезнью сердца. Юдина назначила себя крестной матерью Тамары и стала заботиться о ней. Когда четыре года спустя Тамара умерла, Юдина организовала похороны по православным традициям.

Критик Леонид Гаккель полагал, что Юдина «…навсегда осталась человеком петроградско-ленинградских 20-х годов; это объясняет и ее всегдашнюю бытовую неустроенность, и ее "предстоятельство" за всех обездоленных и покинутых, и ее художественный максимализм».[810] Укоренившаяся привычка брать деньги взаймы, чтобы погасить постоянно растущие долги, привела к кризису в отношениях с Михаилом Бахтиным. Его жена Алена заявила, что Юдина «вышла в тираж». После встречи в Москве Юдина смертельно обиделась: «Глубокая печаль – в типе Rilke, Resignation в типе Малера <..> окутала меня в результате вчерашней нашей встречи… Куда все подевалось?.. Сколько было пережито вместе…»[811] Когда Алена предъявила обвинения, «Мих. Мих.» не встал на защиту Юдиной. «Почему и Вы как бы безмолвно соглашались с этим "Рэквиемом" мне при жизни и в моем присутствии?..»[812] Они помирились через два года, когда в июне 1964-го Бахтин прислал Юдиной мирное приношение – свою только что вышедшую по мотивам его диссертации книгу «Франсуа Рабле и народная культура Средневековья и Ренессанса» с душевной подписью для нее. Затем он дал ей денежный заем, который помог оплатить похороны их общего друга Бориса Залесского, умершего в июле после изнурительной болезни.

В конце 1966 года Юдина сообщила Сувчинскому: «С меня кто-то, почему-то, как-то – снял "опалу" – я ведь 3,5 года не имела "открытой" деятельности и… платной… Без конца играла в разных "тематических" концертах – то Хлебников, то Фаворский, то Ахматова и т. п. (и бесплатно) <..> Я продавала свои книги etc… Мои "кэды", дешевые спортивные ботинки, в коих я хожу круглый год, стали "притчей во языцех…"»[813]

Ее реабилитация началась с приглашения прочитать несколько лекций в Московской консерватории весной 1966 года. Инициатором этого примирения была молодая Вера Горностаева, профессор фортепиано, присутствовавшая на предварительной встрече Юдиной с проректором и деканом фортепианного факультета Михаилом Соколовым:

«Она упорно обращалась ко мне. Сказанное проректором и деканом как бы текло мимо ее сознания. Существовала некая полифония в новейшем стиле, когда голоса ведут каждый свою линию, не вступая в контакты. Мне казалось, что я присутствую на спектакле в театре абсурда <..> "Мы пригласили вас, – начал бесстрастным голосом проректор, – чтобы согласовать тематику лекций-концертов. Хотелось бы, чтобы они касались только музыкальных произведений". "Да, только о музыке! – горячо поддержал декан, – ничего лишнего, понимаете?" "Я всегда говорила вашему Генриху Густавовичу, – грозно сказала мне Юдина, – что Томас Манн – лжеучитель. Жалко Нейгауза нет, я бы его убедила!" "В каком смысле лжеучитель?" – изумилась я. "Любое ваше отклонение от намеченных тем может иметь ненужные последствия", – вежливо продолжил проректор. "Я полагаю, что в выборе программы разумнее всего следовать этапам истории музыки. Главное – не растекаться, – настаивал декан, – а конкретней о музыкальной форме, о проблеме стиля". "Томас Манн – антихрист! – гремела в ответ Юдина <..> Да он сам, как Адриан Леверкюн, душу черту продал! Учитель, проповедник, а концепция демоническая!" Вмешался декан, предложив Юдиной проанализировать произведения программы. Оставив в стороне Томаса Манна, Юдина согласилась: "Я не отплачу за ваш хороший поступок дурным"».[814]

