Лодка легонько покачивалась. Я лежала в ней, поглощенная книгой, которая любима всеми детьми. (Как она называется, я сообщу вам, когда настанет для этого время.) Начинался прилив, но за чтением я его не заметила и спохватилась, лишь обнаружив, что лодку мою, без весел и паруса, уносит в море. Поначалу меня объял сильный страх. Еще бы! На берегу никого, и море, насколько хватало глаз, пусто, а неуправляемое мое суденышко стремится невесть куда. Однако море было спокойно, небо ясно, ветер дул ласковый, и я, отогнав от себя тревогу, прониклась уверенностью, что кто-то ведь должен попасться мне на пути.

На горизонте и впрямь весьма скоро возникло какое-то пятнышко. Мало-помалу оно увеличивалось, и я с нетерпением наблюдала за ним, тем более что, не очень пока различимый, этот предмет, похоже, двигался прямиком мне навстречу. Приблизившись, он поверг меня в сильное удивление. Никогда еще в жизни не доводилось мне видеть столь странной лодки. Представляла она собой огромную, потрескавшуюся и старую деревянную чашу. Внутри сидели трое невысоких седовласых джентльменов в очках, увлеченных чтением и позволявших причудливому своему суденышку плыть, куда ему вздумается. На их пути из воды торчал риф.

– Эй, осторожно, сэры! – крикнула я, но было поздно. Чаша разбилась. Дно от нее отлетело. Три джентльмена бултыхнулись в море. Парики их и книжки запрыгали по воде. Гребя изо всех сил руками, я приблизила свою лодку к месту крушения и ухитрилась выловить его жертв – мокрых, чихающих и очень похожих на едва не утонувших котят.

– Откуда вы и куда путь держите? – полюбопытствовала я, после того как суматоха несколько унялась, а джентльмены чуть-чуть отдышались.

– Мы из Готема, мэм, – ответил мне самый толстый из них, вытирая мокрое лицо еще более мокрым платком. – Путь же держим вон на тот остров. Мы часто пытались до него добраться, но ни разу еще у нас не получилось. Возможно, задача эта вообще невыполнима.

Я посмотрела в указанном им направлении. Мне не помнилось раньше там никакого острова, тем не менее сейчас он виднелся, и очень отчетливо. Я потерла глаза и глянула вновь. Нет, зрение меня не обмануло. Остров был. Маленький. Поросший деревьями и определенно обитаемый, о чем свидетельствовали не только причудливой формы дом, стоящий у самой воды, но и дымок, струящийся из высокой его трубы на крыше.

– И как называется этот остров? – спросила я.

Самый худой из джентльменов прижал с таинственным видом палец к губам.

– Я не вправе сказать вам, мэм. Это секрет. Впрочем, если вам удастся там высадиться, то вы сами узнаете. – И он несколько раз энергично кивнул головой в подтверждение того, что именно так все и будет.

Два других старых джентльмена тоже кивнули, а затем все трое вновь погрузились в чтение, хотя с носов их и с книжек обильно капала вода.

Поведение незнакомцев вызывало у меня острое любопытство, а поскольку приливным течением нас подносило все ближе к острову и взгляд мой выхватывал на нем все больше интересного, я с каждой минутой сильней и сильней желала там высадиться.

Странный дом у берега оказался построен в форме туфли на высоком каблуке. За каждым из его окон маячили дети. Некоторые из них хлебали суп, некоторые плакали, некоторые плясали, а кое-кто еще, видимо, только проснулся, судя по ночным колпакам на головах. Женщина с половником в одной руке и удочкой в другой металась между ними, то скрываясь из моих глаз за этой толпой, то вновь появляясь. Детей-то в доме была целая уйма. Они высовывались и приветственно махали мне даже из окошка в крыше. Я отлично понимала трудности матери такого большого семейства. Попробуй-ка накорми завтраком такую ораву!

