Мужчина лежал в большом амбаре на густом слое свежего сена. Под крышей весело щебетали ласточки. Он с завистью к ним приглядывался, сам не испытывая ни веселья, ни счастья, хотя был богат и наделен чудесным даром сочинять прекрасные песни, которые немедленно становились популярными. Но ему дела не стало до этого с той поры, как умерли у него жена и ребенок. Жизнь теперь представлялась этому человеку бессмысленной и безотрадной. Оставшись один, он замкнулся в себе, мрачность его отпугивала даже близких друзей, а песни теперь у него получались такие грустные, что надрывали сердца каждому, кто пытался их петь.

Солнечные лучи золотили амбар, сладкий запах струился от разогретого сена. Деловитые ласточки продолжали болтать. И тут мужчина с досадою произнес:

– Хотелось бы мне стать одной из вас, счастливые птички. Живете себе без печалей и боли. Заботы ваши пустячны. Летом вы нежитесь здесь, а ближе к зиме улетаете на юг, чтобы нежиться там, в тепле и покое.

– Эй, соседи! Слышали, что про нас говорит вон то ленивое существо внизу? – обратилась из своего гнезда ласточка к нескольким подругам, которые сидели на балке поблизости.

– Прекрасно слышали, миссис Ским. И совершенно согласны с вами, что он мало о нас знает, – отозвалась одна из соседок, и громкий щебет ее очень напоминал смех. – Да нам приходится работать куда больше и тяжелее, чем ему в самый его напряженный день. Хотелось бы мне у него спросить, пробовал ли он хоть раз построить самостоятельно дом? Или скольким своим соседям помог? Что вообще замечает он в этом мире? И стал ли кто-то счастливее оттого, что он в нем живет?

– Живем без печали! Заботы пустячны! – передразнила мужчину третья ласточка. – Как же, как же! Вот взялся бы да прокормил и выучил мое потомство! Нет, наши родительские тревоги ему неизвестны. – И, высказавшись таким образом, заботливая мать поспешила добывать пропитание для птенцов, которые сидели в гнезде с широко разинутыми клювами.

– И про наши печали бы помолчал, – тихим голосом подхватила еще одна ласточка. – Сомневаюсь, что он по-прежнему стал бы завидовать мне, увидав, как рухнуло мое гнездо и дети в нем все погибли, как был злодейски застрелен любимый мой муж, а милая дорогая моя старушка-мама скончалась от переутомления, когда возвращались мы весной сюда с юга.

– Ах, дорогая Дарт, ему поучиться бы у тебя стойкости и терпению, с которыми переносишь ты все трагедии своей жизни и при этом так нежно заботишься о наших малютках. Друзья всегда могут на тебя положиться. Ты никогда не отказываешь им в помощи. И ты по-прежнему верна памяти своего любимого покойного мужа и ожидаешь минуты, когда вы снова встретитесь с ним в краю, что прекраснее юга.

Сказав это, Ским высунулась из гнезда, чтобы поцеловать Дарт под одобрительный щебет остальных. Дарт в Чирпик-тауне была всеобщей любимицей.

– Вот уж совсем не завидую этому человеку, – заявила синица по имени Болтушка Уинг. – Человеческие мужчины и женщины воображают себя высшими на земле существами, однако, по моему глубокому убеждению, они куда хуже нас. Приглядитесь к нему. У него столько возможностей приносить добро, а он самым постыдным образом растрачивает свою жизнь, предаваясь предосудительной хандре.

– Ах, не суди слишком строго, Уинг. Его ведь постигло такое страшное горе. Трудно оставаться веселым, когда сердце объято холодом опустевшего дома, – вступилась Дарт за мужчину, с едва слышным вздохом глянув на уголок, где некогда находилось ее гнездо.

– Не буду, моя дорогая, не буду, но я все равно киплю от негодования. Ведь вокруг столько страданий, столько бедствующих, которым бы человек этот мог помочь, если бы подумал о ком-нибудь, кроме себя. Мне кажется, он бы и сам тогда стал немного счастливее и прекратил попусту слоняться повсюду с кислым видом.

– Я совершенно с тобой согласна! По-моему, он был бы признателен тому, кто сумел бы указать ему путь к утешению. Как же мне хочется помочь этому бедняге. С удовольствием занялась бы этим, коли бы он меня понимал. Я полна сочувствия к нему. – И добросердечная вдова Дарт пронеслась мимо мужчины с таким дружественным щебетом, что он даже немного приободрился. Дар поэта и композитора ведь и в горе его не оставил, и скрытый смысл звуков открывался ему по-прежнему.