Цикл лекций под названием «Романтизм – истоки и параллели» не был афиширован, о нем тихо говорили в кулуарах консерватории. Тем не менее Малый зал консерватории был полон. Как отмечал Бахтин, Юдина утверждала романтическую традицию музыки в литературной интерпретации, богатой ассоциациями и образами. И это несмотря на то, что ее кумиры – Бах, Стравинский и Барток – не принадлежали к романтизму. Для Юдиной романтизм был более масштабным синтезом литературы, архитектуры, живописи, философии и музыки, озаренным божественной творческой силой. Она сообщила Бахтину:

«Всего было (относительно) проработано около 80 имен – от Орфея до Альбана Берга, в центре стояли Гете и Шекспир; прочитаны были гениальнейшие анализы с некоторыми купюрами Шекспировских трагедий Пастернака и Ал. Блока <..> и Гете, из Эккермановых Gesprache и др. <..> О смысле сонаты Бетховена ор. 111 были прочитаны кусочки "Федона" ("геотопография" загробного мира)… и наконец "Рая" Данте – т. е. ответ на "почему нет в сей сонате 3-й части???" Ибо (я говорю) на земле уже в ней все сказано и действие переносится в иную реальность. У Манна-Адорно профессор Кречмер восклицает: "Ах, эти цепочки трелей!"… – т. е. ответ, а далее что? Сказать им обоим нечего… А я (с Божьей помощью) преспокойно сказала: "Трели, их фон? Это подобно золотому фону в древнерусской живописи – в иконе – отрешенность, отграниченность от земного бытия"».[815]

Рассуждая о трех интермеццо позднего Брамса, она говорила об элегической природе печали как о чем-то «всегда возвышенном, очищенном от повседневного, случайного, субъективного и герметического, но отвергающем уныние, преодолевающем отчаяние». В мире русской песни Пушкин был лучше всего представлен благодаря изумительной музыке Шостаковича к стихотворению «Стансы» (из «Четырех романсов на слова А. С. Пушкина»). Юдина открыла окно в мир, который был закрыт молодому поколению после сорока лет идеологической цензуры.

В последнее десятилетие жизни Юдина находила время для литературной деятельности. Ее первой публикацией в 1965 году стала «Интерпретации симфоний Бетховена», перевод с немецкого Феликса Вайнгартнера – работа, выполненная за деньги. Она сотрудничала – и спорила – с «несносным»[816] редактором Павлом Вульфиусом, с которым она также начала переводить «Дневники» Стравинского, на что, по ее мнению, имела божественное право. К огорчению Юдиной, музыкальное издательство «Музгиз» предпочло заключить договор с другим переводчиком. Она завершила перевод мемуаров Йожефа Сигети With Strings Attached, но они так и не были опубликованы.

Юдина написала серию воспоминаний и статей, первая часть которых была посвящена шестидесятилетию Шостаковича. Она сетовала, что «осторожная редакция исключила Тютчева, Андрея Рублева, Ленина, Микеланджело, кое-какой теоретический анализ, Евтушенко, благодарность за "Гимн русской женщине" в ХIII симфонии».[817] Эта искаженная версия была опубликована в 1965 году. В начале 1969 года Юдина ответила на предложение Александра Твардовского опубликовать ее мемуары в «Новом мире», прислав список из двадцати одной темы – summa summarum своей необыкновенной жизни. Однако Твардовский сам подвергся гонениям и в 1970 году был вынужден уйти с поста главного редактора журнала. Тем не менее Юдина написала воспоминания о своих самых необыкновенных друзьях, а также создала такие серьезные статьи, как «Шесть интермеццо Брамса» и «Мусоргский. Картинки с выставки». В основном написанное ею было опубликовано только после ее смерти или после распада Советского Союза.