Едва я пришла немного в себя от удивления этим забавным зрелищем, как увидела нечто, еще более впечатляющее. На небе среди ясного утра внезапно появился месяц, а над ним пролетела корова и, опустившись на землю, стремительно скрылась в лесу. Я собралась было спросить у джентльменов, как все это понимать, но не успела, ошарашенная появлением новых персонажей. Кота, который играл на скрипке. Собачки, которая его слушала, заливаясь звонким хохотом. И тарелки с ложкой, которые во всю прыть удирали от кого-то по берегу.

Не подвези меня лодка любезно прямиком к берегу, я бы наверняка выпрыгнула из нее и пустилась вплавь, чтобы все здесь хорошенько рассмотреть. Остров шумел, оглашался разнообразными возгласами, и от наблюдения за интереснейшими его жителями невозможно было оторваться.

Едва мы причалили, как на берегу появилась еще одна троица старых джентльменов. Они высадились из бадьи, в которой стоял барабан, бубухающий сам по себе. Три новых старых джентльмена поприветствовали моих старых джентльменов, и встреча эта всех шестерых, похоже, очень обрадовала. Один из вновь прибывших был одет в белое и держал большой нож. Второй, с разрумянившимся лицом, оказался изрядно посыпан мукой, а руки вымазал в тесте. Третий, блестевший от жира, нес под мышкой связку свечей, и из кармана его высовывался клубок нити, из которой делают фитили. Шестеро джентльменов пожали друг другу руки и деловито куда-то направились, обсуждая на ходу ярмарку.

Я тоже пошла вперед, к очень приятному на вид лугу. Там стояла красивая девочка, с грустью взирая на дерево, где висели рядком овечьи хвосты. Чуть поодаль спал возле стога сена мальчик в синей одежде. Другой мальчик прицелился камнем в воробья, но тот, взмахнув крыльями, улетел. Дальше мне на пути повстречались еще две девочки. Одна из них грела на огне нож.

– Как тебя звать? – поинтересовалась я.

– Полли Флиндерс, мэм, – любезно ответила она.

Другая девочка, сидя на травянистой кочке, ела что-то явно очень вкусное… но пальцы ее внезапно разжались, миска упала, на лице отразился испуг, и она стремглав бросилась прочь.

– Что с ней случилось? – спросила я у веселого молодого лягуха, который прыгал со шляпой под мышкой.

– Виною всему мое появление. Видите ли, эта юная светская леди, мисс Маффит, опасается пауков и лягушек, – сердито сообщил лягух, до такой степени при этом раздувшись, что глаза у него совсем выпучились.

– Не окажете ли любезность назваться, сэр? – попросила я, разглядывая его белый жилет, зеленый сюртук и красивый галстук.

– К сожалению, мэм, я вынужден сохранять тайну своего имени. Крыс, прикинувшись искренним моим другом, втравил меня в пренеприятнейшую историю. Роули упорно распускает слухи, будто меня проглотила утка. Клевета и полная чушь. Полнейшая чушь, мэм.

И возмущенный лягух ускакал, а я двинулась по узенькой тропинке на звуки далекой музыки. Пройдя по ней лишь совсем чуть-чуть, я услышала громыхание тачки, а затем появилась и она сама. В ней сидела маленькая женщина. Мужчина, который вез ее, тоже был маленький и, кажется, успел очень сильно устать. Женщина же, наоборот, выглядела прекрасно в своих элегантных шляпке и шали. Прикрываясь от солнца изящным, бордового цвета зонтиком, она с удовольствием разглядывала кольцо у себя на пальце, когда тачка вдруг опрокинулась. Маленькая леди немедленно подняла такой крик, что я, из опасения попасть в беду, спешно ретировалась. Никогда ведь не знаешь, окажутся ли благожелательны к тебе незнакомцы.

Вскоре я увидела очаровательнейшее зрелище и остановилась в сторонке полюбоваться им. Шествие было определенно свадебное. Как же вовремя мне посчастливилось оказаться рядом! Петушок, облаченный в черное с золотом, гордо вышагивал, трубя, как глашатай, в сияющую трубу. Далее следовал грач, походящий торжественно-черным своим облачением, очками и белым галстуком на министра. За ним выступали жаворонок, снегирь с невестой и друзья молодоженов. Невеста-синица явно принадлежала к семейству квакеров. Это легко угадывалось по ее наряду: скромное платье и маленькая белая вуаль, сквозь которую сияли радостным блеском глаза.

