Шестьдесят лет назад жил среди холмов Нью-Гемпшира фермер Бассетт. Денег у него было немного, зато дом полнился счастьем и любовью. Подрастали крепкие дочери и сыновья. Многочисленные акры леса, кукурузных полей и пастбищ обеспечивали всех домочадцев едой, одеждой и теплом. А чуткость друг к дружке, терпение, мужество и трудолюбие являлись залогом благополучия.

Наступил очередной ноябрь, и был собран очередной урожай. Амбары и прочие закрома, вплоть до маслобойни, заполнились его плодами, этим щедрым вознаграждением за тяжкий летний труд. Просторная кухня представляла собою славное зрелище. На стенах ее красовались гирлянды сушеных грибов, яблок и кукурузы. С балок под потолком свисали тыквы-горлянки, сочные окорока и связки вяленой оленины. Дремучие тамошние леса изобиловали тогда оленями, и охота на них считалась одним из обычных фермерских промыслов. В большом очаге радостно ревел яркий огонь. Над ним испускали пар подвешенные при помощи подъемных блоков чайники. Медные сковородки скворчали на красных углях, источая аппетитные запахи. Словом, куда ни кинь взгляд, все свидетельствовало о том, что семья готовится к пиру.

В старой синей люльке, где один за другим перебывали все семеро ныне подросших детей, лежала белобрысая малютка. Время от времени оттуда показывалась ее круглая, как полная луна, головка, а затем девочка снова укладывалась на перинку, гулькая, суча ножками и посасывая румяное яблоко, кусать которое ей пока было нечем.

Два мальчика постарше устроились на деревянной скамье. Они лущили кукурузу для попкорна, выбирая початки покрупнее из тех, что вырастили, а затем собственноручно собрали в октябре с поля. Четыре младшие дочки, стоя возле длинного стола, проворачивали в мясорубке мясо, толкли в ступке специи, разрезали на дольки яблоки, и языки сестер двигались с такой же стремительностью, как и руки. Звали девочек Тилли, Прю, Рокси и Роди. Фермер Бассетт вместе со старшим сыном Эфом занимался разнообразными делами во дворе. Там тоже было необходимо навести перед праздником идеальный порядок.

Миссис Бассетт, полная, раскрасневшаяся, обсыпанная мукой, сновала от очага к столу и обратно с энергией и жизнерадостностью королевы пчел.

– Работы у нас невпроворот. Каждый раз перед Днем благодарения я ломаю голову над тем, чтобы и повкуснее было, и у всех животы наполнились. Еды нам ужас сколько надобно, – сказала эта добрая женщина, размешивая в огромном котелке яблочное пюре и окидывая гордым взглядом ряд прекраснейших пирогов, которые выстроились на нескольких полках.

– Осталось всего день продержаться, и можно будет все это съесть. Я для большего удовольствия решил поберечь пока в себе место для разных вкусностей. У меня сегодня ничего во рту не было, кроме нескольких ложек каши утром, – сообщил Сэд, разгрызая с ловкостью белки лесной орех.

– Ну а мне голодать не нужно. У меня в животе для Дня благодарения всегда места хватит, пусть он хоть целый год продолжается, – ответил Соломон, поглядывая, как истомившийся в ожидании людоед, на приготовленного к жарке поросенка.

– Ну уж нет, мальчики, – охнула миссис Бассетт. – Хвала Небесам, что день этот бывает лишь раз в году. Даже подумать страшно! Бесконечная готовка вдобавок к зимнему пряденью пряжи, ткачеству да шитью, – засмеялась она, погружая руки в длинное корыто с тестом для хлеба.

Старшая ее дочь, четырнадцатилетняя черноглазая Тилли, разрумянившись от усердия, продолжала толочь в ступке специи. Стоили они дорого, жаль было просыпать хоть самую малость, и потому орудовала пестиком девочка, при всей быстроте, донельзя аккуратно. Прю старалась не отставать от нее, крутя ручку своей мясорубки. Обе близняшки нарезали уже целую гору яблок. Весь маленький этот отряд трудился с такой охотой, что было ясно: остановить семейство сможет только крайняя усталость.

– Жаль, конечно, что бабушка заболела и мы не сможем, как прежде, провести День благодарения у нее, но все-таки здорово отпраздновать его дома. Вы согласны, девочки? – спросила Тилли, принюхавшись к благоухающему пряностями пестику. – Хотя, может, и скучновато нам сегодня будет, – добавила она.

– А я люблю, когда все кузины и тети собираются вместе! С ними так интересно играть и петь! – выкрикнули в унисон близняшки Рокси и Роди – две сорвиголовы, вечно, как и их братья, готовые без устали бегать, прыгать и кататься с воплями на санках.

– А мне совсем не нравится уезжать на Благодарение из дома. Гораздо приятнее будет остаться здесь и отпраздновать только нашей семьей. У нас тут тепло. Уютно, – проговорила тихоня Прю, обожавшая забиваться во всякие укромные уголки.

– Ну-ка, девочки, пошевеливайтесь, чтобы успели закончить все к тому времени, как я хлеб начну печь. Мне на столе полный порядок нужен, – поторопила дочерей миссис Бассетт, лепя очередную буханку из темной муки. Белый хлеб был в этом доме редкостью.

– Там кто-то на лошади скачет вверх по холму, бодренько так. Наверное, это Гэд Хопкинс. Папа велел ему купить дюжину апельсинов, если они не очень дорого сейчас стоят! – прокричали Сол и Сэд, устремляясь к входной двери.

Упоминание об апельсинах, нечасто появлявшихся у них на столе, заставило девочек причмокнуть губами, а малютка немедленно выкинула за борт люльки яблоко, словно готовясь получить нечто куда более вкусное… но их всех ждало разочарование.

К дому подъехал не Гэд с желанными фруктами, а какой-то незнакомец. Спрыгнув с лошади, он спешно направился к мистеру Бассетту, произнес что-то скороговоркою, и лицо фермера вмиг посуровело.