11 ноября 1966 года Юдина вернулась в концертную жизнь, дав сольный концерт в Зале Чайковского, где сыграла Сонату № 32 Бетховена, соч. 111, две серии «Экспромтов» Шуберта и «Картинки с выставки» Мусоргского. 4 декабря на втором сольном концерте в том же зале прозвучали «Крейслериана» Шумана и 24 прелюдии Шопена. В следующем году Юдина в возрасте шестидесяти восьми лет принялась разучивать «Гольдберг-вариации» Баха, вдохновленная многочисленными выступлениями Андрея Волконского. Впервые она исполнила произведение 15 октября в Зале Чайковского. На полях партитуры есть ее отметка, отсылающая к началу Псалма 83: «Как вожделенны жилища Твои, Господи сил!» По ее мнению, заповеди блаженства, особенно «чистых сердцем», были основным посылом, а «Троица» в ее различных ипостасях определила использование Бахом трех голосов на протяжении всего произведения. Три – это также число минорных тональных вариаций, глубоких размышлений о распятии Христа. Пятнадцатая вариация представляла собой Крестный путь – ее тональность соль минор связана по настроению с басовой арией Komm süsses Kreuz из «Страстей по Матфею», в то время как двадцать пятая вариация пронизана образами Голгофы.

В мае 1967 года Юдина написала своему дорогому другу ВЭЭС, что рассматривает приглашение от Алма-Атинского института искусств на прилично оплачиваемую должность, предполагающую шесть поездок в год по десять дней каждая, преподавание камерной музыки, чтение лекций и концертную деятельность.[818] Пришлось отказаться – теперь это было выше ее сил. 7 февраля 1968 года внезапно скончался от инфаркта Люблинский. Убитая горем, Юдина посвятила его памяти свой следующий концерт в Москве. Мистическим образом программа была определена ранее. Она считала, что «в серьезных событиях нет ничего "случайного" <..> А "Орфей" (и Стравинского!!) – гибель и апофеоз героя – как нельзя более подходил к траурно-мемориальному концерту – по вкусам Владимира Сергеевича и Просветленному Переживанию Смерти: 33 Вариации Бетховена <..> Бетховена, быть может, Владимир Сергеевич любил даже больше Баха <..> Вторая соната Шостаковича, которую я исполнила на концерте, где присутствовал Люблинский во время блокады Ленинграда. И самое главное, мировая премьера "Орфея" Стравинского в фортепианной обработке Леопольда Спиннера».[819] «Орфей» стал памятником смерти и триумфу героя.

Перед выходом на сцену Юдина сказала директору филармонии Дизе Арамовне Карташевой, что посвящает концерт памяти Люблинского. «Это нас не касается, – отвечает она, – а говорить нельзя <..> Меня снимут с работы».[820] Когда Юдина закончила играть, публика так и осталась замершей на своих местах: «Я повторяю гениальную, неописуемо-горько-прекрасную "Арию Орфея" и, выходя уже в последний раз, говорю: "Сегодня я дала слово – не говорить, но поговорить следовало бы о многом…"». Сконфуженная Карташева не простилась с Юдиной и пожаловалась ее секретарю Серафиме Бромберг: «То, что она сказала, было хуже того, что она не сказала…»[821]

Любопытство Юдиной к людям и литературе оставалось неутолимым. Она была рада возобновить общение с Надеждой Мандельштам, вдовой поэта, которая вскоре должна была вернуться из Пскова в Москву. У нее появились новые друзья из писателей-диссидентов, вынужденных публиковаться в самиздате. Она познакомилась с Андреем Синявским и в начале 1965 года написала Александру Солженицыну, чьим литературным творчеством она так восхищалась. Они встречались несколько раз; Солженицын был потрясен, узнав, что опальная Юдина осталась без концертов, и попросил Шостаковича помочь ей. Анна Ахматова предложила тогдашней жене Солженицына Наталье Решетовской, пианистке-любительнице, попросить у Юдиной уроки игры на фортепиано – так между ними завязалась теплая дружба.

