Она не была намеренно непослушной, эта легкомысленная Поппи. На опрометчивые поступки ее толкало исключительно любопытство. Ей вечно хотелось все увидеть, во всем принять участие, везде оказаться, и так как она ничего не боялась, то вечно попадала в разные неприятности и переделки.

Первый раз отличилась она, когда ей еще даже четырех лет не исполнилось. Мама подарила ей зеленые туфельки с блестящими пуговицами. Поппи они показались немыслимо великолепными, и потому она захотела покрасоваться в них на прогулке. Но мама была занята, а Поппи выходить одной на улицу дальше сада не разрешали. Она похвасталась туфельками перед слугами, котом и голубями, а затем все же открыла калитку на улицу. Никак не могла удержаться от того, чтобы не показать прохожим, какая красота у нее теперь на ножках. Гордясь подарком и не помня ни о каких запретах, Поппи решительно двинулась прочь от дома. А тут еще Китти Аллан, соседская девочка, играла на улице в мяч. Поппи, тщеславная, как павлин, промаршировала мимо нее, не думая ни о чем, кроме блеска пуговиц на своих туфельках, и ничего не слыша, кроме мелодичного их поскрипыванья.

Китти бы остановить беглянку, но характер у соседской девочки был вздорный, и она лишь крикнула своему брату Джону:

– Видал, как некоторые нос дерут? Только с чего, не пойму. Мои красные туфли все равно лучше. А зеленых мне и даром не надо. Согласен?

И они оба расхохотались. Оскорбленная Поппи, тряхнув головой, задрала еще выше свой носик, но он у нее был слишком маленький, так что настоящего презрения выразить не получилось, и она миновала их без единого слова, с таким видом, как если бы шла по какому-то очень важному делу, когда недосуг прислушиваться к чужим разговорам.

За углом она остановилась, пережидая, пока Китти и Джон уйдут. Она не хотела снова встречаться с ними, иначе Джон мог сказать ей что-нибудь обидное. А за углом в это время возник шарманщик с обезьянкой. Поппи тут же начала слушать музыку и разглядывать грустную обезьянку. А так как они на месте не задерживались, то девочка последовала за ними, совершенно забыв про дом, маму, новые туфли и Китти с Джоном.

Она шла за ними довольно долго, а когда повернула назад, то ошиблась улицей и оказалась в парке. Там росли одуванчики, а Поппи они очень нравились, и она набрала их целую охапку. И еще много чем себя порадовала. Ведь служанка Бетси никогда ей здесь не разрешала ни на берегу пруда повозиться, ни с горки покататься, ни куличики из грязи слепить. Вот всем этим она теперь и занялась вместе с какими-то незнакомыми детьми, играя, с кем ей хотелось и как хотелось, пока не почувствовала себя голодной. Время-то незаметно прошло, и пора уже было обедать. Только лишь в три часа она, спохватившись, что, вероятно, надо бы уже и домой возвращаться, отважно пустилась на поиски обратной дороги. Но бедная Поппи заблудилась и направилась совсем не туда. Она устала, страдала от жары, хотела к маме и удивлялась, почему все идет да идет, а милый ее коричневый дом с белой садовой калиткой никак не показывается. По пути Поппи развлекалась разглядываньем витрин и время от времени присаживалась отдохнуть на ступеньках чужих крылец. Встретив девочку с приятным лицом, она попросила объяснить ей дорогу, но названия улицы, где живет, не знала, а на вопрос, как зовут отца, ответила, что его зовут папа. Добрая девочка, не в силах ничем помочь, угостила Поппи булочкой и удалилась.

Булочка оказалась вкусной. Поппи быстренько ее съела и снова задумалась, как ей теперь быть. Храбрость ее испарилась. Улицы, по которым она то поднималась невесть куда вверх, то спускалась вниз, приводили ее в совсем незнакомые места. Наступил вечер, и не было у бедняжки никакой надежды попасть снова домой к маме, которая накормит ее и уложит в уютную кроватку.

Сев в тихом месте на чьи-то ступеньки, Поппи так сильно расплакалась, что ее маленький носовой платочек насквозь промок. Люди, шедшие мимо, не обращали на нее внимания, и она чувствовала себя всеми покинутой – до тех пор, пока к ней не подошел большой черный пес. Ему, кажется, сразу стала ясна вся серьезность ситуации. Обнюхав сочувственно лицо Поппи и облизав ей руки, он уселся рядом, и добродушный взгляд его карих глаз совершенно ее утешил.