Жених был военным. Мундир просто ослепительный, а сам птиц бравый, пухлый и в данный момент донельзя счастливый. Честь выдать невесту замуж досталась щеглу. Коноплянка стала подружкой невесты. Очень красивая церемония, в завершение которой черный дрозд и соловей исполнили дуэтом прекрасную песню. Затем последовал пышный обед с участием почти всех певчих птиц. Было подано вишневое вино, так сильно подействовавшее на самца кукушки, что тот совсем распоясался и стал приставать к невесте. Жених вознегодовал.

– Принеси-ка, пожалуй, лук и стрелы, – обратился он к своему другу воробью. – Надо бы наказать наглеца.

Но воробей, увы, тоже принял чуточку лишнего, из-за чего прицелиться у него как следует не получилось и стрела вместо кукушки угодила в мистера Малиновку. Тот душераздирающе возопил и навеки замер, припав к молодой жене своей Джейн.

Потрясение оказалось для меня чересчур сильным. Воспользовавшись поднявшейся суматохой, я поспешила покинуть место трагедии.

На некотором отдалении от него меня поразил гусь, который за ногу волок вниз с крыльца маленького домика какого-то старика.

– Что вы делаете?! – воскликнула я.

– Он не читает молитв, – злобно прошипел гусь.

– Может, его просто этому никогда не учили? – предположила я.

– Если бы! – суровее прежнего произнес гусь. – Ему предоставляли множество шансов стать праведником, но он отказывался быть добрым и набожным, поэтому нечего с ним больше церемониться. Прочь отсюда! – прикрикнул он на старика. – А вы, мэм, не вмешивайтесь и займитесь лучше своими делами, – злобно уставился на меня гусь, у которого явно был отвратительный характер.

Я не отважилась дальше вступаться за выгнанного столь жестоким образом на улицу старого человека, а прошла к соседнему дому и, поднявшись к двери, заглянула внутрь, потому что услышала жалобный плач. Внутри оказалась старушка. Заламывая руки, она заходилась от горьких рыданий, а маленькая собачонка истошно на нее лаяла.

«О небеса! Неужто мода на укороченные юбки добралась уже и сюда?» – пронеслось у меня в голове.

Если старушка и впрямь захотела выглядеть модно, то она сильно переусердствовала. Платье ее было настолько коротко, что едва прикрывало колени. Смехотворное зрелище. Даже мои знакомые девушки – из тех, что слепо привержены новомодным течениям, – не доходили до таких крайностей. На голове у старушки был, однако, вполне приличный капор, нечто вроде соломенного блюдца. Под ним виднелись аккуратно собранные, а не свернутые шишкой на затылке волосы.

– Душенька, в чем проблема? – тронутая ее слезами, спросила я.

– Боже мой, мэм! – всплеснула она руками. – Отправилась я на рынок продать масло и яйца. Цена на то и другое нынче так возросла, что можно разбогатеть. Притомившись от торговли, уселась я на обратном пути передохнуть близ дороги, и сморил меня сон. Тут-то все и приключилось. Думаю, это дело рук того самого мошенника-разносчика, который продал мне давеча мускатные орехи, часы и кастрюли. Орехи его оказались из дерева, часы не ходили, а кастрюли развалились, как только я начала в них готовить. Вот он-то, видать, ко мне сонной и подобрался. Срезал, негодник, по кругу подол с платья и нижней юбки. Опозорил меня, мэм, сами видите. Ну, я и поспешила домой, чтобы от глаз посторонних укрыться. Так напугалась, что сама себя не признавала. Но уж собачка моя, думала я, меня наверняка узнает. Вот обрадуется она мне, и я поверю, что я – это по-прежнему я, а не какая-нибудь другая. Но, ох, мэм, собачка-то меня не признала. Выходит, я все же теперь не я, и что же мне теперь делать?

– Ваша собачка просто маленькая глупышка. Нашли на кого обращать внимание. Выпейте-ка чаю да ложитесь спать. Завтра сможете привести свое платье в порядок. А я, если увижу пройдоху-разносчика, уж выскажу ему, что о нем думаю!