Позже Юдина познакомилась с молодым математиком Наталией Светловой, которая вскоре стала второй женой Солженицына. Светлова приехала к Юдиной в 1967 году, вернувшись из поездки в Польшу, и привезла поклон от знакомой монахини. Монахиня, настоятельница монастыря под Варшавой, примерно пятьдесят лет назад в Петрограде дружила с Юдиной и разделяла ее духовные интересы. Когда Юдина узнала, что Наталия не крещена, она стала ее катехизатором, а затем и крестной матерью. Наталия была очень умной и интересной собеседницей, она помогала Юдиной в бытовых житейских делах. Эта дружба резко оборвалась, когда Юдина узнала, что Наталия состоит в отношениях с Солженицыным и вскоре должна родить от него ребенка. Возникла сложная ситуация: первая жена писателя отказалась дать Солженицыну развод – ею манипулировал КГБ. Юдина не знала об этой стороне событий, но, поскольку развод противоречил ее христианским убеждениям, она разорвала контакты с писателем и его новой супругой.[822]

В эти годы Юдина все больше обращалась к православной церкви. Ее духовник отец Николай Голубцов скончался в сентябре 1963 года. Теперь она получала духовное руководство у многих священников, в том числе у блестящего проповедника протоиерея Всеволода Шпиллера и отца Александра Куликова, служивших в Николо-Кузнецком храме в Москве. Она также дружила с отцом Николаем Ведерниковым и Герасимом Прокофьевым из Переделкина. Она почитала великого религиозного мыслителя и проповедника митрополита Антония Сурожского (Блума), с которым познакомилась во время его визитов в Москву из Лондона. Он, в свою очередь, познакомил ее с Татьяной Фоогд-Стояновой, слависткой, живущей в Амстердаме, которая стала ее близкой подругой. В 1966 году она познакомилась с отцом Александром Менем – молодым эрудированным священником, незаурядной личностью. Своим необычным обликом – «она была похожа на старого немецкого музыканта, выходца из какого-то другого века», – Юдина поразила отца Александра. Он вспоминал: «…беззубая, с горящими глазами, огромная голова, белый воротничок пастора и черная хламида <..> Она была, несмотря на свои причуды, исключительно умна. Говорить с ней было одно удовольствие, потому что мысль ее была живой, ясной, полной искр».[823]

Юдина рассказала отцу Меню, что своей игрой предлагает теологическое понимание мира, духовность «за ликом музыки». У самой Юдиной появилось стремление получить степень магистра богословия в Московской духовной академии в Загорске, и она связалась с ее ректором, митрополитом Филаретом. Филарет сообщил ей, что женщины не допускаются к учебе в академии, но предложил «просветительский проект». «Дивный молодой ректор, он меня и пригласил, узнав о моих намерениях…»[824] Юдина же надеялась выступить в академии с целым рядом докладов и концертов. Ее единственное лекционное выступление состоялось 16 октября 1966 года. «Там была вся почти профессура Академии, студенты, отчасти и семинария. <..> Я до начала безмерно волновалась, но, начав говорить, сразу осознала опору Высших Сил».[825]

Юдина была чрезвычайно уязвлена тем, что Филарет больше не имел с ней общения. В письме к нему она не скрывает своего разочарования: «Внешне Мария Вениаминовна подобна мешку бед, оскорблений, клеветы, постоянно оплеванная и отвергнутая». Далее она благодарит его – без намеренной иронии: «Благодарю за все. Удар, быть может, и есть величайший Дар. Земной поклон».[826]

18 мая 1969 года Юдина дала свой последний концерт в Москве, исполнив Второй фортепианный квартет Брамса в Малом зале консерватории с участниками квартета им. Бетховена – они записали его позже в том же году. Ее последний большой сольный концерт состоялся 25 мая в Таллинне. Ранее было запланировано исполнение фортепианного концерта Мессиана Le Réveil des Oiseaux, которое дирижеру Матсову пришлось отменить. Юдина поставила в замену марафонскую программу: «Гольдберг-вариации» Баха, «Картинки с выставки» Мусоргского и «Орфея» Стравинского- Спиннера, каждое произведение имело символическое значение, начиная с духовного созерцания у Баха, проходя сквозь величайшую русскую национальную музыку и заканчивая излюбленной греческой классикой.

