Фредди сидел на скамейке под деревом. Широкой белой скамейке, четырех футов длиной и с углублением посередине, вроде как у качелей. Удобной и необычной скамейке, потому что сделана она была из китовой кости. Фредди часто устраивался на ней, размышляя, каким образом она здесь появилась, но никто не мог ему ничего рассказать, кроме того, что находится скамья здесь уже очень давно.

– Бедный кит. Как же тебя занесло сюда и откуда? Интересно, был ли ты при жизни счастливым и добрым? – проговорил однажды мальчик, поглаживая ладонью белые костяные полосы сиденья.

И вдруг оно громко заскрипело, а ветер своим порывом всколыхнул дерево. Было похоже, словно глубоко вздохнуло и выдохнуло огромное чудище. Следом до Фредди донесся голос – громкий, надтреснутый, странный, будто у говорящего сломана челюсть.

– Эй, там, на палубе! Сейчас я расскажу тебе все без утайки. Ты единственный, кому я небезразличен, а потому достоин узнать правду.

– Вы разве умеете говорить? – со смесью страха и изумления спросил мальчик.

– Конечно умею. Ведь эта скамейка – часть моей челюсти. Сохранись она тут целиком, говорил бы получше. Только, боюсь, мой голос так бы тебя оглушал, что ты не разобрал бы ни единого слова. Ну а кроме тебя, никто бы вовсе меня не понял. Видишь ли, это мало кому дано. Однако ты паренек умный да вдобавок добрый и не обделенный фантазией. Поэтому и услышишь мою историю.

– Спасибо. Я давно уже всех о ней расспрашиваю. Только не будете ли вы любезны говорить чуть потише и не вздыхать? Ваш голос меня оглушает, а дыхание сдувает.

– Постараюсь. Трудновато, конечно, подладиться с громкостью к такому крохе, как ты, и не сдержаться от стонов при мысли о печальной моей участи, хотя, возможно, я ее и заслужил, – чуть тише прежнего произнесла китовая челюсть.

– Вы были при жизни буйного нрава? – спросил Фредди.

– Я был горд. Неуемно горд и глуп, отчего и погиб. Смею предположить, тебе мало что известно про нас, китов, хотя читаешь ты много и существо вполне разумное.

– Но читать про китов мне покамест не приходилось. Знаю лишь, что вы самые большие из всех рыб, какие только существуют на свете, – ответил мальчик.

Кость затряслась от скрипящего хохота, а когда снова заговорила, по тону ее стало ясно: даже часть челюсти этого существа до сих пор полна гордыни.

– Ты во власти чудовищных заблуждений, мой юный друг. Мы вовсе не рыбы, хотя люди со свойственной им ограниченностью многие века нас таковыми и считали. Нам необходим воздух, кровь у нас теплая, красная, и мы не откладываем икру. Словом, киты решительно не рыбы. Но мы действительно самые большие создания как в море, так и на суше. Некоторые из нас, представь себе, достигают ста футов в длину. Один лишь наш хвост длиной от пятнадцати до двадцати футов. Самые крупные мои сородичи весят около пятисот тысяч фунтов. Вес жира, костей и мускулов одного такого кита равен весу тысячи вместе взятых коров. Нижняя челюсть некоего моего дальнего родственника превращена людьми в арку такой высоты, что под ней свободно проезжает всадник верхом на лошади. Из моих кузенов вытапливают обычно до восьмидесяти баррелей китового жира.

– Ну вы и громадины! – воскликнул Фредди, глаза у которого все сильней округлялись от изумления.

– Да уж, с этим не поспоришь. Мы уникальнейшая выдающаяся семья. Все ветви нашего рода по-своему знамениты. Самые крупные из нас – это полосатики, кашалоты и гладкие киты. Затем нарвалы, дельфины и морские свиньи. Последних, осмелюсь предположить, ты видел.

– Да, – подтвердил Фредди. – Но расскажите, пожалуйста, про самых крупных. А кстати, вы сами-то кто?

– Я был гладким китом из Гренландии. Кашалоты живут в теплых местах, а для нас жаркие воды сравнимы с морем огня. Мы не можем, подобно нашим кузенам, проходить через них. А они вот, счастливчики, знай себе путешествуют от Северного полюса до самой Ост-Индии. И получается это у них куда успешнее, чем у всяких ваших прославленных Пири и Франклинов[117], – высокомерно добавила скамейка.