– Чую, с мамой нехорошо! – вскрикнула миссис Бассетт и, забыв о хлебе в печи, вылетела на улицу.

Догадка оказалась верна.

– Там, внизу, когда проезжал мимо Кина, повстречался мне старый мистер Чедвиг, который и говорит: «Передай, мол, миссис Бассетт, что матушке ее похужало и лучше бы ей сегодня приехать», – сказал незнакомец.

Ничего больше он добавить не смог и, напоследок бросив, что очень спешит, так как вот-вот начнется метель, а ему нужно до темноты попасть домой, продолжил свой путь.

– Нужно срочно к маме ехать, Элдад. Запрягай, а я мигом буду готова, – сказала миссис Бассетт, стягивая с себя на ходу фартук и ни минуты не тратя на слезы и причитания. Хлеб в печи, тревога о матери, предпраздничная суета, яблочная начинка для индейки – все смешалось у нее в голове.

Новость вкратце была изложена детям. Они, побросав дела, начали, горюя о бабушке и сожалея о несостоявшемся торжестве, помогать матери собираться.

– Ну, дорогие, ничего уж тут не поделаешь. Я так волнуюсь, что все равно не смогла бы ни готовить, ни есть. Но вот если благословенной нашей больной полегчает, как уже не раз случалось, я такой вам ужин состряпаю, какой вы надолго запомните, – пообещала миссис Бассетт, завязывая ленты на теплом, крытом коричневым шелком капоре. Только тут у нее вырвался тихий короткий всхлип. Ведь капор этот ей сшила мама.

Дети, больше не сетуя на крушение планов, суетились, стремясь кто чем помочь матери. Принесли ей ботинки на меху, нагрели камни, чтобы положить их для тепла на пол саней, и приготовили все остальное для дальней поездки по холоду. Бабушкин дом отстоял от фермы на двадцать миль, а железной дороги, которая, как по волшебству, переносит людей из одного места в другое, в тех краях не было.

– Ты, Эф, останешься главой семьи. Следи за огнем и позаботься о скотине. Буран надвигается, но ни дом, ни бессловесные твари не должны от него пострадать, – наставляла сына миссис Бассетт, поднимая воротник толстого своего пальто и надевая синие варежки.

Старая кобыла, запряженная в желтые сани, бодро позвякивала колокольчиком. Путь в Кин, похоже, прельщал ее куда больше, чем монотонная перевозка древесины, которой приходилось ей заниматься изо дня в день.

– Тилли, положи вечером побольше одеял на кровати. Ветер так и гуляет по комнатам. На обед приготовь печеные бобы и индейский пудинг. И следи, чтобы мальчики не дорвались до мясных пирогов, иначе им потом с животами маяться. Я вернусь сразу, как только смогу маму оставить. Отец-то непременно уже завтра домой приедет. А пока целиком на тебя полагаюсь, рыбка моя. Не теряй головы и постарайся, чтобы ничего тут без нас не случилось.

С этими и еще несколькими подобными указаниями она села в сани, держа на руках малышку, которая из-за наверченных на нее одеялец превратилась в подобие шара.

– Да, мама, да! До свидания! – прокричали вслед дети.

Эф, шестнадцатилетний мальчик, тут же почувствовав себя подлинным главой семьи, принялся мысленно обозревать круг возложенных на него обязанностей, отчего вид у него сделался очень сосредоточенный и серьезный и он стал до забавного походить на отца в те моменты, когда тот оказывался чем-нибудь озадачен.

Тилли, подражая матери, прикрепила к поясу связку доверенных ей ключей, закатала до локтя рукава клетчатого домотканого платья и принялась раздавать приказы младшим сестрам.

Новые дела довольно быстро оттеснили мысли о больной бабушке. Мама ведь очень редко столь надолго покидала дом, правя им в той старой доброй манере, когда единолично руководят всем и вся. Служанок она не держала. Их обязанности исполняли дочери, и платой за это им были только любовь да наука, как правильно пользоваться мозгами и руками. Прекрасная подготовка к будущей взрослой жизни. Мальчики столь же упорно и старательно трудились под бдительным оком отца. Вести хозяйство самостоятельно предоставили детям Бассеттов впервые, и это их очень развлекало.

Миссис Бассетт не зря предсказывала буран. Редкие снежинки, которые закружились в воздухе при ее отъезде, вскоре стали падать на землю все гуще. Ветер задул порывами. Холмы скрылись за белой завесой. Зимы в этих краях наступали рано и длились долго. Кажется, очередная сегодня как раз о себе заявляла. Однако дети, окутанные теплом и уютом дома, на творившееся снаружи внимания не обращали. Здесь-то, внутри, за надежными старыми стенами, ничто не мешало им наслаждаться жизнью.

Тилли прекрасно удалось справиться с готовкой обеда, после которого они с сестрой принялись прясть. Прялки, большая и маленькая, стояли прямо на кухне. Рядом с ними огромная корзина полнилась доверху шерстью, из которой девочкам предстояло скрутить пряжу для зимнего вязания. Этой работе они посвящали себя каждый день, наряду с прочими делами, которые должны были превратить девочек в хозяек – таких же рачительных, как их мать.

Эф тем временем поддерживал великолепный огонь и руководил младшими мальчиками, готовившими в очаге попкорн и выстругивавшими из деревяшек кораблики. Рокс и Роди на уголке скамьи возились с куклами, сперва смастерив их из кукурузных початков, а затем принявшись их одевать. До чего же прекрасная картина! Разрумянившиеся мальчики и девочки в домотканой одежде, занятые каждый своим делом и совершенно не тяготившиеся обязанностями, многие из которых большинству современных детей показались бы весьма утомительными.

Тилли и Прю, напевая в такт движению прялок, вытягивали под аккомпанемент их гудения гладко скрученные нити. Одни младшие девочки, треща как сороки, занимались куклами, а другие шили покрывало из синего шелка с белыми звездами, которое собирались подарить маме на Рождество. Тигровый мастиф, по кличке Боуз, лежал на плетеной циновке, с удовольствием грея старые лапы. Мальчики то хохотали над шутками Эфа, то принимались играть с псом, против чего тот совершенно не возражал.