Девочка погладила его по большой голове и рассказала о своих невзгодах, а затем положила головку на его мягкую спину и, усталая, погрузилась в глубокий сон. Разбудил ее громкий звон колокольчика. Было уже совсем темно, но рядом с крыльцом, на котором она устроилась, горел фонарь, освещая стоявшего под ним и звонившего в колокольчик мужчину. Поппи встрепенулась и задумалась, не найдется ли здесь у кого-нибудь для нее ужина. Мужчина спрятал колокольчик в карман, извлек оттуда листок и принялся громко зачитывать вот такое объявление:

– «Пропала маленькая девочка четырех лет. Волосы вьющиеся, каштановые. Глаза голубые. Одета в белое платье и зеленые туфли. Называет себя Поппи…»

Дальше ему читать не пришлось. Тоненький голосок из тьмы прервал его удивленным возгласом:

– Так ведь это же я!

Мужчина и еще несколько прохожих повернулись к ней. Высокий человек, убрав объявление, подхватил Поппи на руки.

– Я доставлю тебя домой.

– А это далеко? – с облегченным всхлипом полюбопытствовала она.

– Да, милая, – подтвердил мужчина. – А потому, прежде чем пускаться в путь, я накормлю тебя и свою маленькую дочку ужином. Мой-то дом тут рядышком. Перекусишь, а потом и с мамой увидишься.

Усталая, обрадованная и голодная Поппи молча с ним согласилась. Мужчина отвел ее в небольшой уютный домик. Жена мужчины подала ей на новенькой жестяной тарелке с какой-то надписью по краю хлеб, густо намазанный патокой. Тарелка Поппи понравилась, угощение тоже, а дочка хозяина и хозяйки не сводила с маленькой гостьи глаз, таких же синих, как чашки, в которые обеим девочкам налили молоко.

Пока Поппи ела, хозяин отправил весточку ее отцу, сообщив, что ребенок нашелся.

Когда появились запыхавшиеся от быстрой ходьбы и радости родители, их драгоценная дочка сидела, весело болтая, за столом. Лицо ее было измазано патокой, руки очень грязны, платье изорвано, а новенькие туфельки безнадежно ободраны, скособочены, залеплены грязью и покрыты пылью. Пуговки на них потускнели, а от зеленого цвета осталось только воспоминание. Но тем вечером ни папу, ни маму это не волновало. Маленькую беглянку, расцеловав, отвели домой и уложили в кроватку с такими нежностями, словно она, до полусмерти напугавшая своих родителей, не сделала ничего плохого.

На другой день, однако, наказание ее все же настигло. Пришлось Поппи пережить грустные времена. Проснувшись, она моментально увидела испорченные свои туфельки, которые смотрели на нее с полки камина. Но это было еще не все. В комнате появился папа с длинной веревкой. Обмотав ею дочку вокруг пояса, он крепко привязал концы веревки к подлокотнику дивана.

– Мне очень жаль, что я вынужден посадить тебя на привязь, как непослушную собачонку, но ведь иначе ты все забудешь и снова захочешь сбежать. А мама вчера и так чуть не заболела от беспокойства.

И папа ушел, даже не поцеловав ее на прощание. У Поппи от огорчения совершенно пропал аппетит. Завтрак ее остыл нетронутым. Потом она чуть успокоилась и решила поиграть, но тут же поняла, что веревка никуда ее не пускает. Услышав поблизости знакомые шаги, Поппи рванулась было навстречу маме, но веревка отбросила ее назад. Когда к ней поднялась кузина Фанни, Поппи, стыдясь своей привязи, залезла под диван и там затихла. Продержали ее в таком положении до самого вечера. Наконец пленница обрела свободу. Мама усадила ее к себе на колени. Она с покаянным рыданием прижалась к ней и проговорила сквозь слезы:

– Ой, мамочка, мне очень-очень жалко, что я убежала. Прости меня, я никогда так больше не сделаю.

И этого она действительно больше не делала. Зато, когда неделю спустя ее отвезли пожить за городом, сделала много всякого другого.

Как-то она отправилась со своей сестрой Нелли посмотреть на работу пахаря. Зрелище было для Поппи совершенно новым, причем особенно интересным показалось ей то, что высокий мужчина за плугом, распахивая землю, время от времени доставал из кармана какую-то коричневую плитку и откусывал от нее по кусочку.

– Что это у вас? – полюбопытствовала Поппи.

– Табачок, – ответил мужчина.

– Он вкусный? – задала новый вопрос Поппи.

– Вкуснее не бывает, – подтвердил мужчина.

