Дэви жил вместе со старым Дэном в башне маяка. Большинство мальчиков здесь томилось бы от одиночества, но у Дэви были три друга, и общество их приносило ему столько же счастья, сколько света приносит летний погожий день. Первым другом стала для мальчика гигантская лампа, которую зажигали на закате, чтобы светила она всю ночь, указывая кораблям путь к гавани. Дэн, смотритель, воспринимал ее лишь как лампу, но Дэви она представлялась живым существом. Он любил ее преданно, заботливо за ней ухаживал, с удовольствием помогал Дэну чистить ее фитиль и всегда поднимался с ним вместе наверх, чтобы увидеть, как она загорается. И всегда, стоило ей засиять, думал: «Не важно, насколько темной или ненастной выдастся ночь. Добрая моя Звездочка будет гореть до утра, и суда не заблудятся в море».

Вторым другом Дэви стал пес Нэп породы ньюфаундленд, которого вынесло однажды на берег после кораблекрушения. С той поры он и поселился на острове. Крупный, с несколько грубоватыми манерами, друг этот обладал нежным любящим сердцем, и столько преданности выражалось в умных карих его глазах, что Дэви доверял ему безоговорочно. Пес ходил за мальчиком по пятам, спать устраивался у него в ногах и не раз спасал ему жизнь, когда тот спотыкался на камнях или оказывался застигнут врасплох приливом.

Третий великолепный друг был летучим. Дэви подобрал его на берегу со сломанным крылом, выхаживал, пока крыло не срослось, а затем отпустил, хотя и успел очень привязаться к этому представителю рода чаек, которого в шутку прозвал Гулливером. Но, получив свободу, Гулливер остался преданным мальчику. Наведывался к нему постоянно, рассказывал о множестве захватывающих своих приключений на суше и на море. Мыслимо ли затосковать, когда рядом с тобой почти все время такой интересный собеседник?

Старый Дэн приходился Дэвиду дядей. Седой, насупленный, немногословный, он добросовестно нес свою службу смотрителя и старался, как мог, заботиться о племяннике, у которого не было ни родителей, ни любой другой родни. Вот так и вышло, что маленький этот остров стал для Дэви целым миром, где проводил он время с тремя своими друзьями, да еще с волнами и ветрами.

На большую землю за три мили отсюда попадать ему приходилось редко, да он и не особенно туда рвался, чувствуя себя вполне счастливым дома. Столько всего и в море, и на берегу вызывало в нем жгучее любопытство! Он наблюдал, как раскрываются под водою морские анемоны – яркие и необычные, будто из сказок. Разглядывал забавные красные ракушки. Порой доставались ему кое-какие сокровища, которые море выбрасывало на берег после кораблекрушений. За жизнью крохотных крабиков, уродливых омаров и причудливых мечехвостов с жесткими, как ножи, хвостами Дэвид мог следить часами. Иногда недалеко от берега проплывали кит или акула, а черные тюлени выбирались погреться на теплых камнях. Мальчик собирал красивые морские водоросли, и каких только ему не попадалось – от маленьких красных пружинок до больших зубчатых полос, длиною больше самого Дэви. Волны с шумом бились о берег. Ветер то выл, то вздыхал над островом. Чайки кричали, то падая на воду, то взмывая в небо или устремляясь следом за кораблями, которые приходили сюда со всех концов света и вновь уходили.

С Нэпом и Гулливером бродил Дэви по своему королевству, неустанно дивясь его чудесам. Когда же разыгрывались жестокие штормы, он радовался теплу и сухости башни, откуда мог наблюдать за буйством моря и неба. Зимние бури порой налетали такие свирепые, что башня от них дрожала. В подобные ночи Дэви никак не удавалось заснуть, но страха он не испытывал. Ведь в ногах у него лежал Нэп. Неподалеку чувствовалось присутствие Дэна. А над головой, подбадривая всех, кто в море, прорезала чернь ночи огромная лампа.

Рядом с башней висел туманный колокол. Когда мутная мгла заволакивала свет маяка, его пружину заводили, чтобы моряки могли ориентироваться на громкий звон, который не стихал всю ночь. И вот однажды перед туманной ночью Дэн при проверке вдруг обнаружил, что механизм колокола неисправен. Самостоятельно починить его он не смог. В нем сломалась одна деталь, и Дэну потребовалось срочно отправиться за ней в город. Обычно старый смотритель плавал на большую землю лишь раз в неделю, и только днем. На острове-то его присутствие до темноты не требовалось, и Дэви спокойно проводил несколько часов один. Но сейчас время Дэну выбирать не приходилось.

– Поднимается сильный туман, – сказал он племяннику. – Колокол запустить ночью необходимо. А я его не налажу без поездки в город. До темноты, конечно, вернусь. Но пока уж побудь здесь как-нибудь без меня.

Лодка его отчалила. Плотная завеса тумана сомкнулась за ней, и Дэвид больше не видел дядю за белой мутью. На улице было сыро. Дэви ушел домой, где пару часов почитал, а затем уснул и проснулся, лишь когда Нэп начал тыкаться ему в руку холодным носом. Начинало темнеть. Дэвид, полагая, что дядя уже вернулся, побежал к причалу. Увы, ни Дэна, ни лодки. А туман сгустился сильнее прежнего.

Дэн никогда еще не уезжал так надолго. Дэви заволновался. На какое-то время его охватило смятение, но, посмотрев на часы, он несколько приободрился. Время-то лишь подходило к вечеру. Просто из-за тумана казалось темнее обычного.

– Дэн, вероятно, уже в пути, – сказал себе мальчик. – А чтобы он не заблудился, пойду-ка я зажгу маяк.

Так, решительно поднявшись наверх, он и сделал, и вскоре Большая Звезда засияла, словно стремясь пробиться каждым своим лучом сквозь муть тумана и помочь жаждущим пристать к надежному берегу.

Дэви поужинал. Дэна по-прежнему не было. Свет маяка в тумане уже едва виднелся. Самое время бы запустить колокол. Только он теперь мог уберечь корабли от опасных скал. Тревожные мысли не дали Дэви заснуть. Всю ночь он метался между башней и берегом, громко зовя Дэна и недоумевая, что с ним стряслось.

Дэн не появился и к восходу солнца. Дэви погасил лампу, тщательно подготовил фитиль к следующему вечеру и, спешно перекусив, отправился бродить по острову в поисках каких-нибудь следов дяди. Солнце рассеяло уже туман. Перед глазами мальчика простирались и голубой залив, и город вдали. Он видел на воде несколько рыбачьих лодок, но ни в одной из них не узнал их собственной. День разгорался, а дяди не было. Мальчику делалось все тяжелее на сердце. Ближе к вечеру прилетел к нему Гулливер. И когда поделился с ним Дэви своей тревогой, трое друзей стали держать совет.

– Даже если была бы у нас еще одна лодка, у меня не хватило бы сил догрести так далеко. Но как же тогда искать дядю? – растерянно проговорил мальчик.

– Я охотно доплыл бы до города, – откликнулся Нэп. – Но при таком сильном ветре и встречном течении это у меня не получится. Всю ночь напролет я старался выть погромче, чтобы Дэн услышал меня. Но он не услышал… – обеспокоенно склонил набок голову верный пес.

– Давай-ка я прямо сейчас отправлюсь в путь, – вызвался Гулливер. – Ведь я от всего сердца хочу тебе помочь. А когда долечу до города, то попробую разыскать там Дэна или хоть выяснить, что с ним произошло. И мигом вернусь назад.

И он стремительно взвился в небо, оставив Нэпа с хозяином ждать и надеяться.

Но по дороге Гулливер угодил в поток сильного ветра. Крыло его после перелома несколько утратило былую силу. Не сумев вовремя увернуться от лодки, он ударился о ее парус. Дыхание у Гулливера перехватило. Он упал в лодку и, прежде чем смог улететь, оказался пойман девочкой.

– Ой, какая хорошая птичка! – в восторге заверещала она. – Вы только посмотрите на ее черную шапочку, белую грудку, сизые крылья, красные лапки, клюв! И глаза у нее так красиво блестят! Мне давно хотелось свою собственную чайку, и она вполне мне подходит. По-моему, она не очень сильно ушиблась.

Гулливер отчаянно вырывался, клевался, кричал, но маленькая Дора, не ослабляя хватки, запихнула его в корзину с крышкой. Так он и доехал до берега, где несчастного ожидала новая тюрьма, а точнее, ловушка для лобстеров – деревянное решетчатое сооружение, напоминавшее клетку, сквозь прутья которой пленник, оставленный девочкой на лужайке, смотрел с тоской на залив и маяк вдали.

Знай Дора, по какому важному делу он летел, наверняка бы его отпустила и даже постаралась ему помочь. Но дар понимать язык птиц, зверей, растений и насекомых доступен лишь очень немногим людям. Дэви им обладал, а Дора нет, и потому все, что пытался объяснить Гулливер, казалось ей просто истошными криками. Когда же, поняв это, он опустил голову и начал обдумывать выход из положения, она решила, будто птичка уснула.

Целых длинных три дня и три ночи пришлось провести Гулливеру в плену. Страдания это ему приносило невыносимые. Дом был полон счастливых людей, но на сочувствие их рассчитывать не приходилось. Леди и джентльмены с видом знатоков обсуждали его внешность. Мальчики дразнили и пытались ткнуть пальцами. Девочки охали восхищенно и умоляли отдать им его перышки для украшения шляп, когда он умрет. Кошки рыскали вокруг клетки. Собаки досаждали лаем. А канарейка, висевшая высоко над ним и ощущавшая себя в совершеннейшей безопасности, осыпала Гулливера из своей красивой клетки-пагоды пронзительными дразнилками.

Вечером в доме звучала музыка. Сердце бедного узника сжималось. Он вспоминал о куда более дорогих для него звуках. О рокоте волн, ударяющихся о камни. О песнях ветра, под которые серебристыми лунными ночами танцуют на песке водяные феи. Это был его, Гулливера, настоящий мир. Три ужасных дня и три ночи ему пришлось с горечью вспоминать о воле, не слыша ни от кого ни единого доброго слова. А на четвертую ночь он заметил, что по лужайке к нему бесшумно, как тень, кто-то крадется. И вскоре послышался тихий голос:

– Бедная птичка. Тебе здесь плохо. Если останешься, то умрешь. Поэтому буду тебя сейчас выпускать. Маленькая мисси заругается очень, конечно. Пусть ругается. Моппет стерпит. Сейчас ты улетишь. Тебе уж давно невмочь. Погоди только, пока развяжу веревку на дверце.

– Но, дорогая великодушная Моппет, не пострадаешь ли ты потом? Стоит ли ради меня так рисковать? Я ведь лишь скажу тебе спасибо и улечу.

Говоря это, Гулливер пристально смотрел в склонившееся к нему лицо чернокожей девочки. Грустные ее глаза блестели от слез, но она улыбнулась, тряхнула кудрявой своей головой и ответила:

– Мне от тебя ничего не нужно. Просто хочу тебе дать свободу. Ты сейчас раб, а я сама была рабыней, пока не сбежала, и понимаю, как тебе плохо. Так теперь пусть и ты сбежишь. Я давно за тобой слежу. Помогла бы и раньше, но никак подобраться по-тихому не получалось.

– Значит, ты здесь живешь? Почему же я раньше ни разу не видел тебя вместе с другими детьми? – спросил Гулливер, следя, как ловкие пальцы девочки развязывают узлы на веревке.

– Да, живу, – подтвердила она. – В помощницах у кухарки. Но с детьми хозяйскими никогда не играю. Я им не нравлюсь. Потому ты меня с ними и не видел.

– Но почему? Почему ты им не нравишься? – удивился Гулливер.

– Я же черная, – откликнулась Моппет.

– Глупость какая! – удивился и возмутился Гулливер. – Разве цвет может иметь значение? Чайки серые. Тюлени черные. Крабы желтые. Но нам все равно, и все мы друзья. Видимо, это очень плохие и очень неумные люди. Неужели у тебя здесь совсем нет друзей?

– Я никому не нужна в целом мире. Меня младенцем оторвали от матери, а потом перепродавали от одних хозяев к другим, пока мне не удалось сбежать. Я теперь не рабыня. Только вот у других детей есть кому о них позаботиться, а Моппет совсем одна. – И из черных глаз девочки полились такие обильные слезы, что она даже не заметила, как справилась с последним узлом на веревке.

Гулливер, однако, мигом это оценил. Радостно крикнув, он вырвался на свободу, уселся на руку Моппет и с такой признательностью глянул в ее темнокожее личико, что оно впервые за долгое-долгое время просияло счастливой улыбкой.

– Отныне и навсегда я теперь твой друг, – прижав к ее черной щеке свою мягкую головку, тихо проговорил он. – Ты очень мне дорога. Пока я жив, я никогда не забуду того, что ты для меня сделала. Скажи, могу ли я чем-то отблагодарить тебя, пока не улетел?

Моппет сперва онемела от изумления. Ни от кого раньше она не слышала таких добрых слов. Участие Гулливера согрело ее давно жаждущее любви сердце. Она обнимала нового друга и плакала до тех пор, пока наконец не смогла выговорить:

– Ты уже отблагодарил меня своей добротой. О лучшем я и мечтать не могла. Просто, если получится, прилетай иногда со мной повидаться. Трудно жить, когда рядом нет ни единой родной души. Боюсь, долго я здесь не выдержу. Эх, вот бы превратиться в птицу да улететь. Или еще можно в устрицу. Она хоть и живет в грязи, но зато так, как ей самой вздумается.

– А поселилась бы ты лучше на острове с Дэви. Он добрый, счастливый и свободен как ветер. Тебе хорошо там будет. Неужели ты не можешь сбежать отсюда? – спросил Гулливер, желая устроить судьбу одинокой маленькой Моппет.

А затем он рассказал ей о пропавшем Дэне, и они вместе с Моппет решили, что сейчас Гулливеру нужно как можно скорее проверить, не вернулся ли дядя Дэна домой, а если, паче чаяния, не вернулся, то лететь обратно к ней, Моппет. Она в таком случае уж найдет кого-нибудь, кто поможет им в поисках. Главное, чтобы все кончилось благополучно. Ну а потом она с радостью переселится на этот прекрасный остров.

Вдохновленный и счастливый, Гулливер расправил было крылья, однако же взлететь не смог. Слишком ослаб за время своего плена. От отчаяния он почти ничего не ел, к тому же был лишен необходимого чайкам купания, так что силы его от столь нездорового образа жизни иссякли.

– Что же мне теперь делать? Что делать? – в отчаянии забегал он взад-вперед, хлопая ослабевшими крыльями.

– Тише, птичка. Я о тебе позабочусь. Здесь есть хорошая тихая бухточка. Ты поживешь там, пока тебе не станет лучше. Купайся вволю, отдыхай и пробуй, достаточно ли у тебя окрепли крылья для полета. А Моппет будет приходить к тебе и кормить.

Сказав это, девочка взяла Гулливера на руки и двинулась под покровом ночи по холму вниз, к уединенному месту, куда не заглядывал никто, кроме ветров, чаек и самой Моппет, когда на сердце у бедняжки становилось совсем уж невыносимо от оскорблений и побоев. Здесь она его и выпустила, пожелав ласково спокойной ночи, и вернулась в свою клетушку на чердаке с ощущением, будто стала богатой, как королева, а может, даже побогаче иной королевы. Потому что добрый поступок принес ей самый ценный дар на свете – верного друга.

На другой день разразилась лютая буря. Ветер дул ураганный. Дождь лил вовсю. Море с ревом обрушивалось на побережье. Здоровому Гулливеру такое ненастье было бы нипочем, но сейчас разгулявшаяся стихия навевала на него тоску и тревогу. Куда там плавать и набираться сил к перелету! Даже тихая эта бухточка кипела от волн. И Гулливер целый день провел, забившись в расщелину между скалами, где одолевали его грустные мысли о Дэвиде и о Моппет. К ночи буря еще усилилась. Гулливера весьма ощутимо мучил голод. Среди камышей для него не нашлось никакой еды, кроме сущей мелочи. Надеяться оставалось только на Моппет, но отважится ли она идти сюда сквозь ненастье, только чтобы накормить его? Гулливер, спрятав голову под крыло, попытался заснуть, но сон никак не шел.

Что с Дэви? Столько дней он один на пустынном острове! С ума, наверное, там от неизвестности сходит. Здоров ли он? Зажигает ли вечерами лампу? Если нет, то корабли в опасности. И куда исчез Дэн? О, если бы получилось найти его живым, тогда все снова бы стало в порядке…

Не успел Гулливер об этом подумать, как среди бури и тьмы раздался голос:

– Ты здесь, дружок?

Моппет! Она вскарабкалась к нему по скалам с корзиной, полной остатков еды, которые ей удалось за день набрать для него.

– Бедная птичка. Голодный. Вот. Ешь скорее. Порадуй себя. Как твое здоровье? – приговаривала она, опорожняя корзину.

– Лучше, но не настолько, чтобы добраться в такой шторм до Дэви. Я ужасно о нем беспокоюсь, – откликнулся Гулливер, принимаясь за ужин.

Внезапно он замер, прислушиваясь. Сквозь шум дождя, ветер и плеск воды уши его уловили слабое:

– Помогите! Помогите!

– Кто это? – подивилась Моппет.

– Это Дэн! Какое счастье! Мы нашли его!

И Гулливер так стремительно кинулся вниз со скалы навстречу тихому голосу, что с головой ушел под воду. Но какое значение подобные мелочи имели для чайки? Силы Гулливера удесятерились. Теперь он напоминал маленький пароходик, все двигатели которого работали на «полный вперед».

Внизу, под скалой, и впрямь обнаружился Дэн. Израненный и несчастный, он лежал, не в силах пошевелиться, да и говорил с трудом, морщась от боли. Гулливер позвал девочку. Миг – и она оказалась рядом. Еда, оставшаяся в корзине, и пресная дождевая вода из расщелины неподалеку чуть утолили голод и жажду бедолаги, а рану на его голове Моппет ловко перевязала своим фартуком.

Немного придя в себя, Дэн рассказал, как среди густого тумана лодка его столкнулась с кораблем. Как, выброшенный на берег, очутился он в этой одинокой бухте, где долго и тщетно взывал о помощи, а потом наконец лишился чувств. Как поднявшийся шторм вернул его к жизни, когда он почти готов был с ней распрощаться, а голос Моппет дал ему знать, что помощь близка.

Ох, какая же всех захлестнула радость! Моппет танцевала. Гулливер кричал, оглушительно хлопая крыльями. Дэн, несмотря на боль, улыбался и повторял: «Дэви, Дэви», мечтая скорее увидеть племянника. Речь Гулливера была старику непонятна, но из Моппет получился прекрасный переводчик.

– Как там мальчишка? – слушая девочку, беспокоился Дэн. – Не полез бы на глубину без присмотра. А главное, маяк-то горит?

Он попробовал приподняться, но тут же со стоном рухнул на землю. И тогда Гулливер, взмыв к самой высокой скале, вгляделся сквозь шторм и мрак в даль. Звезда горела. Те, кто в море, могли по-прежнему видеть ее.

– Хвала небесам, – слабым голосом проговорил Дэн. – Раз лампа горит, значит с Дэви все в порядке. Только как я теперь до него доберусь?

– Будьте спокойны, Моппет уж об этом позаботится. Люди из дома придут сюда со мной, когда я скажу им, кто вы и где лежите.

И она, убежав, очень быстро вернулась с подмогой. Дэна перенесли в большой дом и немедленно окружили заботой, а Моппет ни словом не упрекнули за то, что она, против правил, пошла так поздно к морю.

Пропаже Гулливера и вовсе никто не придал значения. Перевернутую ветром клетку нашли поутру на берегу. То, что она оказалась пуста, все восприняли равнодушно. Доре уже надоело возиться с птицей.

Буря унялась. День выдался тихий и солнечный. Набравшийся сил Гулливер заторопился к башне маяка, где давно с нетерпением ожидал вестей Дэви. Лицо мальчика от тревоги сделалось совсем бледным, а на его сердце лежала тяжесть от беспокойства, длившегося целых три дня и три ночи. Но верный Нэп и Звездочка поддерживали в нем мужество.

Гулливер опустился прямо ему на грудь и сразу же начал рассказывать о своих приключениях. Дэви, слушая его, то смеялся, то плакал. Нэп стоял рядом, виляя хвостом и поглядывая сочувственно то на Гулливера, то на мальчика. Так провели они целый час, а затем к берегу подошла лодка.

В ней был молодой смотритель маяка, которому поручалась забота о Звездочке, пока Дэн не выздоровеет. Юноша остался на острове, а лодка доставила Дэви на большую землю к дяде.

И тут мы подходим к самой лучшей части этой истории, истинный герой которой так и остался неведом всем, кроме его ближайших друзей. Да и откуда людям было знать, что все счастливые события произошли благодаря Гулливеру? А ведь именно он, Гулливер, нашел Дэна, и без него, Гулливера, никогда бы не улыбнулась удача одинокой чернокожей девочке. Пока Дэн болел, Моппет ухаживала за старым смотрителем, как нежная дочка, а когда он поправился, действительно стала ему дочерью. Цвет ее кожи был Дэну безразличен, а вот избавить от одиночества девочку, наделенную благороднейшим и белейшим сердцем, рвался он всей душой. И привязался старик к Моппет куда сильнее, чем если бы оказалась она кем-то вроде хорошенькой беспечной Доры.

Наконец настал день, когда вся наша компания собралась на острове. Дэн, Дэви, Моппет, Гулливер, Нэп и крепкий молодой смотритель Бен, присланный Дэну в помощь.

Солнце садилось, окрашивая в розовый цвет и лодку с нашими странниками, подходящую к берегу, и их лица, и воду, и белоснежную грудку Гулливера, и парус, надутый ветром. Гулливер, сидя на мачте, напевал под нос веселую песенку. Дэн держал румпель. Дэви устроился у ног дяди. Моппет стояла на коленях, перевесившись через нос лодки. Кудри ее развевались под ветром, лицо сияло от счастья. Ни дать ни взять резная фигурка на носу старинного корабля, и корабль этот причаливал к острову, который отныне должен был стать Моппет домом.

Дэн свернул парус. Лодка, дрейфуя по волнам, пошла к берегу. И тут необычайно ярко, приветствуя путников, вспыхнула на маяке Звездочка.