– Я сейчас безвылазно привязана к дому и совершенно не знаю, что происходит, за исключением тех новостей, которыми со мной делится мистер Ским. Поэтому теперь я прямо-таки наслаждаюсь вашей беседой. Ваши суждения по поводу этого человека мне весьма интересны. Не поделитесь ли вы со мной соображениями, каким образом он мог бы стать лучше? – усаживаясь с сосредоточенным видом на яйца, поинтересовалась миссис Ским.

– Что ж, моя дорогая, я тебе отвечу. Я ведь много чего повидала и потому охотно делюсь своим жизненным опытом, – с апломбом начала миссис Уинг, крайне гордившаяся собственными мнениями по любому вопросу и обожавшая поговорить. – Ежедневно пролетая над городом, я вижу нищету и разное прочее неблагополучие. И часто жажду помочь, хотя и нет у меня на то сил. Но этот-то человек с его богатством мог бы принести страждущим больше добра, чем я даже способна вообразить. Было бы только желание. Люди называют его поэтом. Пусть так, но это еще не повод, чтобы бродить с мрачным видом, вздыхая и ноя так, будто в мире нет никаких дел, кроме сочинения песен. Мы вот с вами не только поем, но еще и работаем, потому что, благодарение Богу, достаточно мудры, чтобы осознать необходимость того и другого.

– Верно! – дружным хором поддержали ее остальные птицы, которых заметно прибавилось. Несколько ласточек, пролетавших мимо, услышав интересный разговор, тоже сели полюбопытствовать.

– И вот еще что я вам скажу, – внушительно произнесла миссис Уинг. – Окажись я на месте этого человека, я обязательно постаралась бы принести окружающим как можно больше пользы. И уж конечно, не оставила бы без внимания тот факт, что бедный маленький Уилл с каждым днем все сильнее хромает. У мамы нет средств на его лечение, а этот мужчина, потратив совсем незначительную для него сумму, помог бы мальчишке выздороветь. Таков, по-моему, его долг. Старый папаша Уинтер живет впроголодь в жалкой своей лачуге, а человеку этому не приходит на ум позаботиться о славном старике. Взял бы его к себе домой и скрасил бедолаге короткое время, которое осталось ему еще на земле. И тогда хорошенькая девушка Нелли перестала бы надрываться от непосильной работы, содержа отца. Она слишком горда, никогда не попросит о помощи, но этот мужчина смог бы своей поддержкой вернуть ей веселый нрав и легкость на сердце. Или тот одинокий юноша, что ютится на чердаке… Он терпеливо и настойчиво учится самостоятельно, мечтая об умных книгах и хорошем наставнике. Разве трудно было бы богачу с его огромной библиотекой оказать помощь пытливому молодому человеку и книгами, и добрым советом? Он скорбит о потерянном ребенке. Так пускай бы позаботился о сиротке Нэл, которая, всеми отвергнутая, попала в богадельню. Удочерив ее, он, возможно, вновь обрел бы радость жизни. Да и вообще – почему бы ему не наполнить свой дом и пустое сердце другими жаждущими поддержки людьми? Ведь тогда дни наверняка перестанут ему казаться тоскливыми и бессмысленными.

– О небо! Как хорошо ты все это выразила, дорогая Уинг! До чего ясный взгляд на мир! Вот бы люди смогли понять тебя! Очень бы им подобные рассуждения пошли на пользу, – сказала миссис Ским, а муж ее, одобрительно кивнув, спрыгнул с балки и вылетел наружу.

– Я знаю, что человек бы этот очень утешился, если бы так поступил. Я и сама на скромном своем личном опыте познала, сколь целительны подобные деяния для удрученного сердца… – начала было мягким своим голоском мадам Дарт, но миссис Уинг не дала ей продолжить, с благочестивым видом проговорив:

– Однажды я, привлеченная звуками музыки, влетела в церковь, уселась на орган и начала петь вместе с прихожанами, хотя мелодия и была мне незнакома. Напротив меня висели две большие таблички с золотыми буквами. Мой друг, просвещенный ворон, слегка научил меня чтению, и на одной из табличек мне удалось разобрать слова: «Возлюби ближнего своего…» А потом поглядела я на людей внизу и, подивившись, задумалась: «Как могут они, неделю за неделей видя здесь эти слова, почти не придавать значения их смыслу?» Бог свидетель, я не считаю себя идеальной птицей. О нет, не считаю. И на моей душе тоже лежит груз грехов. Но все же я осмелюсь сказать, что ближних я люблю, хотя и отношусь к существам, которых люди называют «низшими». – И миссис Уинг сердито встопорщила перья, показывая, до какой степени возмущает ее человеческая заносчивость.