– А мне можно немножко попробовать? – спросила Поппи.

– Да тебя ж с него наизнанку вывернет, – хохотнул пахарь.

– Но вам-то вкусно. Я все-таки тоже хочу откусить. Дайте, пожалуйста, – не смутясь предостережением, настаивала она.

Ну, пахарь и отломил ей кусочек. Сай, любимый ее приятель, тут же сказал, что если она его съест, то умрет. Такого она стерпеть не могла и, конечно, угощение пахаря немедленно съела. Табак показался ей совершенно невкусным. Зато Сай теперь будет знать, что она не испугалась.

– А слабо тебе еще съесть? – снова подначил он.

– А вот и не слабо.

И глупенькая Поппи попросила у пахаря второй кусочек, просто чтобы доказать свою смелость.

– Видишь? Я съела и не умерла, и мне хорошо. Вот! – принялась она прыгать с обычной своей резвостью.

Пахарь опасливо покачал головой. Лицо Нелли стало встревоженным. А Сай то и дело интересовался:

– Тебя еще не выворачивает?

Какое-то время Поппи чувствовала себя вполне нормально. Затем щеки ее побледнели, бегать вдруг расхотелось, ноги и руки сделались ледяными, а в глазах потемнело. Она шла все медленнее и медленнее.

– Скажи, а теперь тебя выворачивает? – в очередной раз осведомился Сай.

Поппи хотела ответить, что, конечно же, нет, но ей сделалось до того плохо, что она, крепко уцепившись за Нелли, смогла лишь вяло качнуть головой.

– Кажись, тебе б лучше сейчас прилечь, – с несколько обеспокоенным видом посоветовал пахарь.

– Я не хочу испачкать свое новое платье, – с усилием пролепетала Поппи, пытаясь углядеть хоть клочок травы, на который могла бы опуститься.

Сесть, однако, кроме распаханной земли, здесь было некуда, и Поппи отважно продолжала идти… но вот ноги у нее подкосились, а лицо побелело до такой степени, что Нелли от страха ударилась в слезы.

Поппи, забыв о новом розовом платье, упала прямо в грязную колею, с минуту в ней полежала, а затем тихим пугающим голосом произнесла:

– Беги скорее домой, Сай, и скажи моей маме, что я умираю.

Тот, охваченный ужасом, унесся прочь.

– О мэм! – задыхаясь, прокричал он маме девочки. – Ваша Поппи табаком объелась. Лежит теперь в поле, и ей ужас до чего плохо. Вот она и просит вас поспешить, потому как скоро умрет.

– О небо! Опять! – заметалась привыкшая к злоключениям дочери женщина.

Поехать за Поппи оказалось не на чем. Папа ее убыл на экипаже в город. Маме пришлось схватить тачку и быстро направиться с ней вызволять любознательного своего ребенка из очередной беды.

Добравшись до места, мама Поппи не стала тратить времени на слова, за исключением краткой нотации пахарю. Глупая дочь была уложена в тачку, и вся компания поспешила домой.

Впереди вышагивал мрачный, как пономарь, Сай. За ним следовала мама Поппи, везущая неподвижную и безмолвную дочь, а за ними – Нелли, которая заливалась слезами так, словно сердце ее было навсегда разбито. Пахарь провожал их насмешливым взглядом, бормоча себе под нос:

– Невиноватый я. Кто ж знал, что девчонка ваша такая дурында. Не положено табак вовнутрь-то принимать…

Поппи ночь напролет выворачивало, но наутро она почувствовала себя вполне бодро и была готова к новым подвигам и новым экспериментам. Вскоре ей вздумалось попрыгать на чердачной лестнице, откуда она ухнула вниз, лишь чудом не сломав себе шею. Затем она натерла себе глаза красным перцем. Нужно же было проверить, правда ли их, как говорил Сай, станет от этого щипать. Вопящую от боли и на время ослепшую, ее привели домой, но едва глаза были спасены, как она полезла в загон для свиней за поросенком. Там ей посчастливилось свалиться в навоз и перемазаться с ног до головы. Потом она соскользнула с крутого берега в ручей, едва не утонув. Разбила окно и собственную голову, крутя на веревке небольшой утюг. Уронила младенца в ящик с углем. Зарыла в землю прекрасную куклу, совершенно ее испортив. Сильно поранила палец в попытке колоть дрова. Сломала зуб, кувыркаясь на стоге сена. Таков далеко не полный список деяний нашей героини, одно из которых едва не положило конец ее земному существованию. Поппи хотелось ходить босиком, как мальчики и девочки в деревне, но мама была решительно против. Дочку это расстроило.