– Я ни о чем таком прежде не знал. Хотелось бы еще выяснить, что вы едите и каким образом оказались здесь? – поинтересовался Фредди у кита, явно склонного считать себя и своих соплеменников высшими существами.

– Ну, у нашей ветви семьи никаких зубов нет. Поэтому мы питаемся организмами до того мелкими, что увидишь ты их только при помощи микроскопа. Сколько угодно изумляйся, но это чистая правда, мой дорогой. Наше нёбо – это пластины китового уса длиною от шести до восьми футов, расположенные таким образом, что создают как бы огромное сито. Ниже – язык. Он похож на подушку из белого атласа и содержит около пяти баррелей жира. Когда нам хочется есть, мы несемся сквозь воду и маленькие существа, которых полно в ней, попадают нам в рот. Воду потом мы выплевываем сквозь отверстия в голове, а мелкие организмы проглатываем. Горло-то у нас, при всей нашей величине, очень узкое. День за днем, год за годом мы бороздим океан, прыгаем, плаваем, закусываем, пускаем высокие фонтаны. От одних врагов убегаем, с другими храбро сражаемся, чтобы не пострадал наш молодняк.

– Разве у самых больших в мире созданий бывают враги? Я и не знал, – удивился сильнее прежнего Фредди.

– Тем не менее они у нас есть. Причем серьезные. Трое из них нападают сами. А еще одного используют против нас люди. Касатки, рыбы-мечи и лисьи акулы – вот главные наши противники. Окружит кита стая касаток, и он может прощаться с жизнью. Кусают, пока не замучают до смерти. Рыбы-мечи протыкают наши тела, нанося смертельные раны. А лисьи акулы хлещут гибельными ударами тяжелых, как молоты, хвостов. И наконец у людей есть убийственный для нас враг под названием гарпун. Им нас пронзают, ловят и разбирают на производство китового жира, свечей, сидений из китового уса, жестких вставок для корсетов, платьев и зонтиков, – презрительно сообщила челюсть.

– Про корсеты, платья и зонтики мне известно. Но свечи… Мне казалось, они восковые. Зачем их из вас-то делать? – озадачился мальчик.

– Вам, людям, виднее зачем, – проворчала скамейка. – Мне лишь известно, что из нас и из кашалотов люди вытапливают жир. У кашалотов имеется в голове емкость, полная розового вещества, которое похоже на сливки. Его вычерпывают, просверлив им сверлами череп. От шестнадцати до двадцати баррелей из каждого кашалота, чтобы изготовлять потом какую-то штуку под названием спермацетовые свечи. Мы, гладкие киты, не столь легкомысленны, как кашалоты, и у нас в головах подобной ерунды нет.

Челюсть расхохоталась надтреснутым ревом. Фредди сбросило со скамейки на траву, где он и остался, тоже смеясь, хотя смысла шутки своего собеседника не понял.

– Тысяча извинений, дитя. Снова не рассчитал силу. Видишь ли, я смеюсь очень редко. Тяжкий груз многих невзгод, доставшихся на мою долю, давит мне на сердце, и обычно я охвачен меланхолией, словно море в пасмурный день.

– Очень вам сочувствую. Но какие же именно вы пережили невзгоды? Расскажите, пожалуйста, – ласково попросил Фредди. – Мне так интересно вас слушать.

– К сожалению, нас, несмотря на огромность, очень легко убить, – мрачным тоном пояснила кость. – А кроме того, мы подвержены массе болезней. Слепоте, например. Хвосты наши от ран деформируются, нам становится трудно плавать. И несварение желудка часто нас мучает.

Фредди хихикнул. Ему всегда было смешно смотреть на кислые физиономии людей, которые жаловались на несварение.

– Не вижу повода для веселья, – похоже, обиделся на его реакцию собеседник. – Болезни желудка приносят нам большие страдания. От них мы ощущаем себя совершенно несчастными. Потому-то и называемся синими китами. Ведь синий – это цвет грусти.

– Возможно, все ваши неприятности с желудками происходят из-за того, что у вас нет зубов, как у одного моего знакомого старого джентльмена, – предположил Фредди.

– Нет, юный друг, причина в ином. Те наши сородичи, у которых есть зубы, тоже сильно страдают от несварения.

– А они тоже синие? – спросил мальчик.

– Нет, черно-белые. Но давай-ка я лучше продолжу историю собственных бед. Отца моего загарпунили на заре моей юности. Помню, как героически он сражался.