– Внимание твое к ближним известно и несомненно, – искренне подтвердили Дарт и Ским, потому что болтушка, при всем своем самомнении и склонности к сплетням, и впрямь была добродетельной ласточкой.

– Спасибо, – величественно кивнула та. – И поскольку факт это общепризнанный, я с высоты своего авторитета очень хотела бы поделиться с лежащим внизу мужчиной некоторыми только что высказанными соображениями…

– И вы преуспели, мадам! Я вас понял! Никогда не забыть мне ваших слов! Спасибо, дорогие соседи. Доброй вам ночи, – сказал мужчина, выходя из амбара с улыбкой, впервые за долгое время озарившей его лицо.

– Благословенное небо! Сдается мне, он действительно понял все, о чем мы с вами сейчас говорили, – прощебетала ошеломленно миссис Уинг, едва не свалившись с балки.

– Определенно понял. И я рада, что мои собственные слова прозвучали не столь категорично, – негромко рассмеялась над смятением соседки миссис Ским.

– Ох, дернуло же меня наговорить ему столько! – запаниковала миссис Уинг.

– Ну, прямоту ты выказала даже для тебя редкостную. Вынуждена признать, что некоторые из твоих высказываний были донельзя резкими, но, думаю, ничего плохого не произойдет. Вряд ли его разгневает критика со стороны существ, таких для него незначительных, – успокаивающе проговорила миссис Дарт.

– Не знаю, не знаю, – возразила миссис Уинг, впавшая от тревоги в дурное расположение духа. – Если кошка, как гласит пословица, может смотреть на короля, то и мнение мудрой птички человеку, вполне вероятно, окажется небезразлично. Теперь он в ярости способен уничтожить мое гнездо и даже лишить меня жизни… но я все равно уверена, что выполнила свой долг, и потому стойко приму грядущую погибель. Да послужит она в назидание этому ленивому и неблагодарному человеку! – с бравадой провозгласила Уинг, однако глянула из-за балки вниз опасливо и, лишь убедившись, что мужчина действительно удалился и не расслышал ее новой отповеди, отважилась попытаться выяснить, как он дальше поступит.

Несколько следующих дней жители Чирик-тауна провели в большом волнении. Новость о происшествии перепархивала от гнезда к гнезду, и птицы с ужасом гадали, когда и какая последует месть человека за дерзкие замечания Уинг в его адрес. Она, разумеется, ощущала себя сквернее всех, с содроганием ожидая уничтожения и себя самой, и своего семейства. На нее посыпался град упреков и обвинений. Муж читал ей нотации. Молодые птицы, пролетая мимо нее, с возмущением щебетали: «Болтушка! Болтушка!» Даже лучшие друзья начали относиться к ней куда холоднее прежнего, а сама она сделалась вдруг удивительно кроткой и молчаливой. Клюв ее редко теперь открывался для чего-нибудь, кроме еды.

Птицы начали круглосуточно выставлять часовых. Денно и нощно дежурила на коньке крыши пара ласточек, чтобы вовремя предупредить о приближении опасности.

Довольно скоро к Уинг наведалась ласточка-трубач.

– Я полна сочувствия к тебе, дорогая, – начала она, едва опустившись на балку амбара. – Тяжело же тебе сейчас приходится. Итак, я спешу уведомить тебя об угрозе.

– О небо! Ну, говори, на что я обречена? – предчувствуя самое худшее и прикрывая дрожащими крыльями своих малюток, выкрикнула миссис Уинг.

– Наберись стойкости, дорогая. Она потребуется тебе, чтобы вкусить плоды опрометчивого твоего поведения, – с удовольствием проговорила миссис Суитибек, которую давно уже раздражали кичливость болтушки и ее высокомерное отношение к ласточкам-трубачам. – Я, как прекрасно тебе известно, живу в большом доме и имею полное представление о том, что там делается. В кабинете сейчас огня не разводят, но хозяин все равно часто сидит возле холодного очага, и мне сквозь трубу слышно каждое его слово. Прошлым вечером, когда мои малыши уснули, а муж улетел, я спустилась вниз, к подставке для дров. Мои визиты туда достаточно часты, если камин не топится. Он полон дубовых веток, сквозь которые я могу, никем не замеченная, заглядывать в комнату. И мне сразу бросилось в глаза, что мужчина этот на сей раз выглядит куда веселее обычного. А потом он очень решительно произнес: «Разыщу абсолютно всех и стану держать их здесь! Куда лучше так, чем снести это место, как я раньше намеревался. Эх, ласточки! Знать бы им… Но погодите. Уж я докажу вам, что ничего не забываю».