Проведя таким образом очень приятно время до сумерек, мальчики отправились во двор, чтобы покормить скотину, принести в дом несколько охапок дров и как следует запереть на ночь все двери. Никого из гостей они не ждали. К Бассетам, чья ферма стояла в отдалении от соседей, редко кто наведывался после наступления темноты.

Поужинали дети скромно, черным хлебом и молоком, добавив к этому в качестве лакомства по пончику. Затем все расселись у очага. Сестры с вязанием, а мальчики – с книгами и играми. Эф никогда не упускал возможности почитать, а Сол и Сэд предпочитали на досуге сразиться в «Девять пляшущих мужчин»[113] на самостоятельно сделанной по всем правилам доске.

– Почитай нам вслух, – попросила Тилли из мягкого кресла, где, величественно восседая, довязывала шестой шерстяной носок из тех, что ей требовалось изготовить до конца месяца.

– Это старая историческая книга, – откликнулся брат. – Но в ней есть отрывок, который вам, думаю, будет интересен, потому что он про наших предков.

С этими словами он перелистнул пожелтевшую страницу. На следующей оказалась иллюстрация. Посреди зала какого-то замка стояли дети в старинной одежде.

– Ой да. Прочти нам про это. Я обожаю слушать про леди Матильду, в честь которой меня назвали, и про лорда Бассетта, прапрадедушку нашего папы. Мы, конечно, теперь просто фермеры, но как же приятно вспоминать, до чего знатными были наши предки две-три сотни лет назад! – И Тилли, на миг представив себя леди Матильдой, гордо вскинула кудрявую голову.

– Только старинных слов не читай, – выдвинула свое пожелание Рокси, сонно прижавшаяся к Роди возле пустой малышкиной колыбели. – Мы их не понимаем. Расскажи лучше по-своему.

– Ладно. Вот, значит, давным-давно, когда короля Карла Первого заточили в темнице, лорд Бассетт, его верный друг, не покинул своего повелителя и остался в стране, – принялся с явной охотой пересказывать историю Эф. – У лорда хранились бумаги, которые, попади они к подручным Кромвеля, сулили гибель множеству людей. И вот, увидав, что к воротам замка подходят солдаты, собиравшиеся его арестовать, лорд Бассетт призвал к себе дочь и сказал: «Возможно, я отправляюсь на смерть, но короля своего не предам. Бумаги спрятаны в этом самом кресле, где я сейчас сижу. Сжечь их уже нет времени. Никто, кроме тебя, не знает, где они. Храни их бережно, пока я не вернусь или не пришлю за ними надежного человека. Наберись отваги. Мне даже смерть не страшна, если я буду уверен, что ты не проговоришься».

Видите, он даже гибель предпочел предательству.

Не успела леди Матильда дать ему обещание, как в зал ворвались солдаты. Они арестовали лорда Бассетта и отправили его в Тауэр.

Но леди Матильда не ударилась в слезы, а, позвав брата, величаво откинула гордую свою голову на спинку кресла и не тронулась с места, пока солдаты искали бумаги по всему замку.

– До чего же умная девушка! – воскликнула Тилли, полная гордости, что носит имя такой отважной прародительницы. Историю эту она давным-давно выучила наизусть, но все равно готова была слушать ее вновь и вновь.

– Думаю, она все-таки испугалась, когда солдаты принялись, грубо бранясь, допытываться у нее, не знает ли она что-нибудь про бумаги. И тут свою роль сыграл Бассетт-младший. Про бумаги ему ничего не было известно. Но он отважно, как лев, загородил собою сестру и произнес, пылая гневом: «Даже если бы милорд, наш отец, и сказал нам, где они, мы скорее бы умерли, чем признались, а вы сейчас ведете себя как низкие трусы, раз угрожаете нам обнаженными мечами».

Тут Эф схватил длинную кочергу и, воинственно ею размахивая, встал перед Тилли.

– Почему же ее брат Бассетт сам не набросился на них с мечом? Я бы обязательно так сделал, если бы солдаты обидели нашу Тилли! – воскликнул он.

– Ты, конечно, у нас известный забияка, но он был всего лишь мальчишкой и ничего не смог бы поделать с солдатами. Сядь-ка лучше и заканчивай историю, – погладила брата по золотистым волосам Тилли, решив про себя, что завтра он получит от нее за свое рыцарское поведение самый большой кусок пирога.

– В общем, люди Кромвеля перевернули все в замке вверх дном и ушли, пригрозив скоро вернуться, – продолжал Эф. – Бедную Матильду охватило страшное беспокойство. Теперь она почти не покидала комнату с креслом, днюя и ночуя в ней. И даже сны ее были полны такой тревоги о важных бумагах, что она часто вскакивала с ложа проверить, не похищены ли они. Слуги решили, что страх повредил ей рассудок, и разбежались, но верного брата Руперта ее странное поведение нисколько не пугало, и он оставался подле нее. А она была, как написано в книге, «набожной девой» и каждый вечер подолгу читала Библию, и вот так они с братом и жили совсем одни в большой комнате, и ни к кому не могла Матильда, хранившая тайну отца, обратиться за помощью и поддержкой. Вестей от лорда все не было. Наконец она узнала, что король мертв, а друзья его высланы из Англии. Ужасное положение! Ведь мать Матильды и Руперта умерла, а из всех слуг с ними остался только один преданный старик.

– Но отец-то приехал? – спросила беспокойная Рокси.