Обычно гладкие киты при появлении китобойного судна спешат прочь. Нет, не из трусости, упаси боже, а из благоразумия. Кашалоты же, наоборот, бросаются в атаку исключительно по причине свойственного им упрямства. Ну и в итоге очень быстро оказываются убиты. Наше поведение гораздо разумнее. Мы сражаемся, лишь когда нас вынуждают к тому обстоятельства. Вот и мой отец был вынужден. И погиб как герой.

Пять часов китобои преследовали его, прежде чем им удалось начать расправу над ним. С восьми утра и до четырех часов дня он тянул за собой несколько лодок и тысячу шестьсот саженей линей. Затем на еще одном лине родитель мой уже с пятнадцатью гарпунами в теле тащил больше часа сам их корабль. Он сжевал лодку. Выкинул несколько человек за борт и повредил китобойное судно, прежде чем людям удалось убить его. Он был отцом, которым можно гордиться.

Скамейка, похоже, сильно расчувствовалась, и Фредди молчал, почтительно ожидая продолжения рассказа.

– Кашалоты живут стаями. Мы же, гладкие киты, образуем семейные пары. У меня была очаровательная жена. О, славное время счастья, любви и согласия! Все рухнуло в один роковой для нас день. Жена играла с нашим ребенком – милым малышом двенадцати футов длиной и всего лишь в одну тонну весом, когда сын наш был загарпунен. Жена даже не попробовала бежать. Обняв дитя плавниками, она ушла вместе с ним глубоко под воду, насколько позволял линь, а затем вынырнула. Горе и ярость ее оказались столь велики, что она, презрев опасность, набросилась на лодку. А люди-то сына нашего загарпунили, лишь чтобы ее заманить. Победа осталась за ними, но она до последнего вздоха не выпускала нашего Спалтера из объятий. Увы! Увы!

Скамейка зашлась от стонов и скрипов, грозя развалиться и не закончить свою историю.

– Ой, пожалуйста, не надо думать о таких печальных событиях, – торопливо проговорил Фредди. – Давайте лучше о том, как вы попали сюда. Вас тоже загарпунили?

– Отнюдь. Я всю жизнь проявлял осторожность, сторонясь опасностей. Не в пример некоему моему родственнику, который однажды атаковал корабль. Он нанес по нему удар такой силы, что в борту образовалась огромная пробоина. Вода хлынула внутрь. Корабль потерпел крушение. Но родственнику моему недолго довелось торжествовать победу. В нем после боя с тем судном осталось два гарпуна. И вдобавок его ранили в голову. Через несколько месяцев моряки другого китобойного судна заметили это, и забияка стал для них легкой добычей.

Я, юный мой друг, забыл упомянуть, что у кашалотов прекрасные зубы цвета слоновой кости. И еще кашалоты вырабатывают амбру – очень приятно пахнущее вещество, которое у людей в большой цене. Я сообщаю тебе эти факты по той причине, что ты нами интересуешься, а ведь пополнять знания молодых пытливых умов, на мой взгляд, одна из самых достойных задач на свете.

– Вы очень добры, но не будете ли любезны побольше рассказать о себе? – снова попросил Фредди, заметив, что его собеседник постоянно уходит в сторону от изложения фактов собственной биографии.

– Ну, если ты настаиваешь, то изволь, хотя мне очень не хочется вспоминать о допущенных глупостях. Про кораллы тебе известно, я полагаю?

– Нет, – откликнулся мальчик, не понимая, к чему задан этот вопрос.

– Тогда я должен тебя просветить. В доме твоем, между прочим, тоже имеется кусочек коралла. Та белая каменистая штука на столе в гостиной он самый и есть. Ты, вероятно, заметил там множество дырочек. Это ходы для сотен маленьких существ. Их называют коралловыми червями. Они трудятся без устали, создавая все новые и новые ветви кораллов самых разнообразных форм и оттенков. Некоторые похожи на цветы. Другие напоминают звезды. Иные тонки, как иглы, но есть и округлые, толстые. Кораллы бывают желтыми, синими, красными. Людям кажется, что создатели их похожи на маленькие продолговатые мешочки с развязанной горловиной, из которой торчат во все стороны, как звездные лучи, тоненькие усики. Это истинные хозяева кораллов. Прочие же, кого в них можно заметить, лишь временные обитатели. Ну, наподобие постояльцев гостиниц. Но не они, а именно усики червяков-строителей окрашивают под водой кораллы в столь яркие и разнообразные цвета. Малиновый. Оранжевый. Фиолетовый. Вытащи коралл из воды или просто дотронься до него – и строители спрячутся в свои норки, а разноцветья как не бывало. В южных широтах, насколько я слышал, неутомимые червячки возвели целые рифы и острова. Попасть мне, однако, туда ни разу не довелось, и собственные мои впечатления ограничиваются лишь северными морями. Там свел я знакомство со славным семейством строителей, которые в те далекие времена только еще приступили к работе.

Это было очаровательное место глубоко в море, полное всевозможных прекрасных растений. Великолепные рыбы сновали туда-сюда. Чудесные ракушки устилали дно, сколько хватало глаз. Вид алых и желтых креветок ласкал взор. Длинные зеленые черви, скользя, торопились куда-то. Неспешно плавали фиолетовые морские ежи. И трудились над чем-то сосредоточенно коралловые полипы. Я осведомился у них, чем именно они заняты.

– Строим остров, – ответили они мне.

Я не смог удержаться от смеха. Сама мысль, что эти маленькие мягкие крошки на такое способны, представлялась мне совершенное бредовой.

– Ревите от хохота сколько угодно, но со временем, если вам доведется прожить достаточно долго, сами увидите. Наша семья построила тысячи островов и длинных рифов, с которыми даже море при всей своей мощи не может справиться.

Мне по-прежнему в это не верилось, и я расхохотался пуще прежнего.

– И впрямь очень трудно поверить, – согласился Фредди, разглядывая кусок коралла, который, сбегав домой, принес на скамейку.

– Немыслимо трудно, – проговорила китовая кость. – Я иногда приплывал туда проверять, как у них дела. Они усердно трудились. Ствол коралла медленно рос в вышину. Ведь эти червячки всегда стремятся прорваться к свету. Сперва ветки на стволе отсутствовали. Потом начали появляться. И вот возник уже маленький куст, который затем превратился в целое дерево с маленькими белыми комнатками, где то отдыхали, то продолжали работу полипы. Летучие рыбы гнездились в его ветвях, а на дне под их сенью возлежали морские коровы. Тем временем тысячи маленьких полипов неустанно трудились дальше. Я был порядком удивлен их успехами, но в то, что из этого вырастет целый остров, по-прежнему не верил и продолжал высмеивать их амбиции. Думаешь, они на меня сердились? Ничуть.

– Наберись терпения, наш гигантский друг, – только и слышал я от них.

У меня было множество собственных дел и задач, которые требовали моего присутствия в Гренландии, однако и там я не забывал о маленьких тружениках. И вот, когда я после длительного отсутствия вернулся к ним, моему удивлению не было границ. Дерево превратилось в огромный зонтик, поднимающийся над водой. Море уже успело нанести на него водоросли, и они прилипли к его поверхности. Морские птицы свили там гнезда, сухопутные доставили семена, а благодаря деревьям, которые выбрасывало море, коралловый зонтик обрел первых своих обитателей – ящериц, насекомых и мелких животных. То есть я видел перед собой настоящий остров.

– И что же вы после этого им сказали? – спросил Фредди.

– Я разозлился. Не мог признать собственной неправоты. Поэтому принялся им доказывать, что их остров ненастоящий, так как на нем нет людей.

Но слова мои снова совершенно их не проняли.

– Подождите еще немного, – спокойно отозвались коралловые полипы, все расширяя и расширяя свое сооружение.

Сотрясаясь от ярости, я уплыл и долго не возвращался. Чувства меня одолевали двойственные. С одной стороны, я желал их острову гибели, но с другой – мне было любопытно, что с ним происходит, и в результате я приплыл опять. Теперь там уже жили люди! Я обнаружил большое поселение рыбаков и явные признаки зарождающегося города.

Гнев мой при виде этого зрелища, вероятно, достиг бы предела, не обнаружь я во время своих странствий существ, настолько же меньше размером коралловых полипов, насколько мышь меньше слона. Назывались они диатомовыми водорослями. Я подслушал однажды, как два ученых мужа говорили, будто существа эти, обитающие и в соленой, и в пресной воде во всех частях света, представляют собой стекловидные тела, заполненные золотисто-желтым веществом, и из них образуются целые побережья. Один из городов Соединенных Штатов Америки целиком и полностью зиждется на основании, созданном этими крохами. Кроме того, они служат пищей для чуть более крупных живых организмов, которыми кормимся мы – самые огромные жители Земли.

Тот разговор ученых мне хорошо запомнился, и, когда коралловые полипы спросили меня, убедился ли я наконец, что созданный ими остров вполне настоящий, ответ мой был таков:

– Да вы же не построили ничего особенного. Есть диатомовые водоросли. Они еще меньше вас, а образуют опору для целых городов.

Я думал, мое сообщение умерит их гордыню, но они с чувством собственного превосходства ответили мне, что диатомовые водоросли не животные, а растения, и потому противопоставлять их им – просто вздор.

Я впал в совершенное бешенство. Не мог смириться с тем, что эти маленькие негодники обладают способностями, которых мы, гиганты и короли моря, лишены. Мне ведь было мало считаться самым огромным существом, а хотелось прослыть еще и самым искусным. Не понимал я, что каждому даны своя роль и своя задача, кои и нужно исполнять, стремясь совершенствоваться на отведенной тебе Всевышним ниве. До моего сознания это не доходило, и я, какое-то время промучившись, решил в конце концов тоже построить остров.

– Но каким образом вы бы смогли это сделать? – спросил Фредди.

– Я наметил свой план, и он казался мне очень мудрым. Главным для меня было одержать верх над коралловыми полипами, так что я ни о чем больше не думал и без оглядки на последствия приступил к работе. Складывать камни я не мог. Строить миллионы коралловых камер тем более. И я решил сам превратиться в остров. Глухой темной ночью я густо покрыл себе спину водорослями и, приплыв в гавань, неподвижно залег там на поверхности воды. Утром чайки заинтересовались, что это такое вдруг возникло, но, поклевав на мне водоросли, быстро разобрались в чем дело.

– Нас тебе не обмануть. Прекрасно видим, что ты замыслил, – напрямик объявили эти бывалые птицы.

Люди, однако, оказались не столь прозорливы. Первыми увидали меня рыбаки, весть о чуде с их помощью быстро разнеслась по побережью, и вскоре целые толпы возжаждали посмотреть на невесть откуда взявшийся остров.

Сперва на меня лишь глядели и изумлялись, а затем, вдоволь наизумлявшись, поплыли в лодках меня изучать. Множество ученых джентльменов прибыли на мою поверхность. Вооруженные микроскопами, молоточками и различными химическими реактивами, они брали с меня образцы поверхности, производили над ними научные опыты и разражались такими длинными речами о причинах моего появления, что от обилия мудреных слов я едва не лишался рассудка.

Они спорили, предполагали каждый свое, но ни один из них так и не докопался до истины, а слухи тем временем распространялась все дальше, и огромное количество людей стекалось, чтобы поглазеть на меня. Чайки шумно твердили об обмане, но люди не понимали их речь, и я продолжал наслаждаться своею славой.

Ночи позволяли мне вдоволь порезвиться и подкормиться, чтобы к рассвету, покрыв себя свежим слоем водорослей, снова застыть в виде острова. Но окончательно настоящим островом я считаться не мог, пока на мне кто-то не поселился, а этого-то, увы, и не происходило. Шутка моя в результате мне начала наскучивать. Обманывая людей, я сам оказался обманут. Надежды мои не оправдались. Меня все чаще стало посещать желание вернуться к естественной своей жизни – но тут ко мне наведался старый моряк. А был он не просто моряком, а китобоем, и хитрость мою ему легко удалось разгадать.

Мне бы насторожиться, когда он, ничего не сказав, покинул меня. Потому что, пока я продолжал себе нежиться на солнышке, китобой как следует подготовился, а потом гарпун его, просвистев в воздухе, глубоко вошел в мою спину.

Дикая боль пронзила меня, не оставив иных желаний, кроме жажды спасти свою жизнь. Я нырнул, но какое там! Был отлив, и миновать гавань на глубине мне не удалось. Сотня лодок начала теснить меня к берегу. На воде мы сильны и огромны, а вот на суше становимся совершенно беспомощны. Стоит ли удивляться, что люди весьма скоро отправили меня в мир иной.

Случилось это очень давно. Кости мои потом долго еще белели на берегу. Часть их разобрали желающие, а часть смыло море. Моя челюсть пошла на изготовление скамейки. Ныне она стара и изношена, но я не позволял ей рассыпаться, пока не смогу поведать кому-нибудь свою историю. Теперь ты узнал ее, мой юный друг. Запомни, прошу тебя: гордыня – первый шаг к гибели.

И, сказав это, скамейка со скрипом распалась на мелкие кусочки, которые нашли себе последнее пристанище в высокой зеленой траве.