Птицы при этих словах оглушительно раскричались от ужаса. Миссис Уинг так и вовсе лишилась чувств. А мадам Суитибек, крайне довольная произведенным эффектом, улетела, напоследок надменно бросив:

– Мне так жаль миссис Уинг, что я даже прощаю ей оскорбительные намеки на мое родство с трубочистами. Не стоит, полагаю, ожидать проявления хороших манер от тех, кто лепит гнезда из грязи и очень далек от жизни приличного общества. Впрочем, если я узнаю еще что-нибудь интересное, то непременно дам вам всем знать.

Она исчезла, а едва очнувшаяся миссис Уинг наверняка бы снова упала в обморок, не пощекочи ее соседки вовремя перышком и не начни так усердно обмахивать, что потоком воздуха ее чуть не сдуло с гнезда.

– Что же нам теперь делать? – вскричала она.

– Ждать. Только это и остается. Миссис Суитибек, по-моему, сильно сгущает краски. Но даже если она права, у нас все равно нет возможности спастись бегством. Дети наши слишком малы и еще не летают. Так будем же уповать на лучшее, а если случится худшее, умрем с чувством выполненного долга, – сказала миссис Дарт.

Иного выхода никто предложить не смог, и птицы смирились со своей участью. Во второй половине того же дня их посетил доктор Бенкс (тоже ласточка, только песчаная), живший в подземной деревне возле большого песчаного берега.

– Этот мужчина нынче отправился в богадельню и забрал оттуда маленькую сиротку по имени Нэл, – с ободряющим видом начал рассказывать доктор. – Могу засвидетельствовать, что он отнес ее к матери Уилла, которую попросил временно о ней позаботиться. И она согласилась, причем с большим удовольствием. Ведь мужчина хорошо ей заплатил, и теперь у нее есть деньги, чтобы вылечить Уиллу ногу. Благослови его Небо, мадам. Превосходное, на мой взгляд, соглашение. Но что это с вами? Пульс учащен. Не начинается ли у вас лихорадка?

Встревожился доктор не попусту. Миссис Уинг вдруг резко подпрыгнула, разразилась пронзительным щебетаньем, захлопала крыльями и, обведя взглядом присутствующих, торжествующе изрекла:

– Ну и кто оказался прав? Кто сумел принести добро? Не я ли, которую вы называли опрометчивой сплетницей, вынуждая терпеливо сносить ваши огульные обвинения и нотации? Теперь убедились? Мужчина понял мои слова, ему открылся заложенный в них здравый смысл. Человек прислушался ко мне. Вот увидите, близок тот день, когда он выразит нам свою благодарность каким-нибудь добрым делом. И поддержка, которую он окажет полудюжине обездоленных, – это целиком и полностью моя заслуга.

Тут ей пришлось умолкнуть, чтобы перевести дух. Соседи тоже молчали, переглядываясь и размышляя, признать ли собственную неправоту или охладить пыл миссис Уинг.

Затем поднялся ужасающий шум. Так и не определившись со своей позицией, птицы разлетелись по гнездам. На другой день, однако, правота Уинг стала неоспоримой. Шмель, майор Бамбл, прилетел, жужжа, сообщить, что лачуга старого папаши Уинтера пуста, а сам он замечен на согретом солнцем крыльце большого дома.

Ласточки, получив доказательство, что им не грозит никакая опасность, устроили торжество. Миссис Уинг стала его главной героиней. Благодарности и похвалы изливались на нее щедрым потоком. Были прославлены ее мужество, доброта и стойкость, и множество раз повторялось, что своим поступком она сделала честь всему Чирик-тауну. Это очень ее воодушевило, хотя пережитый страх тоже пошел ей на пользу. Апломба в ней заметно поубавилось, да и держаться она стала гораздо скромнее, что, впрочем, не помешало ей при первой же новой встрече ловко осадить мадам Суитбек. Кроме того, она взяла за правило пролетать мимо особенно осуждавших ее в тревожное время соседей с нарочито обиженным видом и неустанно твердить мужу: «Ну, может, снова хочешь прочесть мне нотацию?» Кончилось дело тем, что мистер Уинг предпочел проводить время на самой дальней от их гнезда балке. Иначе, по его словам, из-за гомона детей ему никак не удавалось сосредоточиться.