Через месяц, когда Юдина выходила из студии «Мелодия», ее сбила машина. Ее доставили в больницу с множественными переломами. Ее первая мысль была о водителе – его нельзя привлекать к уголовной ответственности, во всем виновата она – хотя это было не так. Три пальца ее правой руки были серьезно повреждены, но с помощью терапии и силы воли она частично восстановила их. Как отмечает Дроздова, в декабре 1969 года ей удалось переаранжировать аппликатуры и записать «три пьесы из «Бориса Годунова» Мусоргского в переложении Каменского для фортепиано. На своем последнем публичном выступлении в октябре 1970 года в память о художнике Иване Ефимове она исполнила отрывки из «Орфея» Стравинского-Спиннера и мотеты Хиндемита с сопрано Лидией Давыдовой.

В свой последний, семьдесят первый год жизни Юдина обращалась к тому, что ей было дороже всего, – православная церковь и семья. Сестра Вера и племянницы были для нее источником радости в той же степени, как ее старшая сестра Анна – поводом для беспокойства. После операции она переехала к Юдиной; смерть Анны в марте 1970 года оставила Юдину безутешной. Когда Анна умирала, Юдина окрестила ее (такое действие со стороны мирянина-женщины было правомерным лишь в крайнем случае). На похоронах она прочитала христианские молитвы (другие утверждали, что службу провел раввин), а позже установила крест на могиле.

Юдина также подружилась со своими соседями, патологоанатомом Леонидом Цыпкиным и его женой, агностиками из Минска. Она приглашала их на концерты и пыталась приблизить их к христианской церкви. Цыпкин начал писать в 1970-е годы, не стремясь ни к официальной, ни к самиздатовской публикации. Ему суждено было добиться посмертной славы, после того как за неделю до его смерти за рубежом был опубликован его замечательный роман «Лето в Баден-Бадене». Среди других его работ был рассказ «Аве Мария», представляющий собой правдивый отчет о последней болезни и похоронах Юдиной. Новый друг, учитель музыки Олег Черников, помог Юдиной в ее последнем переезде из квартиры на девятом этаже в однокомнатную квартиру на первом этаже в том же доме на Ростовской набережной всего за три месяца до ее смерти. Его поразила ее бедность и количество бездомных кошек, которых она подкармливала. Юдина не трудилась запирать входную дверь: «Замок не работает, я дверь не запираю, да у меня и брать нечего». Вещами ее были книги, ноты, пресловутая садовая скамейка.[827] Однажды Черникову довелось разбираться с гневным телефонным звонком: требовали, чтобы товарищ Юдина закрыла невыплаченную сумму за аренду фортепиано – иначе инструмент немедленно заберут. В начале ноября 1970 года Юдина попала в больницу. Диабет ей диагностировали два года назад; она не рассказывала об этом, да и не могла обеспечить себе необходимый режим – одна только специальная диета, сострила она, делает диабет «болезнью богатых». Палаты были переполнены, и Юдину положили в коридор. Она находилась в бреду, то приходила в себя, то теряла сознание. В таком состоянии она в последний раз приняла причастие у отца Николая Ведерникова. Когда ее навестила Ольга Флоренская-Трубачева, Юдина вернулась в сознание и приветствовала ее словами: «И смерть тоже – подвиг!» Она передала Ольге точные инструкции, как провести похороны и как одеть ее в последний путь. Затем Юдину перевели в комфортабельную палату, и казалось, ей стало лучше. Возможно, дозировка назначенных лекарств не соответствовала ее состоянию – вечером 19 ноября Мария Вениаминовна отошла ко Господу.

В Московской консерватории повесили траурное объявление на листе бумаги, прикрепив его к афише Тройного концерта Бетховена в исполнении Олега Кагана, Натальи Гутман и Елизаветы Леонской. Гроб с телом Юдиной был на всенощном бдении в Николо-Кузнецком храме, там же утром 24 ноября прошло отпевание. Молебен совершил отец Всеволод Шпиллер в сопровождении хора из трех мужских голосов. После службы тело перенесли в вестибюль Большого зала Московской консерватории для гражданской панихиды, назначенной на час дня. Музыкальное сопровождение обеспечили друзья и коллеги – Виктор Пикайзен, Станислав Нейгауз и Мария Гринберг. Группа Волконского «Мадригал» спела церковный канон, а Святослав Рихтер сыграл Рахманинова, напомнив слова Юдиной, что это единственный композитор, которого он умеет играть. Представители консерватории и Института имени Гнесиных говорили о работе Юдиной; об увольнениях не упоминали. Как вспоминает ее племянник Яков Назаров, «впервые в советской истории консерватории перед гробом умершего несли большой крест и вынесли его из дверей прямо на оживленную московскую улицу».[828]

Юдину похоронили на Введенском (Немецком) кладбище, в одной могиле с ее женихом Кириллом Салтыковым и его родителями. У входных ворот собрались скорбящие и под тихое пение во главе со священником направились к могиле. Устав ждать, могильщики исчезли; священник начал отпевание. Когда подвыпившие могильщики снова появились, уже смеркалось. Люди достали из карманов огарки свечей, пение продолжалось при свете их мерцающего пламени. Когда гроб стали опускать в могилу, помешал выступающий камень, могильщики никак не могли его убрать. Тогда скорбящие начали петь любимую молитву Юдиной, камень треснул и гроб встал на место. Теперь великая артистка могла упокоиться с миром.

В надгробной речи отец Всеволод Шпиллер обратился к понятию духовной красоты как центральному в жизненном понимании Юдиной. «Когда-то Достоевский говорил, что красота спасет мир… Мария Вениаминовна часто повторяла эти слова. Она знала. Всем своим существом верила и знала, что это правда, потому что красота – это сила Божия <..>, преображающая мир».[829] Для Юдиной жизнь имела музыкальную форму, где тема человека расширяется через вариации, представляющие его переход от земной жизни к вечной. Это особенно видно в интерпретации Юдиной последней Сонаты для фортепиано Бетховена, соч. 111. В ней вступительное Maestoso задает философский вопрос, ведя к до минорному Allegro con brio ed appassionato, связанному с драматичностью жизни – в ее случае неустанно двигаясь вперед. Несколько оазисов спокойствия концентрированы и недолговечны, пока напряжение волшебным образом рассыпается, предвещая светящуюся риетту, Adagio molto semplece e cantabile в трансцендентный «Гимн Благодарения». Вариации, обозначенные как listesso tempo (не всегда соблюдаемые Юдиной), демонстрируют постепенный рост экспрессии за счет усиления временны`х значений, что приводит к символическому использованию противоположных регистров фортепиано (неба и земли) и длительному пианиссимо, парящему на архангельских высотах. Кульминация завершается трелями (как в финальной вариации Сонаты № 30) и переходом в тональность ми-бемоль мажор – тональность «Глории». Юдина приравнивала эту часть к «стоянию у порога Вечности – у самого края могилы!..».[830] Однако в записи 1958 года ее интерпретация представляет собой не столько безмятежность, сколько переход к преображенному измерению «Сократовской одинокой ночи».

После жизни, наполненной величайшей дружбой и любовью, интересными и вдохновляющими событиями, а также, по ее словам, сказанным митрополиту Филарету, «бедствиями, оскорблениями и клеветой», Мария Юдина упокоилась в непотревоженной вечности, близкой к ее видению Рая Божия – с переливчатыми трелями и золотой филигранью.