Слова мои несколько успокоили старушку, однако же песик по-прежнему лаял на нее, как на чужую.

– Вот собака моей ближайшей соседки никогда себя так не ведет, – ставя на угли чайник, сказала старушка. – Замечательный пес. Советую, мэм, заглянуть к соседушке, когда дальше пойдете. Не пожалеете. Он вечно что-то забавное вытворяет.

Я последовала ее совету и, проходя мимо, заглянула в окно соседнего дома. Тамошняя кладовка была пуста, но пес сидел рядом с ней с важным, как у судьи, видом, покуривая трубку.

– А где же хозяйка? – спросила я.

– Ушла за требухой, – объявил он мне, вежливо вынув изо рта трубку. – Надеюсь, дым вас не раздражает?

– Не одобряю курения, – ответила я.

– Жаль это слышать, – бросил он равнодушно.

Я собралась было прочесть ему лекцию о вреде табака, но в это время увидела вернувшуюся хозяйку с миской в руках. Прослыть невоспитанной мне не хотелось. А кем бы еще посчитала она незнакомку, которая заглядывает в ее окно? Вот я и ушла, печально размышляя о том, куда катится мир, в котором курят даже милые щеночки.

У дверей следующего домика стояли повозка, груженная овощами, и молодая свинья, которая ее подвезла. Наслышанная об этой хлопотливой свинке, я, поравнявшись с ее жилищем, решила заглянуть внутрь. Еще одна аккуратная молодая свинка раздувала огонь в очаге. Свин, похожий на проголодавшегося трудягу, который только что возвратился с работы, жадно уписывал ростбиф. Юная свинка угрюмо взирала на стол. Кажется, ее за плохое поведение лишили обеда. Снаружи, умоляя впустить его, плакал возле закрытой двери совсем маленький поросенок. На просьбу его скоро откликнулись и не только впустили в дом, но еще и приласкали, вытерли слезы с заплаканной мордочки, повязали на шею слюнявчик и угостили молоком с хлебом.

Мне было отрадно наблюдать участие, которое обитатели домика проявили к сиротке. «Вот вернусь в свой мир и расскажу об этом всем друзьям. Они тоже наверняка порадуются», – подумала я.

Громкий вопль, всплеск воды. Вздрогнув от неожиданности, я кинулась со всех ног спасать мальчика и девочку, которые, стукаясь головами и гремя опустевшими ведрами, кубарем катились с крутого холма. Хорошо, что мне вовремя удалось поймать их и поставить на ноги. Тут ноздри мои уловили аппетитные запахи. Почувствовав голод, я двинулась на их призыв и вскоре очутилась в большой комнате, возможно, харчевне, где посетители наслаждались каждый своей едой.

Маленький мальчик, сидевший у двери, ел огромный пирог. Когда я вошла, он как раз извлек из него крупную сливу, которой тут же любезно меня угостил. Другой пирог, пухлый, с румяной корочкой, увидела я на столе перед толстым джентльменом. Он резал его на куски, а изнутри пирога выглядывали головки весело распевающих птиц.

«Ухищрения кулинаров бесчисленны, как беспредельно и разнообразие людских вкусов», – подумала я, глядя на красивую леди, которая неподалеку от меня лакомилась хлебом с медом.

За стулом леди, держа в руке бельевую прищепку, стояла служанка без носа. Всхлипывая, она пожаловалась мне, что нос ей откусила птица. У меня, на ее счастье, нашелся в кармане кусочек пластыря, и я дала его служанке.

Супружеская пара за другим столом весьма странно делила мясо. Собственно, мясо ел только муж, а жене доставался лишь жир. Другие муж и жена вели себя более странно. Муж, с несколько виноватым видом прятавший под свой стул мерку для зерна в три пека[118], дожидался, пока жена принесет ему холодный ячменный пудинг, а та отчего-то готовила его сама. Встретился мне еще там мужчина, который спустился с луны и расхаживал теперь по харчевне, выясняя дорогу на Норридж. Некий разгневанный мистер строил угрожающие гримасы сливовому пудингу. Он им обжегся из-за того, что его друг слишком рано пришел обедать.

Я заказала себе горячую гороховую кашу. Мне ее принесли холодной. Я смирилась, чтобы не тратить время на заказ чего-то другого. Ведь меня еще столько интересного ожидало на этом острове. Голод был утолен, да и передохнуть в харчевне чуть-чуть удалось. Я поспешила дальше.

Веселый пожилой джентльмен курил, время от времени что-то отхлебывая из стакана, а слух его услаждали три скрипача. Миновав их, я вышла на дорогу, которая поднималась к холмам. Мимо меня проскакали мальчик на сером в яблоках пони и солидных лет леди на белой лошади. Где-то зазвенели невидимые колокольчики. Всадники скрылись, но зато появилась девочка, спросившая у меня, где можно купить булочку за одно пенни.

– Лучшие булочки продаются в Ньюмарше на Бедфорд-стрит, – объяснила я.

Она, очень довольная, устремилась к цели, но, боюсь, так и не отыскала эту прекрасную пекарню.

Я неспешно продолжала путь, когда бешеный цокот копыт позади заставил меня оглянуться. Мне предстало ужасное зрелище.

Определенно безумный конь с горячечным взглядом и развевающимся хвостом нес на себе безумного мужчину, который колотил его метлой, безумную женщину в надетом задом наперед капоре и трех безумных детей. Один из них лежал на коленях безумной женщины, другой стоял на спине коня, а третий висел вниз головой, перекинув одну ногу через конский круп. И вся эта безумная компания истошно завывала на разные голоса.

Стремясь убраться с дороги, я перебралась через изгородь. За ней творилось нечто и вовсе невообразимое. Двое слепых мужчин сидели на траве, разглядывая двух хромых, которые ковыляли мимо. Еще там был бык, сражавшийся самым яростным образом с пчелой и даже ухитрившийся подбить ей глаз. Встревоженная увиденным, я предпочла снова вернуться на дорогу, куда именно в этот момент выпрыгнула из куста барбариса очень красивая молодая леди, а следом за ней вылетел оттуда же джентльмен с кольцом в одной руке и палкой в другой.

«Странные все-таки здесь у них люди», – подумалось мне.

К подножию холма притулился симпатичный маленький домик. Маленькая симпатичная пожилая хозяйка его торговала разнообразной едой. Меня, несмотря на съеденный суп, вновь одолел голод, поэтому я соблазнилась печеным яблоком, а также клюквенным пирогом, поскольку женщина уверяла, что он очень хорош (и оказалась права).

Пока я сидела и перекусывала, послышался лай собак и на дорогу высыпали толпой нищие. Некоторые – в жалких лохмотьях, но кое-кто – в поношенных бархатных одеяниях. К компании этой примкнул пьяный гренадер, жаждавший пива. Но заплатить ему оказалось нечем, и пожилая хозяйка домика отправила его восвояси.

Шествуя дальше вверх по склону холма, я увидела мальчика, который оплакивал мертвую свинку и заодно лежавшую рядом со свинкой собственную сестру.

– Как тебя зовут? – обратилась я к мальчику.

– Джон Прингл, мэм, – всхлипывая, ответил он и снова зашелся от такого горького плача, что мне никак не удавалось его утешить.

Пока я с ним разговаривала, сильный порыв ветра сбил с дерева ветку и висевшую на ней люльку, в которой находился младенец. Ребенок изо всех сил раскричался. Унять его у меня не вышло. Я подхватила люльку и заторопилась к хозяйке маленького домика.

– У вас что, принято оставлять младенцев на ветках деревьев? – полюбопытствовала я, после того как ребенок затих у нее на руках.

– Господь с вами, моя дорогая! Просто его мать печет сейчас пирожки. Вот и устроила его временно на высоте, чтобы собака Тома Тинкера не добралась. Ну ничего. Сейчас я его скоренько успокою.

И, покачивая малютку на коленях, она запела:

За ребенка можно было больше не беспокоиться. Я поспешила дальше, туда, где заметила какое-то бурное сборище на вершине холма. Происходящее там меня повергло в полное недоумение.

Несколько мужчин подбрасывали на одеяле вверх-вниз старуху. Я, конечно, попросила их прекратить, но один из них, валлиец, по имени Таффи, возразил мне:

– Напрасно тревожитесь, мэм. Ей это нравится.

– Как может такое кому-то нравиться? – возмутилась я.

– Том, сын волынщика, вам растолкует. Мне самому недосуг. Сейчас мой черед ее подбрасывать, – отозвался Таффи.

– Видите ли, мэм, – подхватил тут же Том, – она из тех до кошмарности аккуратных чистюль, которые не могут остановиться с уборкой. Вечно скребут все и чистят, до полоумия заморачивая остальных. И вот время от времени мы так от нее устаем, что предлагаем ей почистить само небо. Ей это по душе. А поскольку доставить ее туда возможно только подбросом, мы и подбрасываем, пока она где-нибудь там не прилипнет, чтобы до тех пор снимать небесную паутину, пока не будет готова вернуться и хорошо себя вести.

– О более странном методе воспитания мне еще слышать не приходилось, но, пожалуй, одной моей знакомой старушке он может пойти на пользу. Испытаю на ней, когда вернусь, – ответила я. – Кажется, у вас на острове очень много примечательных леди, – обратилась я к другому мужчине по имени Питер, который сосредоточенно ел тыкву.

– Да, их у нас тут неплохая коллекция. Но самую лучшую нашу леди вы еще не видели. Она вот-вот появится. Марджери Доу известит нас, как только старушка приземлится на острове, – проговорил он с набитым ртом.

– Приземлится? – переспросила я. – Надо ли так понимать, что она летает?

– Она прибудет верхом на птице… Ура! Наконец-то старая наша уберунья прилипла! Паутина теперь полетит во все стороны. И не вздумай спешить обратно! – прокричал мужчина.

– Когда будет надо, тогда и вернусь, – отозвалась из поднебесья любительница уборки.

Мужчины, облегченно выдохнув, сложили одеяло, а мое внимание привлек ни на что не похожий дом, построенный древним королем по имени Богген. Однако почти тотчас же на вершине холма появилась чумазая девочка Марджери Доу, крича что есть силы:

– Она тут! Она тут!

Все мы разом задрали головы. Над островом плавно летела большая белая птица, неся на спине самую милую старушку, которую вы только можете себе представить.

На ней были островерхая шляпа поверх чепца, красный плащ и туфли на высоких каблуках. В руке она держала тросточку. Птица приближалась. Мы уже различали, как старушка с улыбкой нам кивает. Все тоже ей улыбались и бежали навстречу, крича:

– Добро пожаловать, матушка!

Едва она ступила на землю, толпа сомкнулась вокруг нее столь плотно, что мне стал виден лишь кончик ее островерхой шляпы. Откуда ни возьмись возникли сотни детей. Счастливых, красивых, румяных детей. Они устремились к старушке, словно огромная стая птиц. Ребятишки показались мне какими-то нереальными, хотя я и различила среди них нескольких, когда-то давным-давно мне знакомых.

– Кто они? – обратилась я к хорошенькой девушке, которая, сидя на подушке, ела клубнику со сливками.

– Фантомы всех детей, когда-либо любивших стихи и песенки нашей дорогой матушки, – отозвалась девушка.

– Что же столь выдающееся ей удалось создать? – поинтересовалась я, чувствуя, как в моей памяти вроде бы возрождаются смутные воспоминания.

– Бессмертные стихи и песенки. Да вы же в руке их держите, – улыбнулась девушка моей недогадливости.

Взгляд мой упал на книгу, читая которую я так увлеклась, что прилив унес меня в море. «Стихи и песенки матушки Гусыни» – значилось крупными буквами на ее обложке.

Я попыталась пробиться сквозь толпу, чтобы, подобно детям, обнять и поцеловать замечательную сочинительницу.

– Пожалуйста, пропустите меня! – громко взмолилась я и от собственного крика проснулась.

Как же мне до сих пор жаль, что все это было лишь сном!