– Потерпи и узнаешь! – И Эф вернулся к своему получтению-полупересказу. – Матильда верила, что отец непременно объявится, и не сдавалась. Ничто, кроме смерти, не в силах было увести ее от кресла с бумагами. А потом в замок явился один человек. Он показал девушке перстень лорда Бассетта и велел отдать бумаги. Но хотя Матильда сразу узнала кольцо, она все же не спешила открывать заветный тайник. Ей надо было сперва убедиться, что перед ней и впрямь посланец отца. Она начала задавать ему разные вопросы и, пока он подробно отвечал ей и про милорда, и про короля, внимательно к нему приглядывалась. Внешность его казалась Матильде странной, и она наконец сказала: «Сэр, несмотря на кольцо, я в вас сомневаюсь и не доверюсь вам до тех пор, пока вы не снимете фальшивую бороду. Возможно, ваш истинный облик убедит меня в том, что вы действительно друг моего отца».

Тут незнакомец избавился от бороды и прочего маскарада, и Матильда увидела своего отца, который приехал, чтобы увезти ее с братом из Англии. Лорд Бассетт мог по праву гордиться дочерью. Старое кресло это, как говорит наш па, до сих пор бережно хранится в фамильном замке. А память о Матильде чтут даже здесь. Ведь несколько Бассеттов добрались вместе с пилигримами до этих земель.

– Наша Тилли повела бы себя так же храбро. И она очень похожа на тот старинный портрет в доме у бабушки! – воскликнула Прю, убежденная, что нет на свете девушки умней и смелей ее старшей сестры.

– Ну, я думаю, что сидеть неподвижно в кресле да помалкивать у нашей тихони Прю вышло бы куда лучше, чем у Тилли. Она, конечно, храбра, как дикая кошка, но держать язык за зубами умеет плохо, – засмеялся Эф.

Тилли дернула его за волосы, и чтение исторической книги завершилось веселой потасовкой.

Когда напольные часы с лунным циферблатом пробили в большой комнате девять, Тилли повела детей спать. Она укутала их заботливо в несколько одеял, поцеловала на ночь, как это делала мама, а затем тихо поднялась в собственную комнатку под крышей и тоже легла, не обращая внимания ни на бурю за окном, ни даже на маленькие холмики снега, которые сильный ветер намел на покрывало кровати сквозь черепицу.

Старый Боуз улегся на коврике возле входной двери, словно бы сознавая, что сегодня ночью должен охранять всех с особой бдительностью. Кошка осталась на кухне. Загляни туда какой-нибудь полуночный путник, он увидел бы, что в очаге горит огонь, а она сидит возле одной из прялок, помаргивая желтыми глазами и, наподобие домового, храня покой спящих детей.

Пробудились юные Бассетты ранним утром. Снег за окнами валил по-прежнему. Смело выпрыгнув из кроватей, они разбили лед, которым подернулась вода в кувшинах для умывания, быстро ею ополоснулись, стремительно оделись и примчались на кухню. Щеки у всех от быстроты этих действий раскраснелись, как зимние яблоки.

Эф поспешил в кладовую за крупой, и Тилли сварила большой котелок каши. Получился вполне сытный завтрак, который, вместе с теплым молоком, вполне утолил голод никогда не страдавших отсутствием аппетита семерых детей.

– Теперь насчет обеда… – деловито проговорила юная домохозяйка, после того как грохот оловянных ложек стих, а глиняные миски опустели.

– Мама сказала, мы можем готовить что захотим, но, по-моему, она все-таки не имела в виду настоящий праздничный обед для Дня благодарения. Ее-то сейчас с нами нет, а сами мы с таким не справимся… – начала было Прю.

– Ну, я могу индюка поджарить. И пудинг недурной сделать. Пироги все давно готовы. А уж если овощи у нас не получатся, то тогда мы вообще никакого обеда не заслуживаем! – возразила Тилли, горящая желанием проявить себя как можно лучше и вдобавок насладиться своей кратковременной властью.

– Да! Да! – немедленно громко поддержали ее мальчики. – Мама сегодня ведь не приедет, а вкусные вещи, если мы не съедим их вовремя, испортятся и пропадут зря.

– Тогда обед отложим до вечера, чтобы папа к нему успел. Во-первых, это будет честно, а во-вторых, нам хватит времени на готовку, – продолжила Тилли, только сейчас осознавшая всю сложность задачи, за решение которой отважилась взяться.

– А ты когда-нибудь уже жарила индюка? – поинтересовалась Рокси.

– У тебя и правда получится? – с сомнением проговорила Роди.

– Наверняка получится. Мама сказала, что без нее мне нужно решать все самой. Вот я и решила. А от вас, дети, требуется держаться от кухни подальше и нам с Прю не мешать. Эф, разведи огонь в парадной гостиной. Нам все равно потом надо будет накрыть там стол для праздничного обеда, а пока пусть младшие в той комнате поиграют, – скомандовала Тилли, полагавшая, что обед должен соответствовать всем правилам и увенчать собой ее кратковременное правление.

– Ну уж насчет гостиной я сомневаюсь. Мама нам про нее ничего не говорила, – заосторожничал Эф, которому вторжение в парадные покои казалось дерзостью.

– Но мы же всегда там обедаем и по воскресеньям, и в Дни благодарения. И мама наверняка бы не возражала против того, что дети станут играть в тепле и безопасности. Да и как, по-твоему, я смогу готовить, если у меня под ногами будут крутиться четверо малышей? В общем, не спорь и слушайся, не то не видать тебе жареного индюка с луком, сливового пудинга и мясного пирога!

Тилли произнесла это с такой убежденностью, а аргументы, ею приведенные, показались Эфу такими весомыми, что он, хотя и посмеиваясь, пошел все же протапливать гостиную. Кое-какие сомнения его, впрочем, не оставляли, но он гнал их прочь, очень надеясь, что самовольство сестры не повлечет за собой неприятностей.

Гостиная была чопорным помещением с черной, набитой конским волосом мебелью. Здесь всегда царили идеальная чистота и порядок, которые малышня, радостно влетев внутрь, впрочем, мигом нарушила бурными скачками по подушечкам лучшего кресла-качалки, боевым индейским танцем и пинками по тщательно натертым воском ножкам стола и стульев. Эф поспешил удалиться. Общество коров и овец было ему предпочтительнее компании разбушевавшихся младших братьев и сестер, поэтому он предпочел надолго задержаться в амбаре, где всегда находилась для него работа.

Тилли и Прю тем временем навели после завтрака порядок на кухне и были уже готовы проявить свои кулинарные таланты, нимало не сомневаясь в скорой победе. Пальцы сестер никогда не касались клавиш фортепьяно, но были достаточно ловкими, а головы сообразительными, и, не беря никаких специальных уроков кулинарии или рукоделия, обе они, выполняя свои многочисленные ежедневные обязанности, смогли многому научиться. Например, вышивке. Занялись они ей лишь однажды, но результаты вышли весьма впечатляющие, о чем свидетельствовали два образца в рамках, висевшие на стене гостиной.

На первой вышивке, сделанной Тилли, была изображена розовая скорбящая девушка под синей плакучей ивой, а вторая являла собой две стихотворные строки. Обе они сияли, словно радуга, так как каждая буква была вышита своей, причем очень яркого тона, ниткой:

Сейчас сестрам предстояло освоить премудрости изготовления праздничного обеда. Закатав рукава и надев самые большие из своих фартуков, они вытащили все ложки, тарелки, миски и кастрюли, которые им удалось найти.

– Чтобы все было под рукой, – сказала Прю.

– Обед назначаем на пять, – подхватила Тилли. – Папа к этому времени наверняка приедет… если, конечно, вообще сегодня приедет. Как же он обрадуется и удивится, когда увидит, что у нас с тобой все готово. Там-то ему вряд ли удастся поесть вкусненького, раз бабушка так больна. А чтобы все до этого времени не проголодались, в полдень мы устроим второй завтрак. Детям вполне хватит пончиков, сыра, яблочного пирога и сидра. Ну а для Эфа есть бобы и свинина. Он любит холодную, так ему и подадим. Хорошо, что можно ее не разогревать. У нас и без того дел полно. Знаешь, индюк здорово меня беспокоит. Пожарить его я смогу, тем более что он уже разделан, но вот начинка…

– Я отлично умею поливать птицу мясным соком. Ма очень любит, когда я ей помогаю, и говорит, что я терпеливая и аккуратная, – гордо заявила Прю. Руководить процессом предстояло не ей, и потому в будущее она смотрела с не замутненным сомнениями оптимизмом.

– Да-да, я знаю, что ты аккуратная и терпеливая, но начинка меня все равно пугает, – проговорила Тилли, потирая пухлые локти и с опаской приглядываясь к огромной птице, лежащей на блюде. – Сколько начинки тут потребуется? Ох, до чего же он большой! Я его как-то побаиваюсь.

– А я нет. Сама его все лето кормила. Он на меня даже ни разу не кулдыкнул, представляешь? Теперь мне даже совестно думать, что я его, беднягу, скоро съем! – И Прю ласково погладила своего бывшего питомца, одновременно и сочувствуя ему, и уповая на то, что он окажется вкусным.

– Займусь-ка я, пожалуй, для начала пудингом, – приняла решение Тилли. – Пусть потом за день хорошенько настоится. Достань, пожалуйста, большой котелок и проверь, чистый ли вертел, пока я буду готовить пудинг.

Прю послушно потянула с потолка вниз подъемный блок, сняла оттуда котел о трех ногах для пудинга, который висел на одном из черных крюков по соседству с железным чайником, а затем занялась вертелом. Тщательно ею отмытый, он был помещен в специальные пазы наверху очага над поддоном, куда при жарке стекали сок и жир. Прежде ведь мясо готовили честь по чести, на открытом огне, а не запекали в духовке.

Тилли, собираясь вступить в схватку со сливовым пудингом, почти не сомневалась, что ее ждет победа. Недаром же она столько раз видела, как делает его мама! В миску быстро отправились нутряное сало, фрукты, все виды специй (на всякий случай, чтобы уж точно ни одну не пропустить!) и бренди вместо вина. Вот только про соль и сахар Тилли совсем позабыла, да еще и обернула получившуюся смесь тканью до того плотно, что пудингу предстояло либо выйти тяжелым, как свинец, и твердым, как пушечное ядро, либо – если ткань лопнет – и вовсе развалиться при варке. Однако счастливая стряпуха, не подозревая о допущенных промахах, радостно опустила пудинг в котел с кипящей водой, гордо понаблюдала некоторое время за его прыжками, а затем накрыла крышкой, доверив дальнейшее воле судьбы.

Теперь пришла пора заняться наконец начинкой. Тилли размяла для нее хлеб и сразу озадачилась:

– Не могу вспомнить, какие точно пряности нужно добавлять. Шалфей, лук и яблочное пюре – это для гуся. А к индюку что? В голову только сало и перец приходят.

– Мама кладет какую-то мяту. То ли колосистую, то ли перечную, то ли болотную, – задумчиво проговорила Прю, демонстрируя если не знание, для чего какая трава предназначена, то по крайней мере достоинства своей памяти, в которой отложилось множество названий трав.

– Мне кажется, лучше взять сладкий майоран или летний чабрец. Пожалуй, положу и то и другое. Тогда уж наверняка выйдет правильно. Сбегай-ка на чердак, пока я тут все мешаю. Там у нас лучшие травы хранятся, – скомандовала Тилли, продолжая мять хлеб.

Прю сбегала наверх, но из-за того, что на чердаке оказалось темновато, а в ноздрях у нее засел запах лука, который ей только что пришлось чистить, набрала вместо майорана и чабреца кошачьей мяты и горькой полыни. Желая оказаться полезной, она, вернувшись, немедленно растолкла эти травы в ступке, а затем щедро добавила к размятому хлебу.

– Пахнет пока не очень приятно… – принюхалась Тилли. – Но полагаю, после жарки запах изменится, – заключила она, заполняя смесью пустое и словно жаждущее насыщения нутро индюка.

С помощью первой попавшейся шерстяной нити Тилли, очень довольная собой, зашила огромную птицу и связала ей ноги и крылья. Теперь индюк был готов к жарке.

– Может, и поросенка зажарим? – подала новую идею Прю, вдохновленная первыми их успехами. – Он будет отлично смотреться в ожерелье из сосисок.

– Боюсь, не смогу, – вздохнула Тилли. – Этот поросенок был моим любимцем. Я так плакала, когда его закололи. Ведь я относилась к нему почти как к ребенку.

И она глянула в сторону кладовой, где висел ее поросеночек, такой розовый и красивый, что сама идея поджарить его и съесть казалась девочке кощунственной.

Подготовка овощей отняла у сестер на удивление много времени. Подвал был ими полон, и они хотели подать на стол буквально каждый вид, который там обнаружили. Но тут, к счастью, пришел Эф и помог юным хозяюшкам, так что вскоре все было готово к варке и жарке, а клюквенный соус, хотя и несколько подгоревший, так и вообще уже остужался в пристройке.

Второй завтрак прошел очень бодро. Тилли даже забеспокоилась, что из-за множества поглощенных пончиков никому не захочется есть ее роскошный обед, но мальчики поспешили уверить ее в том, что к пяти часам они снова проголодаются. Сол даже погоревал, узнав об ошибочном, по его мнению, решении не жарить маленького поросенка.

– Тогда идите покататься на санках, пока мы достаем лучший фарфор и накрываем на стол, – велела младшим братьям и сестрам Тилли, которой хотелось, чтобы все выглядело как можно более нарядно, несмотря на то что отдельные блюда могут выйти не слишком удачными.

Вытащив из чулана грубо сколоченные санки, дети нахлобучили на головы капоры и старые шапки, набросили на плечи красные накидки и натянули на ноги мокасины. А затем дружно отправились барахтаться в снегу и опробовать лед у старой мельницы, большое колесо которой так славно крутилось и расплескивало воду летней порой.

Эф принес в гостиную свою скрипку и принялся с удовольствием пиликать на ней. Девочки же, недолго отдохнув, занялись сервировкой стола, чтобы все на нем было готово к торжественному обеду.

Обустройство праздничного стола тех времен весьма отличалось от привычного нам теперь и ныне неизбежно представилось бы слишком по-деревенски грубым. Ножи с зелеными ручками. Стальные двузубые вилки. Красно-белая фарфоровая посуда. Ложки, кружки и блюда, пусть и начищенные до блеска, но оловянные. Кувшин для сидра глиняный. Скатерть хоть и белоснежная, но домотканая. Девочки видели голубоглазый лен, из которого ма делала холсты, а потом следили за тканью, поливая ее на зеленом лугу, пока она не отбелилась под солнцем.

Салфетки у Бассеттов отсутствовали, а из столового серебра были лишь несколько подаренных к свадьбе ложек и одна кружка, которые сейчас, конечно же, почтили праздничный стол своим присутствием. Миски с орехами и яблоками, расставленные по всем четырем углам, добавляли будущей трапезе торжественности. Середина же пока пустовала в ожидании огромной редкости – апельсинов, которые еще не прибыли.

– Ну разве не прекрасно? – с удовольствием обозрела Прю результат совместного их с сестрой труда.

– Да, неплохо, – согласилась Тилли. – Жаль только, мама не видит, как хорошо мы со всем тут справились.

Едва она это произнесла, как панический вопль, раздавшийся снаружи, заставил обеих девочек вздрогнуть. Они разом метнулись к окну. Короткий день быстро угас, перейдя незаметно в сумерки. Неподалеку маячили в густеющей темноте черные силуэты. Это младшие дети стремглав неслись к дому, чтобы, ввалившись в него всей гурьбой, наперебой закричать:

– Медведь! Медведь! Хватай ружье, Эф! Он идет! Идет!

Эф, отложив скрипку, успел достать ружье еще прежде, чем Тилли смогла добиться от охваченных страхом ребятишек хоть сколько-то вразумительного объяснения, что именно с ними произошло.

– Там… Близко… Катались на санках… Вдруг рев… – начал сумбурно рассказывать Сол, глаза у которого округлились до размера блюдец.

– Смотрю, он через изгородь глядит, – проорал Сэд, желавший привлечь к себе внимание.

– Ужас! Огромный! Лохматый! – дрожащим голосом сообщила Рокси, крепко прижимаясь к Тилли.

– Махал на нас лапами! Так страшно, что у меня ноги почти не шли, – пропищала Роди, прячась за юбку Прю.

– Мы побежали. Быстро-пребыстро. А он за нами. Рычал. Жутко голодный, видать. Точно всех нас сожрет, если в дом ворвется, – дополнил картину Сол, ища взглядом в комнате самый безопасный уголок.

– О, Эф, не дай ему нас убить! – проверещали близняшки, взлетая по лестнице на второй этаж, чтобы укрыться там под материнской кроватью – в надежнейшем, по их разумению, месте.

– Спокойно, трусливые вы гусята. Пусть только сунется, и я мигом его уложу. Эй, парни, а ну не путайтесь под ногами! – прикрикнул на братишек Эф, поднимая окно, чтобы получше прицелиться.

– Вот он! Стреляй скорей! Не промахнись! – завопил Сэд и полез следом за Солом, который уже взобрался на самый верх буфета, спасаясь от приближающейся угрозы.

Прю встала у очага с таким видом, словно была готова скорей умереть, чем оставить без присмотра индюка, который, по ее выражению, «очень красиво румянился». Тилли отважилась остаться возле открытого окна на тот случай, если противник окажется чересчур силен для одного Эфа.

Медведей всем Бассеттам приходилось видеть и прежде, но никогда еще никто из этих хищников настолько не приближался к дому. Даже храброму Эфу было сейчас не по себе. А крупный коричневый зверь тем временем вразвалку брел по двору, свирепо рыча. Иногда он останавливался, а потом вновь продолжал – явно с недобрыми намерениями – свой путь к входной двери.

– Достань топор, Тилли. Если промажу, постарайся его задержать, пока я не перезаряжу ружье, – хрипло проговорил Эф, хотя в глубине души и надеялся убить своего первого в жизни медведя с одного выстрела, обойдясь без помощи сестры.

Тилли метнулась за топором и мгновенье спустя, вооруженная, вернулась к Эфу. Теперь оба они, замерев, ждали, когда расстояние между ними и страшным зверем станет таким, что паренек сможет нажать на курок, не опасаясь промахнуться. Медведь поднялся на задние лапы, похоже, жадно принюхиваясь к аппетитным кухонным ароматам.

– Стреляй, Эф! – сочла дальнейшее промедление гибельным Тилли.

– Подождем еще немного… – прицеливаясь, прошептал Эф.

– Давай, Эф! Не промажь! – подбадривали его с буфета младшие братья.

Прю зажала ладонями уши, чтобы не слышать выстрела… но тут случилось невероятное. Тилли, внезапно отбросив топор, распахнула дверь и кинулась прямо в объятия лютого зверя, который уже не рычал, а весело хохотал!

– Ого! – опомнился от изумления Эф. – Да это же наш Гэд Хопкинс! Ничего себе шуточка! – добавил он разочарованно, лишившись трофея. (Бассетты слыли умелыми охотниками и летней порой добывали немало зверей и птиц.)

– О, Гэд! Зачем ты нас так напугал? – смеялась Тилли, держа одною рукой «медведя» за лохматую лапу, а другую запустив в глубокий карман его пальто, поверх которого была наброшена бизонья шкура.

В кармане оказались вожделенные апельсины. Тилли тут же принялась кидать их в раскрытое окно, да так метко, что едва не угодила в Эфа. Сол и Сэд при виде первого же оранжевого шара слетели с буфета куда резвее, чем на него забрались.

– Тут как вышло-то. Старая лошадь вывалила меня из саней и, пока я выбирался из сугроба, домой убежала. А шкура эта, что меня в санях грела, со мной осталась. Я, чтобы легче тащить, на спину ее привязал и шел себе, пока не увидел, как ребятишки в низинке играют. Ну и надумалось мне смеху ради напугать их чуток, а они взяли да и пустились наутек, ровно куропатки. Тогда я, конечное дело, шутку-то свою продолжил. Интересно мне стало, придется ли Эфу по вкусу медвежья компания, – с хохотом объяснил Гэд.

– Она до того мне по вкусу пришлась, что я решил тебе горячий прием оказать. Ты же чуть пулю мою не получил! Хорошо еще Тилли тебя вовремя распознала. – И Эф вышел из дома, чтобы пожать руку молодому гиганту, лишь года на два старше его самого.

– Пойдем, поужинаешь вместе с нами. Мы с Прю сами все к празднику приготовили. И па, наверное, скорее приедет, – выпалила скороговоркой Тилли.

– Не могу. Прямо вот никак не могу. Мои ж подумают, будто я в сугробе мертвый лежу, если сейчас домой не вернусь. Лошадь-то с пустыми санями вперед меня пришла. Но поручение я ваше выполнил, да еще и пошутил потом славно, так что мне от тебя, Тилли, уплата положена. – И Гэд принялся целовать румяные щечки «своей милашки», как он называл девушку.

От двух звонких оплеух, которыми его тут же наградила «милашка», щеки уже заалели у самого Гэда, а Тилли поспешно ретировалась в дом, прокричав на бегу, что ненавидит медведей и в следующий раз уж точно пустит топор в ход.

– А вот и не боюсь! Раз уж ты такая глазастая, что первой меня раскрыла да в медвежьи лапы кинулась, то жди теперь медвежьих объятий, – откликнулся Гэд, сбрасывая с себя шкуру и поправляя шапку, чтобы придать себе как можно более удалой вид.

– Я еще раньше Тилли тебя раскрыл бы, если бы дрема меня не сморила, перед тем как девчонки дикие вопли подняли. Но ты здорово всех надул. Только тебе мой совет: не спеши эту свою шутку вновь повторять. Иначе тебя точно кто-нибудь подстрелит, – напутствовал Эф радостного Гэда, который после этого торопливо ушел, оставив горе-охотника изрядно разочарованным.

– Вот же беда! Индюк с одной стороны подгорел! Вода в чайниках выкипела, и несколько пирогов, которые подогревались над ними, обуглились! – горестно возопила Тилли, только сейчас, когда суета унялась, вспомнившая о готовке.

– У меня тоже обед из головы вон. Когда тут о еде думать, если тебя саму вот-вот съедят! – откликнулась жалобно Прю, которая, устрашась летящих апельсинов, свалилась в пустую колыбель.

Тилли засмеялась, остальные – тоже, и ко всем вернулось хорошее настроение, тем более что дух младших детей значительно поднимал апельсин, который они сосали по очереди, передавая из рук в руки.

Старшие девочки принялись носить еду из кухни в гостиную. Они как раз с трудом высвобождали пудинг из ткани, когда Рокси выкрикнула:

– А вот и папа!

– И с ним еще люди! – добавила Роди.

– Их много. Целых двое саней. Полных-преполных, – вглядевшись в сумерки, сообщил Сэд.

– Похожи на похоронщиков. Бабуля, наверное, все-таки померла и приехала сюда хорониться, – с очень серьезным видом произнес Сол.

Ошарашенные предположением, что праздничный обед может обернуться трагедией, Тилли, Прю и Эф тоже выглянули в окно.

– Если это и похоронщики, то какие-то очень веселые, – хмыкнул Эф, когда снаружи донеслись громкие голоса и смех.

– Там тетя Синти! И кузина Хетти! И Моуз с Амосом! – восклицала Прю, всматриваясь в знакомые лица. – Выходит, папа привез их к нам, чтобы всем вместе повеселиться!

– Не зря, значит, я старалась. Как же замечательно, что поздний обед готов. Надеюсь, он удался, – проговорила Тилли.

Близняшки принялись восторженно верещать, младшие мальчики возопили:

– Ура папе! Да здравствует День благодарения!

Тут в дом вошли папа, мама с малюткой на руках, тети и кузены. Все до одного в прекрасном расположении духа и настроенные славно провести вечер.

Последовали сердечные объятия.

– А что, бабуля наша не умерла? – полюбопытствовал осыпанный поцелуями Сол.

– О небо! Вовсе нет! Старик Чедвиг только перепугал нас понапрасну. Он же глухой как пень. Миссис Бру, наоборот, сказала ему, что мама пошла на поправку и хочет сегодня собрать нас у себя, а он, не расслышав, возьми да и брякни первому проезжему, будто она чуть не при смерти. Мы с отцом к ней заявились сами не свои, а она там бодрая, словно птичка, и удивленная, что с нами никого из вас нет.

– Ну а потом ваш папа повез нас сюда повеселиться. Чудесный, я полагаю, нас ждет нынче вечерок, – вставила тетя Синти, пока миссис Бассетт переводила дыхание.

– А вы тут такой стол приготовили! И как только догадались, что мы приедем попраздновать?! – изумленно оглядывал нарядную гостиную мистер Бассетт.

Тилли с показной скромностью объяснила, чем руководствовалась в своих намерениях, и достойно приняла всеобщие похвалы, к которым примешались рассказы сестры и братьев об индюке, пирогах, медведе и апельсинах.

Счастливые и гордые Тилли и Прю, воспарив на волнах одобрения, подали на стол результаты своих кулинарных стараний, и вновь прибывшие, едва избавясь от верхней одежды, сели обедать.

К сожалению, удар по самолюбию двух хозяюшек последовал незамедлительно. Первый же человек, добравшийся до индюшачьей начинки (а им оказался кузен Боулз, что сделало унижение особенно ощутимым), отведав кусок, сморщился и даже чуть не подавился.

– Тилли Бассетт, зачем же ты начинила индюка кошачьей мятой и горькой полынью? – спросила ма, стараясь умерить суровость тона, ибо все остальные уже хохотали, а дочка едва не плакала.

– Это из-за меня, – благородно призналась в собственной ошибке Прю.

Отец, тут же поцеловав ее, заверил, что самому индюку начинка не повредила и с ним полный порядок.

– А я никогда в жизни не пробовала такого вкусного лука. Да и все остальные овощи просто великолепны. Ну и молодцы же вы! Настоящие поварихи! – с аппетитом уписывала еду тетя.

Обидно, конечно, что пудинг, лежавший в пылавшем бренди, оказался тверже и тяжелее каменных шаров на воротах сквайра Данкина и его пришлось спешно унести прочь, но зато уцелевшие после разогрева пироги были идеальны. Ели их все с удовольствием… вернее, почти все, ибо Тилли и Прю были слишком уж удручены неудачами. Хорошее настроение вернулось к ним только после того, как начались развлечения.

Жмурки, «охота на туфлю», «подбери себе пару» и прочие веселые игры никого не оставили равнодушным. Когда же Эф заиграл на скрипке шотландский народный танец «манимаск», ни юные, ни взрослые не смогли усидеть на месте и выстроились вдоль длинной кухни друг против друга в двойной ряд. Возглавляли его мистер и миссис Бассетт, а замыкали близняшки. Миг – и вся компания пустилась в пляс, переступая с пяток на мыски, выделывая причудливые коленца и так широко вышагивая, что современная молодежь, пожалуй, умерла бы со смеху. В сравнении с новомодными танцами ей все это показалось бы чересчур грубым. Моуз и Тилли танцевали лучше всех, да так лихо, что и остальные старались от них не отставать.

– Ох! – рухнула наконец, тяжело дыша, в кресло толстая тетя Синти. – Пожалуй, для женщины моей комплекции на сегодня таких упражнений достаточно.

Вечер довершили яблоки, сидр, болтовня и пение. Расцеловавшись и вдоволь наобнимавшись на прощание, гости отбыли под ясным светом луны, которая очень вовремя показалась на небе, чтобы скрасить им долгий путь. Когда звук колокольчиков окончательно стих, мистер Бассетт сказал своему семейству, собравшемуся возле теплого очага:

– Дети, сегодня у нас есть особенный повод для благодарности. Горе, которого мы опасались, обернулось радостью. Поэтому я предлагаю на сон грядущий прочесть главу из Библии и возблагодарить Господа за Его дары.

Тилли, водрузив на подставку большую Библию, зажгла по бокам ее свечи. Бассетты тихо расселись рядышком и с озаренными счастьем лицами выслушали проникновенные слова, которые уместны всюду и в любые времена.

Потом все пожелали друг другу спокойной ночи и улеглись в кровати. Младшие дети моментально заснули. Прю было тоже легла, но потом ей захотелось подойти к Тилли. У той отчего-то тряслись плечи.

– Да забудь ты про эти несчастные начинку с пудингом, – принялась утешать ее Прю, решив, что сестра содрогается от беззвучных слез. – До наших ошибок никому нет никакого дела. А ма и вовсе сказала, что для своего возраста мы с тобой отлично справились.

Тут у Тилли вырвался смех, который она прежде усиленно подавляла, и он оказался столь заразителен, что Прю тоже расхохоталась.

– Ошибки меня, разумеется, злят, но не так, чтобы я из-за них рыдать стала, – чуть отдышавшись, проговорила Тилли. – А смеюсь я над тем, как Гэд надул Эфа. Моуз чуть по полу не катался, когда я ему все это рассказывала и изображала. А главное, мне-то первой удалось Гэда разоблачить.

– А я жутко перепугалась, когда один апельсин в меня угодил. Решила, что это пуля, и со страха в люльку втиснулась. Подло, по-моему, было со стороны Гэда так пугать малышей.

Прю снова захохотала, Тилли – тоже, и заставил обеих умолкнуть только резкий стук в стену.

– Девочки, немедленно спать, иначе малютку разбудите, – раздался грозный голос миссис Бассетт.

– Да, мам, – послушным дуэтом откликнулись сестры.

Они напоследок еще раз тихонько хихикнули, и дом объяла тишина, лишь изредка нарушаемая всхрапами мальчиков да шорохом мышей, которые тоже праздновали в кладовой старомодный День благодарения.