– Сай ведь ходит. Ему не вредно. Значит, и со мной ничего не случится, – принялась умолять она.

– Ни слова больше. Не желаю видеть тебя расхаживающей босиком! – ответила мама.

– И не увидишь, – буркнула едва слышно Поппи. – Похожу босиком в амбаре.

И она принялась наслаждаться там игрой в деревенскую девочку, несмотря на предостережения Нелли – весьма осторожной юной леди, никогда ни в какие передряги не попадавшей, но зато получавшей удовольствие от передряг Поппи и с истинно сестринским сочувствием оплакивавшей ее невзгоды.

– Сейчас я стану медведем и напрыгну на тебя, когда ты пойдешь мимо, – объявила Поппи, которой наскучило играть в паровоз или, точнее, в старую веялку, паровоз изображавшую.

С этими словами она забралась на балку, а Нелли – с меркой для зерна на голове вместо шапки и с палкой вместо ружья – стала изображать охотника, который подстерегает медведя, а попутно, пока тот еще на нее не бросился, «стреляет» по ласточкам, бочкам и курятнику. Медведь, впрочем, долго себя ждать не заставил. С громким ревом низринулся он с высоты на охотницу, однако ущерба ей не нанес, зато сам исторг панический вопль:

– Ой, я на вилы прыгнула! Они теперь у меня в ноге! Вытащи их скорее! Вытащи!

Бедная ножка Поппи! В ней зияло несколько фиолетовых дыр, из которых обильно струилась кровь. Поппи лишилась чувств. Нелли закричала. Мама, окруженная толпой соседей, вбежала в сарай. Поднялась страшная суматоха. Поппи пришла в себя, лишь когда ее перенесли в дом на диван. Верная Нелли принялась вовсю развлекать и утешать ее.

– А что сказал про меня маме в другой комнате доктор? – поинтересовалась раненая, чувствуя себя очень гордой из-за устроенной ею паники.

Нелли шмыгнула горестно носом, но ничего не ответила. Зато Сай начал бодро рассказывать:

– Доктор сказал, есть опасность возникновения столбняка.

– А это плохо? – обеспокоилась Поппи.

– Куда уж хуже, – весело подтвердил Сай. – Вот рот у тебя закроется, а раскрыть его ты больше не сможешь.

– Навсегда закроется? – с тревогой ощупала челюсть Поппи.

– Да, говорят, обычно навсегда, – сообщил Сай. – Сначала рот заклинит, потом припадки пойдут. А в конце и вовсе помрешь. Думаешь, зря твоя мать так плакала, а Нелли тебя все время целует?

Саю было, конечно, жаль подругу, но в то же время ему нравились все эти треволнения, да к тому же он не сомневался, что уж от столбняка-то Поппи точно не умрет, раз выживала после разных других своих ужасных приключений.

Поппи на какое-то время погрузилась в напряженное молчание, сосредоточенно двигая челюстями для проверки, не заклинило ли их еще, а затем проговорила с видом мученицы:

– Нелли, я дарю тебе свое колечко. Оно мне больше не понадобится. А ты, Сай, можешь взять мою миленькую лошадку. Правда, хвост свой она потеряла и теперь к ней приделан хвост от ягненка, но он годится ей не хуже бывшего собственного. Я хочу, прежде чем умру, раздать все свои вещи. И, Нелли, принеси-ка мне, пожалуйста, ножницы.

– Зачем? – зашмыгала та носом сильнее прежнего.

– Отрежу для мамы волосы. Она захочет оставить их на память обо мне. А еще я вообще люблю стричь.

Нелли принесла ножницы, и Поппи отрезала все пряди, до которых только смогла дотянуться. Когда же с этим было покончено, она продолжила раздавать указания по поводу своего имущества.

– Папе я завещаю все свои рисунки и свои стихи. Малышке отдайте куклу и крякающую уточку. Билли, если ему захочется, сможет получить мою коллекцию блестящих пуговиц, а Хетти достанутся моя любовь и желтая гипсовая собака.

Мама, которая вошла к ним со слезами тревоги на глазах, услышав распоряжения Поппи и увидев неумело обстриженную ее голову, не смогла сдержать смех.

– Сомневаюсь, что я потеряю милую свою девочку, – сказала она. – Поэтому давайте-ка тему с наследством на сегодня закроем. Поппи, лежи спокойно, и Нелли будет за тобой ухаживать.

– А припарка – это плохо, мама? Я знаю, их перед смертью делают. Умирать очень больно? – тихо осведомилась Поппи.

– Хорошие люди обычно легко уходят из жизни, моя дорогая, – целуя ее, ответила мама.

– Тогда я буду очень хорошей, – обняла Поппи маму. – И мне все равно, что у меня случится столбняк.

И ох какой же хорошей она была всю следующую неделю! Можно сказать, ангельски хорошей. Кроткой, нежной, щедрой, послушной до неузнаваемости. Всех любила. Прощала подружек, если они дурно с ней поступали. Позволяла Нелли брать любые свои сокровища. И изо всех сил надеялась, что малышка запомнит ее именно такой – хорошей и доброй.

Прыгая с костылем по дому, Поппи ощущала себя объектом всеобщего пристального внимания. Даже самые старые старики присылали кого-нибудь справиться о ее здоровье. Во взглядах детей улавливала она благоговение и почтение, и ей было ясно: все это неспроста. Скоро начнутся припадки. Вот ведь и Сай постоянно у нее спрашивает, не заклинивает ли ей рот.

Припадки, однако, не начинались, нога заживала, челюсти двигались так же резво, как прежде. Поняв, что не умерла, Поппи осталась даже немного разочарована, хотя та неделя ей, несомненно, пошла на пользу и запомнилась навсегда. Потому что никогда больше не испытывала она такой готовности к гибели, пускай и стояла много раз на ее краю.

– Берни готовит желе. Пошли к ней доскребывать миску, – позвала как-то Поппи сестру.

Мамы дома не было. А Берни не отличалась таким же терпением, да вдобавок находилась в тот день не в лучшем расположении духа. Поэтому, когда девочки, придя на кухню с ложками в руках, потребовали остатков лакомства, кухарка сердито велела им уходить.

– Но мы же хотим только доскрести миску, Берни. Мама всегда это нам позволяет, когда мы помогаем ей готовить желе, – попыталась объяснить обычное в таких случаях положение дел Поппи.

– Да. И даже накладывает нам полную маленькую мисочку желе! – подхватила Нелли.

– Вот пусть ваша мама и возится с вашей мисочкой, а у меня на это времени нету. И помощь мне от вас не нужна. Убирайтесь отсюда!

– По-моему, эта Берни – самая злая женщина на свете. Экая же подлость – одной доедать все остатки! Правда ведь, Нелли? – Поппи постаралась сказать это как можно громче, чтобы услышала захлопнувшая за ними дверь кухарка. – Ну и ладно. Я знаю, чем ей отомстить, – добавила она грозным шепотом, когда они, лелея обиду, уселись на ступеньке лестницы. – Берни ведь поставит свое дурацкое желе в большую кладовку, а потом запрет ее и уляжется спать. И тогда мы заберемся по сливе к окну и пролезем внутрь.

– Думаешь, нам можно будет его попробовать? – робко спросила Нелли, опасаясь делать такое без спроса, но мечтая о запретном плоде.

– Мне точно можно. И я съем сколько захочу. Это мамино желе. Она всегда его нам дает. А старая злыдня Берни мне не нравится, – ответила Поппи и, чтобы утихомирить кипящий от возмущения дух, скатилась вниз по перилам лестницы.

Сказано – сделано. Стоило Берни после обеда уйти к себе в комнату, как обе негодницы пробрались через окно к вожделенному лакомству, схватили себе по горшочку и, усевшись на пол кладовой, начали пировать, зачерпывая желе прямо пальцами.

Берни, однако, не спала и, услыхав внизу шум, спустилась проверить, какое очередное безобразие учинили девочки. Сдавленное хихиканье доносилось из кладовки, а значит, желе угрожала опасность. Попытка отомкнуть дверь ключом оказалась тщетной. Поппи заперла ее изнутри на засов, так что сестры, чувствуя себя в безопасности и бросая кухарке вызов, поедали желе уже без всякой утайки.

Ах, наша недальновидная Поппи! Она совсем забыла про Сая, а вот Берни, вовремя о нем вспомнив, распорядилась, чтобы он пролез в окно и открыл ей дверь. Сердце Сая в тот момент было изрядно ожесточено, ибо юные леди не удосужились пригласить его на пир. И потому, снедаемый жгучей обидой, он, не обращая внимания на угрозы Поппи и мольбы Нелли, сдал девочек врагу.

– Это все Поппи придумала. И горшочек тоже она разбила. А я так даже почти ничего и не съела, – поторопилась оправдаться Нелли. – О Берни, пожалуйста, не делайте ей больно! – воскликнула она, когда кухарка схватила Поппи за плечи и хорошенько тряхнула.

– Идите умойтесь, мисс Нелли. А этой непослушной девчонкой я уж сама займусь! – И Берни поволокла визжащую и упирающуюся Поппи в маленькую библиотеку, где шалунья была (о, даже страшно сказать!) высечена и заперта.

Мама никогда ее не секла, и униженная Поппи впала в страшную ярость. Жаждая мести, она огляделась. На столе стояла стеклянная лампа. Поппи резко ее опрокинула. Лампа со звоном разбилась.

– Так вам и надо! – прокричала сквозь запертую дверь Поппи. – Теперь вам, Берни, придется за нее заплатить! И мама очень расстроится. А я сейчас вообще все в этой комнате переломаю!

Но Берни уже ушла. И никого больше рядом не было. Тогда Поппи, пиная дверь, содрала с нее краску. Громко обозвала Берни свиньей. Заявила, что Сай – мерзавец похлеще того негодяя, который задушил в Тауэре маленьких принцев. (Эта трагическая история произвела на Поппи такое впечатление, что она часто разыгрывала ее с Нелли и куклами.)

Побушевав, Поппи немного передохнула, и ей захотелось чем-то себя развлечь. Ворвань вылилась из разбитой лампы на стол. Заметив, что он от этого заблестел, девочка взяла носовой платок и принялась, подражая служанкам, полировать всю остальную мебель.

– Замечательно вышло! Мама увидит, какая я аккуратная, обрадуется и не станет сердиться, – с гордостью обозрела Поппи результаты своих усилий.

Ворванью оказались перемазаны каждый стол и каждый стул, рама каждой картины, каждая подставка для книг и все бюсты, статуэтки и безделушки, украшавшие библиотеку. Жира, однако, оставалось еще достаточно, и Поппи начала втирать его себе в волосы, добиваясь от них сияния. О, какой же теперь исходил от них запах! Словно от молодого кита… а может, и того хуже. Но запахи Поппи особенно не волновали. Противно ей сделалось только после того, как ворвань попала в рот. Прополоскать его было нечем. И вымыть грязные руки – тоже. И еще и фартук у Поппи насквозь пропитался жиром. Мама уже вернулась домой, но не пришла ее выпустить. Так что у Поппи не было иного выхода, кроме капитуляции.

Освоив (причем, как ей казалось, довольно неплохо) письмо, она с некоторых пор взяла за обыкновение, набедокурив, просить прощения в покаянных записках. Мама всегда отвечала на них по-доброму и очень мило. Эти ответы утихомиривали самые сильные проявления девочкина буйства куда лучше любого наказания. Даже став взрослой, Поппи все равно хранила их в заветном конвертике.

Ручка, чернила и бумага в библиотеке нашлись, и Поппи старательно вывела:

дорогая Мама!

Жалко што я Взяла жиле берни.

И я сломала Лампу. И жыр плохо пахнит.

я думаю што умру если буду сдесь дольше. Я ЛюБлю тибя. Твоя кто пробуит сТаТь хорошей Поппи.

Дописав, она спустила на веревочке листок вниз и принялась мотать им перед окном, пока он не привлек внимание Нелли. Послание всех рассмешило. Помимо весьма своеобразной орфографии, оно оказалось усеяно жирными пятнами и потеками от высохших слез. Потому что, старательно выписывая слова «Я ЛюБлю тибя. Твоя кто пробуит сТаТь хорошей Поппи», узница расплакалась.

Мама, тут же поднявшись к дочке, простила ее, но распорядилась тщательно-претщательно вымыть. Тут уж Берни расстаралась! Она и за волосы Поппи дергала, и лицо намылила так, что пена щипала ей глаза, и ругала ее почем зря. Поппи, однако, удалось перенести мучительную процедуру с невиданной для нее кротостью. Им с Нелли потом еще долго не разрешали есть желе, а Сай обзывал Поппи китовой башкой до тех пор, пока дразнилка его всем окончательно не надоела. Словом, искупление вышло долгим. Даже злая Берни осталась удовлетворена.

К восьми годам Поппи стала совсем уж своенравной. Подчинялась она теперь только маме. Поэтому, когда та заболела, строптивицу отправили пожить к дедушке. Это был старый величественный джентльмен, к которому все относились с большим почтением. Все, кроме Поппи, которая, ни в малейшей степени перед ним не робея, то и дело ошарашивала его множеством нескромных вопросов:

– Дедушка, почему у тебя на макушке совсем нет волос?

Зачем ты так жутко храпишь, когда засыпаешь днем в кресле?

Почему, когда ты ходишь, у тебя ноги как-то не так выворачиваются?

Многим почтенным старым джентльменам подобные вопросы совсем бы не понравились. Но дедушка Поппи был самым добродушным из всех почтенных старых джентльменов и потому только посмеивался. Особенно когда внучка заводила речь о его ногах, потому что они были предметом его особой гордости. Он неизменно украшал их длинными черными шелковыми чулками, при каждом удобном случае вспоминая, как некий художник, плененный столь совершенной формой его нижних конечностей, изобразил оные на своем портрете Джорджа Вашингтона. (Да-да, так оно и было. Любой желающий может убедиться в этом, посмотрев на вышеупомянутую картину в Бостонской галерее.)

Два первых дня Поппи вела себя у дедушки вполне прилично, но потом в его доме ей сделалось скучно. Она тосковала по Нелли. И с мамой хотелось скорее увидеться. И побегать по улицам. Какое-то время ее развлекали книжки с картинками, старый кот, сшивание разноцветных шелковых лоскутов и подрубка носовых платков. Но, в отличие от примерной Розамунды[116], Поппи не могла надолго посвящать себя подобным занятиям и тем более аккуратно убирать после работы швейные принадлежности. Она жаждала носиться по дому с громкими криками, съезжать по перилам, буйствовать. И, ощущая, что мочи у нее больше нет оставаться спокойной, поднималась в большую комнату наверху, где наконец давала волю своей энергии.

Больше всего ей нравилось вывешиваться там как можно дальше из окна, которое выходило на улицу, и наблюдать за прохожими. Трюк был опасный. Падение с такой высоты наверняка бы ее убило. Но именно в чувстве риска и заключалось для Поппи все развлечение. Раз от разу она свешивалась все сильней и сильней, дойдя до того, что руки ее доставали до выступа на стене под окном, а лицо от прилива крови краснело, как мак.

За очередным таким упражнением ее и застиг пожилой полковник в отставке, живший неподалеку и как раз возвращавшийся к обеду домой.

– Что это там болтается в окне у полковника? – озадачился он, имея в виду дедушку Поппи, который тоже был отставным полковником.

Водрузив на нос очки, джентльмен разглядел, что в вышине болтается какая-то девочка.

– Господи спаси! Этот ребенок сейчас упадет! – встревожился старый джентльмен. – Эй ты! А ну отойди от окна! – проорал он, размахивая изо всех сил шляпой, чтобы привлечь ее внимание.

– Зачем? – вися вниз головой, спросила у него Поппи.

– Затем, что вывалишься и шею себе сломаешь! – вне себя от страха, громче прежнего возопил старик.

– О нет! Ничего подобного! – И Поппи, польщенная его вниманием, вывесилась наружу еще больше.

– Прекрати! Прекрати! Не то прямо сейчас доложу полковнику! – пригрозил джентльмен.

– А мне все равно! – откликнулась с вызовом Поппи, которая знала, что дедушки сейчас дома нет.

– Ну погоди, циркачка! Уж я с тобой разберусь! – И джентльмен заторопился к соседскому крыльцу и начал так оголтело звонить в дверной колокольчик, словно извещал о пожаре.

Ему открыла пожилая служанка Эмили – единственная, кто в тот момент, кроме девочки, находился внутри. Выслушав полковника, она пошла урезонивать безобразницу, но та поспешила заранее урезониться самостоятельно и с самым невинным видом склонилась над куклой. Служанка ее отругала, и Поппи дала слово никогда больше из окна не вывешиваться, если она разрешит ей и дальше играть в этой комнате.

Занятая готовкой обеда, Эмили сообщила джентльмену, что все в порядке, и с облегчением вернулась к своим делам, а Поппи тем временем обратилась к кукле с такими словами:

– Разве они не злюки? Но ничего. Раз мне самой нельзя больше висеть, то это сделаешь ты, моя милая. Тебе-то сердитый старик не станет приказывать отойти от окна.

И Поппи, захваченная новой идеей, привязала к шее страдалицы-куклы веревку. Причем, дорогой мой читатель, жизненный путь этой куклы и без того был отмечен множеством испытаний, вплоть до отрезания головы, которую ей уже несколько раз пришивали снова. Ей довелось побывать утопленницей. Ее поджигали. Хоронили и после откапывали. Рвали на части, пачкали, колотили. Пройдя сквозь огонь и воду, она приобрела весьма жалкий вид, что не мешало Поппи по-прежнему любить ее.

Двух футов ростом и некогда подлинная красавица, она ныне совсем облысела, да и лицу ее тоже не поздоровилось, однако же мамочка привязывалась к ней все сильнее.

И вот теперь несчастную ожидало новое приключение. Лишившись своего платьица, она, вертясь и подпрыгивая, полетела вниз. Вывесить ее наружу Поппи показалось предпочтительнее из другого окна, выходившего на дом, что стоял через улицу. Там жило много детей, которым подобное представление должно было, по мнению устроительницы, очень понравиться.

Оно им и понравилось, как, впрочем, и многим другим людям. Дом-то этот был пансионом, и его обитатели как раз собрались там к обеду. Зрелище вышло впечатляющим. Кульбиты куклы, к восторгу Поппи, сопровождались хохотом зрителей.

Вдруг Поппи увидела дедушку. Заложив одну руку за спину и держа в другой златоглавую трость, он, выворачивая картинно свои знаменитые ноги в черных шелковых чулках, самым величественным образом шествовал к дому. Поппи поторопилась затащить куклу в комнату, а сама скрылась под подоконником, чтобы дедушка ее ненароком не заметил. У зрителей ее действия вызвали новый взрыв хохота. Достойный джентльмен, не понимая причины веселья, озадаченно огляделся и вошел в дом. Кукла, едва это произошло, вновь вылетела из окна, танцуя в воздухе куда неистовее, чем прежде. Раздавшиеся одобрительные возгласы привлекли дедушкино внимание, и старик вновь показался на крыльце.

На улице было пусто, но зато у окон пансиона собралось много людей. Они глядели на его дом и смеялись, и полковник решительно не понимал, что такого смешного углядели зеваки в этом весьма респектабельном особняке.

Происходящее полковнику совершенно не понравилось. Надев шляпу, он пошел выяснять, в чем дело. Посмотрел на небо, на землю, пристально обозрел пространство улицы. Ничто здесь не могло вызвать ни хохота, ни даже улыбки. (Да оно и понятно, ведь кукла и Поппи снова спрятались.) Заинтригованный и растерянный, полковник вернулся в дом и, опустившись в кресло, стал ожидать, что последует дальше.

Веселье не замедлило возобновиться. Дети аплодировали, взрослые смеялись, и вся эта толпа самым беззастенчивым, по мнению старого джентльмена, образом глазела на его дом. Рассерженный не на шутку, полковник второй раз направился к двери.

– Если эта наглая молодежь насмехается надо мной, я быстро отобью у них охоту, – пробормотал он, подходя к пансиону.

Там он с силою дернул за колокольчик и потребовал у отворившего ему дверь слуги немедленно объяснить ему причину всеобщего веселья. Тогда один из молодых обитателей пансиона пригласил старого джентльмена войти и полюбоваться на представление.

Поппи при дедушкином появлении на улице спряталась и не видела, как он вошел в пансион. Выглянув чуть погодя и убедившись, что на улице его снова нет, она спокойно возобновила свой спектакль. Вот только на сей раз он продлился недолго. Рука ее вдруг разжалась, выпустив веревку, и кукла упала наземь. Потому что Поппи в этот момент увидела дедушку. Он стоял у окна пансиона, хохоча вместе с остальными зрителями над ее проделкой.

Потрясенная Поппи молча таращилась на него. Зрители изнывали от смеха. Она потом долго еще слышала, как люди обсуждали это ее представление.

Следующий спектакль неугомонная девочка устроила в Общественном саду. Катя перед собой обруч, она стремительно неслась вниз по склону. Пруд впереди возник совершенно неожиданно… и Поппи на полном ходу рухнула в него.

Ее объял леденящий ужас. Солнце исчезло. Над головой сомкнулись холодные волны. Дышать стало нечем. Ноги беспомощно трепыхались, не доставая до дна. В ушах шумело. А она все падала и падала куда-то вниз. Тут, вероятно, ей и настал бы конец, если бы чернокожий мальчик не кинулся в пруд следом за ней. Он глубоко нырнул и спас Поппи.

Ее потом вырвало. И выглядела она, как едва не утопшая кошка. Спасибо еще, что нашлась добрая леди, которая отвезла ее домой в своем экипаже. Дедушка после этого отказался за ней присматривать, опасаясь, как бы в следующий раз с внучкой не случилось чего-нибудь совсем уж плохого.

И мисс Поппи отправили домой. Она очень этому радовалась, и ее мама тоже. Ведь какой бы она ни была непоседливой, что бы ни творила и в какие бы переделки ни попадала, мама все так же любила свою буйную дочь, прощая ей все шалости.