Этим летом одно замечательное событие следовало за другим, радуя, как ни одним летом прежде, и птиц, и людей. Казалось, будто в городе поселился добрый дух, который принялся щедро одарять разных горемык счастьем. Невидимая рука разбросала частички его и по полу амбара, для обитателей которого всегда теперь у порога имелась еда. Прошелся дух также и по всему большому поместью, где покою птиц, насекомых и цветов отныне не угрожали собаки, ружья или мальчишки.

Ни тяжкое бремя забот, ни нехватка денег, ни прочие горести бедственного существования не отравляли больше жизнь обитателям лачуг близ большого дома. В них теперь вошел яркий свет, ибо хозяина поместья оставила мрачность и изо всех сил старался сделать счастливыми всех окружающих. Песни его вновь стали радостными. Едва он их создавал, как они уходили в мир, принося ему славу и новых друзей. Их пели все – и представители знати, и простые люди.

Он по-прежнему свято чтил память обожаемых жены и ребенка, но скорбь уже не угнетала его. Потому что веселые маргаритки на их могиле обещали ему встречу с ними в прекрасной стране, где нет ни смертей, ни разлук. А пока еще разлука длилась, он превращал свою жизнь на земле в веселую песню. Это по силам каждому из нас, было бы лишь желание. И сеять повсюду добро тоже в наших силах. Вот человек и занимался тем и другим. Занимался неустанно и бескорыстно, подобно тому как небо одаряет землю солнечным светом и орошает ее росой. Многие стали его любимцами и друзьями, но больше всего привязался он к ласточкам.

Каждый день приходил он к ним, принося зерно и хлебные крошки. Слушал их болтовню, разделял горести их и радости. Водить дружбу с ними ему никогда не наскучивало, и он навсегда запомнил, кому обязан вернувшимся интересом к жизни.

Когда по осени покраснели на кленах листья и ветры стали холодными, обитатели Чирик-тауна начали готовиться к перелету в южные земли. Ласточки и так задержались здесь дольше обычного, оттягивая расставание с тем, кто стал им замечательным другом. Но поля уже опустели, мороз по утрам ощутимо пощипывал, да и молодняку не терпелось увидеть мир. Словом, настала пора отправляться в путь. Перед отлетом большая птичья стая задержалась на прощание возле большого дома. Иные из птиц взмывали вверх и вновь опускались поближе к земле. Другие прыгали взад-вперед по пожухшей траве на лужайке. Кто-то сидел, щебеча, на верхушках труб и на откосах подоконников.

Ским, Дарт и Уинг сновали повсюду и везде находили чему порадоваться. В уютной комнате, возле жарко пылающего камина, блаженствовали, предаваясь воспоминаниям о молодых годах, папаша Уинтер и отец Нелли.

В кабинете, обложившись вожделенными книгами, сидел жадный до наук юноша. Обретя верного друга, он ощущал себя чуть ли не королем, ибо отныне ему были доступны любые знания.

Мама Уилла, ставшая здешней экономкой, сновала по большому дому, подобно заботливой наседке, спешащей насытить многочисленный выводок, и видно было, что труд этот доставляет ей удовольствие.

Видели ласточки и Нелли. Избавленная от тяжелых забот, она еще больше похорошела. Пальцы ее мелькали сейчас над шитьем, и размышляла она, судя по мечтательному выражению лица, о чем-то очень приятном. Быть может, о собственном будущем, на которое получила право с тех пор, как судьба отца оказалась устроена.

Но самая приятная сцена предстала трем ласточкам в гостиной, где находился хозяин. На руках он держал лопочущую о чем-то крошку Нэл. Рядом пританцовывал, опираясь на костыли, Уилл. Он теперь жил здесь, а не в жалкой каморке, где ему приходилось день-деньской лежать в кровати. Ногу ему уже почти вылечили. На костыли опираться осталось недолго. Мужчина расхаживал с Нэл по комнате. Она гулькала звонко, как ручеек, и, когда получалось у нее выговорить слово «папа», его захлестывала волна счастья. К нему словно бы вернулась его собственная дочь.

– Ах, до чего же мило! – воскликнула миссис Дарт, радуясь, что смогла принести такое утешение своему герою.

– Прямо сердце ликует! – подхватила миссис Ским, которая ничего не ценила так в жизни, как семейное счастье.

– Не хочу хвастаться, однако летней своей работой я вполне удовлетворена и вдобавок снискала себе здесь прекрасную репутацию, – спархивая с подоконника, торжествующе проговорила миссис Уинг.

Мужчина, заметив птичью троицу, заторопился последний раз покормить своих любимиц. Ему ведь было ясно, что они вот-вот улетят. Ласточки с благодарностью приняли угощение, а когда, прощебетав «спасибо», они взмыли в небо, друг их запел им вслед прощальную песню: