Мисс Эллен делала новую подушечку для булавок, и она получалась красивой. Вкус у мисс Эллен был замечательный, мастерства тоже хватало. За что она ни бралась, все ей прекрасно удавалось. И вышитые накидки для стульев, и вывязанные крючком салфетки, и множество прочих премилых мелочей, которые все прибавлялись и прибавлялись в ее комнате. Мисс Эллен часто мечтала, чтобы кто-нибудь изобрел еще хоть один новый вид рукоделия, ибо все существующие она уже освоила. Причем речь шла не только о шитье, но и о резьбе по дереву, раскраске фарфора, аппликациях в виде бабочек и маргариток на махровых полотенцах и отделке одеял павлиньими перьями. Все это некогда очень ее увлекало, однако со временем, поняв, что более всего она сильна именно в шитье, Эллен решила сосредоточиться именно на нем.

Старая подушечка соседствовала на столе с новой, почти уже доделанной. Ее оставалось только украсить кружевами и лентами. Блестящие булавки лежали рядышком, готовые воткнуться в холмик из красного атласа. А вот старая синяя подушечка щетинилась булавками, которые, судя по их виду, были на службе уже очень долго.

Мисс Эллен вставила дюжину этих заслуженных тружениц в новую подушечку.

– Куда отправляются, отслужив свое, иголки, мне ясно, но хотелось бы также узнать и об участи булавок, – задумчиво проговорила она, пришпиливая их одну за другой к фланелевым листикам.

– Что ж, я могу тебе рассказать, – отозвалась вдруг резким высоким голоском длинная латунная булавка, пытаясь вытянуться во весь рост над вышитым синим подсолнухом (совсем как человек, который намерен сообщить нечто важное).

Мисс Эллен кинула на нее недоуменный взгляд. Она часто пользовалась этой большой булавкой, но никак не ожидала, что у нее прорежется голос. Мало того: приглядевшись повнимательней, мисс Эллен вдруг обнаружила, что латунная булавочная головка представляет собою на самом деле крошечную голову! Серебристые волосы, два весело посверкивающих глаза, крошечный рот… Из него-то и донеслись до мисс Эллен так поразившие ее слова, сказанные тихим, тоненьким и будто бы вонзающимся в уши голоском.

– Ну и ну! – вырвалось у мастерицы, но затем она подчеркнуто вежливо поторопилась добавить: – Раз вам действительно это известно, я с радостью и благодарностью узнаю тайну, которая очень давно меня занимает.

Старая булавка приняла еще более горделивую позу, глаза у нее заблестели пуще прежнего, и она заговорила с поспешностью, свидетельствующей о том, что это создание обожало вести продолжительные беседы, но было долгое время лишено такой возможности:

– Видишь ли, дорогая, мужчинам принадлежит много великих открытий, но им так и не удалось выяснить, почему мы, булавки, принадлежим исключительно женщинам. Только женскому уху доступно нас слышать, и лишь женский разум способен осознать, сколь многими радостями, горестями, триумфами и неудачами полна наша жизнь. Поверь, в этом мы ничем не отличаемся от вас, людей, да и, откровенно говоря, мы с вами вообще очень схожи.

Эллен, забыв о своей подушечке, не сводила глаз с удивительной собеседницы. Остальные булавки тоже пристально уставились колючими глазками на свою товарку, осуждая ее, похоже, за излишнюю откровенность.

– Друзья называют меня Бабулей, – преспокойно продолжала та. – Лет мне действительно много, и моя жизнь изобиловала ярчайшими событиями и переживаниями. Большинства моих ровесниц нет уже на свете, а вот я, несмотря на солидный возраст, по-прежнему здорова, крепка, полна энергии и готова служить еще долго. Пускай на вид я и не отличаюсь от многих других, разве что чуток толстовата, но зато во мне таятся замечательные и даже великие таланты. Да-да, именно так. Великие и оцененные многими по достоинству, сколько бы ни кидала на меня пренебрежительных взглядов эта грубая ржавая штопальная игла. Я знаю, о чем говорю. Мы от рождения наделены разным телосложением, получаем разные статусы и относимся к разным классам. Работа каждой из нас ограничена какой-то одной сферой. Бесплодны и глупы были бы мои попытки исполнить задачи изящных ажурных булавок, созданных для скрепления воротников. Таланты мои иные. Конституция у меня крепкая. Дух предприимчив. Такой уж я была создана, и моя участь совершенно меня устраивает. С тех пор как я покинула фабрику, довелось мне испытать множество удовольствий и пережить множество приключений, иные из которых были весьма опасными.

Хорошо помню, как жадно оглядывалась я по сторонам, когда лист бумаги, на котором жила я вместе с несколькими сотнями родственников, выложили в витрине магазина ради демонстрации блеска наших рядов и привлечения покупательниц. Некоторое время прошло для меня в томительном ожидании, а потом наконец элегантная молодая дама приобрела нас вместе с еще кое-какими модными вещицами. Это был тревожный момент. Дама, неся нас в маленькой сумочке, напевала и разговаривала сама с собой. Ее поведение казалось странноватым, и меня одолевали беспокойные размышления. В хорошие ли руки я попала? Какое будущее мне уготовано?

В упаковке нас было столько, что я едва ли могла рассчитывать на быстрый выход. Ряд-то у меня был третий, а леди, как правило, вынимают нас по порядку. Но Кора, особа небрежная и торопливая, действовала наобум, и я весьма быстро обнаружила себя воткнутой в большую потрепанную подушечку, где со мной хаотично соседствовали все виды булавок, какие только можно вообразить. Столь пестрого и легкомысленного общества мне за множество моих долгих лет никогда более не встречалось. О дорогая, до чего же поражали меня, особу тогда еще совершенно наивную и неискушенную, манеры и речи моих соседок! Я попала в пеструю и весьма неоднородную компанию. Со всех сторон обступали меня жемчужные, коралловые, бриллиантовые, гагатовые, золотые и серебряные головки, которые мешались с вульгарными медными и черными, претендующими на изящество, но никуда, по сути, не годными и ломающимися от малейшей нагрузки. Зато до чего же достойно среди этой разношерстной шумной толпы держались мои родственницы, выделявшиеся опрятностью и респектабельностью!

Тебе следует знать, мисс Эллен, что первая моя хозяйка (существо на удивление доброе, беззаботное и притом хорошенькое) была актрисой, и потому вступление мое в жизнь оказалось эффектным и сопровождалось радовавшим меня блеском. Я, на свою удачу, попала в ряды тех избранниц Коры, которые закалывали складки бархатного ее шлейфа и мантии в сказочном спектакле, где она играла роль королевы.

О, это было великолепно! Уютно укрывшись в складках мантии, я видела все, что происходило на сцене, и порою ощущала вдохновенный трепет, рожденный осознанием того, что и мне поручена пусть маленькая, но очень важная роль, от безукоризненного исполнения которой тоже зависит успех пьесы. Подумать только: целых полтора месяца я стоически не покидала своего места!

Среди среброкрылых эльфов в блестящих одеждах, порхавших по подмосткам, была одна очаровательная девочка, к которой я особенно привязалась. Она исполняла роль Доброго Гения королевы и всегда находилась при моей Коре, то свисая с дерева, то выскакивая откуда-нибудь из бутафорской травы. Как же чудесно пел и танцевал этот эльф! А когда злоключения королевы подходили к концу, он уносился на золотом облаке, улыбаясь сквозь алое сияние и оставляя за собой след из роз.

После представления эта девочка вместе с усталой костюмершей брела домой – в стареньком платье, тонкой шали и поношенной шляпке. Я часто задумывалась о том, как сложится дальнейшая судьба маленькой Виолы, настоящее имя которой, если память меня не подводит, было Салли.

И вот в один ужасный вечер мне довелось совершить ради нее поступок поистине героический. До сих пор я трепещу, вспоминая об этом…

Булавка, вздрогнув, умолкла.

– Продолжайте, пожалуйста. Мне так интересно вас слушать! – взмолилась Эллен, опуская себе на колени игольницу в виде книжечки из фланелевых листиков и подаваясь поближе к своей собеседнице, чтобы не упустить ни единого ее слова.

– Тем вечером в театре вспыхнул пожар, – трагически произнесла булавка. – Причина его мне осталась неизвестна. Сначала раздался сильный шум, затем заплясали языки пламени… полилась вода. Люди бегали в такой панике, что на какое-то время мой маленький разум почти полностью помутился. Но тут я увидела Кору. Она высунулась из окна, пытаясь опустить как можно ниже нечто, обернутое бархатной мантией, которая, благодаря моей помощи, крепко держалась на ее левом плече. Была там, правда, еще и украшенная стразами пряжка, да что в ней толку? Знай себе бессмысленно сверкала, пока мне доставалась вся работа. Ну да ладно, не про нее сейчас речь. Так вот, в складках алой ткани, как раз рядом со мной, виднелась маленькая золотоволосая головка. Я мигом узнала свою любимую девочку – побледневшую, с закрытыми глазами, с поджатыми от боли губами. Ноздри мои учуяли запах горящей одежды, и меня бросило в дрожь. Ребенок цеплялся рукой за Корину шею, и руку эту жестокий огонь покрыл волдырями. Он наверняка погубил бы мою любимицу, не спаси ее Кора с риском для собственной жизни.

Хозяйка моя могла давно бы уже спокойно выбраться на улицу, но, услышав зов Салли о помощи, она шагнула за дымную завесу. Охваченная любовью к Коре и гордясь ею, я плотнее прежнего прильнула к ее белому плечу. Как же стыдно мне тогда стало! Я ведь до этого полагала, будто она в веселом своем безрассудстве не способна заботиться ни о чем, кроме собственных удовольствий.

И вот теперь она, рискуя выпасть из окна, громко просила поскорее подтащить лестницу. Наклонясь с нею вместе, я увидела внизу толпу. Пламя шипело. Черный дым заволакивал округу. Страшный и вместе с тем волнующий момент. Галантные мужчины уже волокли лестницу. Один из них начал подниматься по ней.

– Повисайте на подоконнике! Я вас подхвачу! – донесся до нас его ободряющий крик.

– Нет, сперва спасите ребенка! – указала Кора на светлую головку бедняжки.

– Тогда бросайте его поскорее, а я поймаю. Здесь стало жарковато, – смеясь, протянул руки мужчина. И действительно, языки пламени уже подбирались к лестнице.

Кора мигом сорвала с себя мантию, потуже обернула ею ребенка и обвязала его поясом. Но шелковый узел вышел скользким, и тогда Кора схватила первую попавшуюся булавку. Ею оказалась как раз я. И мне немедленно стало ясно: теперь жизнь девочки целиком и полностью зависит от моих усилий.

Поймав драгоценный сверток, мужчина вскинул его на плечо и со стремительной скоростью начал спускаться. Под весом девочки пояс грозил вот-вот развязаться. Я чувствовала, что гнусь. Еще немного – и мантия развернется, низвергнув девочку на камни мостовой. Я стиснула зубы и на пределе сил извернулась так, чтобы еще глубже вонзить острие свое в ткань, а затем крикнула человеку:

– Держите крепче! Я очень стараюсь, но и у самой надежной булавки возможности небеспредельны!

Разумеется, он меня не услышал, но силы я потратила не зря. Благополучно спустившись, мы с девочкой были отправлены следом за прочими пострадавшими в больницу.

Добрая медсестра воткнула меня в свою шаль, и я смогла увидеть, как развернули промокшую мантию, как уложили малышку Салли на кровать и как, сперва ловко обработав ожоги перепуганной бедняжки, ее успокоили нежными уговорами и поцелуями.

До чего же обрадовалась я тому, что жизнь девочки теперь вне опасности, как и жизнь Коры! Да, она тоже была здесь. Морщившаяся от боли, но с нетерпением ожидающая момента, когда проснется крепко уснувшая переволновавшаяся Салли.

Потом медсестра Бенсон понесла девочку навестить мою хозяйку. Я отправилась вместе с ними. Увы, бедную Кору невозможно было узнать. Лицо и руки ее покрывали страшные раны. Пожар поставил точку в ее театральной карьере. Никогда больше не вышла она на сцену, а уж играть королеву не могла и подавно.

Для всех нас наступили тяжелые дни. Я разделяла бремя забот с остальными, несмотря на ощутимую боль в спине, травмированной во время спасения девочки. К счастью, медсестре Бенсон удалось все же меня выпрямить. Мне стало гораздо легче, и мы с ней вместе дружно взялись за работу. Ах, сколько примеров терпения и мужества, сколько отчаявшихся страдальцев пришлось повидать мне в этом доме! Под серой шалью, которую я скрепляла, билось добрейшее сердце, и мы с моей медсестрой ободряли, утешали, умаляли мучения, помогали бороться тем, кому суждено было выжить, и старались по мере сил скрасить последние мгновения умирающим.

Я видела там, как люди смиряются. Вот и бедной нашей Коре тоже пришлось научиться смирению. Лишившись здоровья и красоты, она, такая молодая, вынуждена была отказаться и от любимой профессии, и от многого другого, что прежде составляло смысл ее жизни. Однако она вовсе не считала свою жертву напрасной. Салли, выжившая только благодаря подвигу Коры, стала теперь для нее надежной опорой и утешительницей. В течение долгих недель, проведенных Корой, полуослепшей и жестоко страдающей, на больничной койке, девочка почти не отходила от своей спасительницы и всячески ее ободряла. Ну а потом Салли и Кора и вовсе сделались неразлучны.

Мать ребенка погибла в пожаре. Кора удочерила девочку, и пережитая трагедия соединила их крепче любых кровных уз.

Больницу они покинули вместе. Одна – совершенно выздоровевшая и полная сил. Другая – изуродованная ожогами, но зато обретшая истинную душевную красоту и преданную дочь.

Булавка умолкла, переводя дыхание. Мисс Эллен стряхнула блестящую каплю с кружева у себя на коленях.

– И что же потом? Долго вы еще оставались в больнице? – поинтересовалась она.

– Целый год, – отвечала булавка. – Однажды медсестра воспользовалась мною, чтобы приколоть в изножье кровати тяжело больного мужчины яркую картинку. Несчастному она приносила столь сильное утешение, что мисс Бенсон не стала ее снимать до самой его кончины. Изображен на ней был Человек, который протягивал руки свои всем страждущим и угнетенным, а они стекались к Нему со всех сторон, дабы обрести покой и спасение. Прекрасная сцена! В заблудшую душу умирающего, который вел неправедную жизнь, а теперь мучительно с ней расставался, Божественный лик вселял надежду.

Глубокими ночами, когда ничей глаз, кроме моего, не мог этого видеть, он, рыдая, молил Спасителя о прощении. И полагаю, оно было ему дано. Об этом свидетельствовала улыбка на мертвом его лице, которое прежде всегда искажала гримаса страдания.

Когда картинку сняли, одна из работавших в больнице женщин заколола мной что-то обернутое красной фланелью, и моей обителью стал на несколько месяцев темный сундук, где я получила возможность размышлять о своем жизненном пути.

Но в конце концов меня внезапно извлекли на свет, и славная, средних лет леди, сделав из этой красной фланели шарик, с виду напоминающий помидор, воткнула меня в него вместе с еще несколькими крупноголовыми моими родственницами и парой больших иголок.

– У моего мальчика не слишком ловкие пальцы, и пользоваться ему лучше чем-то покрупнее, – сказала она, а затем поднесла шарик обеими руками к губам, поцеловала и опустила его в солдатский мешок.

«Ну, кажется, меня ждут теперь веселенькие времена», – подумалось мне, и я принялась с любопытством оглядываться. Приключения мне всегда нравились.

О том, что пережили мы с этим молодым человеком, можно рассказывать сутками. Он воевал с львиной отвагой, пренебрегая любыми опасностями. Мы наступали и отступали. Становились лагерем. Выдерживали изматывающие длительные марши. Познавали горести поражений и радости побед и ни разу не обратились в бегство.

Конец нашей славной боевой дружбе положила коварная пуля. Мужчины редко пользуются булавками и иголками. Дик мой не был исключением, но с фланелевым шариком, подаренным мамой, однако же не расставался, нося его постоянно в нагрудном кармане как охранительный амулет.

Именно во фланелевый шарик пуля-то и угодила. И фланель, а также старый бумажник спасли Дику жизнь, остановив кусочек металла, нацеленный в его храброе сердце.

Последний раз я видела Дика, когда вывалилась из его ладони, которой он искал рану. Найдя вместо нее разорванную матерчатую подушечку, он, изумленно на нее глядя, воскликнул с улыбкой:

– Благодарение Богу, моя милая мама не потеряла своего мальчика!

Потом он ушел, а я осталась поблескивать на траве, и вскоре, так как булавки в этих местах были редкостью, меня радостно подобрал цветной парнишка. Я стала подарком для его Мамми, которая скрепляла мною свой тюрбан.

Здесь все оказалось для меня в новинку. В ветхой хижине обитало около дюжины детей с матерями, намеревавшихся отправиться на север. Мужчин с ними не было. Они либо воевали, либо работали на армию. Командовала всеми Мамми. Под ее-то предводительством этот отряд и пустился однажды в путь, следуя за ее ярким тюрбаном, словно за знаменем. Храбрая женщина вела людей к свободе, которой решительно вознамерилась добиться для своих детей.

Ни одно из моих многочисленных путешествий не было таким странным, опасным, изнурительным и полным лишений, как это. И все-таки я им наслаждалась. Каждое утро Мамми повязывала свой красно-желтый платок, и я, восседая гордо на седой ее голове, пускалась вместе с ней в поход к земле свободы.

А когда мы добрались туда, Мамми тут же нанялась в прачки, чтобы заработать всем на пропитание. Испытания породнили нас. Я полагала оставаться у нее и дальше, но мною закололи очередной сверток с выстиранным бельем.

«Ну и что же ожидает меня теперь?» – привычно уже задумалась я, когда юный Томас Джеферсон (или Джеф, как все его звали), насвистывая, понес сверток по улицам.

Пересекая сквер, он заметил красивую бабочку, видимо прилетевшую откуда-то из-за города. Джеф немедленно поймал ее, желая порадовать вечером малышку Дину, и ловко пришпилил мною добычу к своей шляпе. Бедняжка, поизвивавшись, вскоре навечно замерла, но красота ее крыльев привлекла взор белой девушки, которая проходила мимо с рулоном бумаги под мышкой.

– Ты не продашь мне ее? – осведомилась она, указав на бабочку.

Джеф, удивленный, что кто-то готов платить за такое деньги, без малейшего колебания согласился. Я тоже была порядком заинтригована, но лишь до тех пор, пока мы не оказались у девушки в комнате. Там мне все сделалось ясно. Девушка, приколов мной бабочку к листу голубой бумаги, мигом нарисовала ее, и результат меня поразил. Изображенные умелой рукой золотистые крылышки будто трепетали!

Обстановка комнаты свидетельствовала, что девушка эта очень бедна, однако множество ее работ, которые там находились, были прекрасны. Именно глядя на них, ощутила впервые я вкус к искусству. Пейзажи и натюрморты на стенах, тарелки, расписанные цветами, на столе насекомые, мастерски нарисованные на цветном ватмане, видимо, чтобы потом они стали рисунками на ткани… Все увиденное восторгало мой взор.

Но более всего восхищалась я самой девушкой. Независимой и самостоятельной. Одна в огромном городе, она обрекла себя на тихую жизнь затворницы во имя мечты стать художницей. В ней ощущался талант такой силы, что я диву давалась, отчего это до сих пор никто еще не помог ей сделать первый шаг на пути к славе? Но она стойко ждала, веря в себя, и ее чудесные творения словно бы озаряли эту утлую комнатушку.

Удача еще, что одна богатая дама, которая тратила много денег, занимая свой праздный досуг разнообразным рукоделием, покупала ее рисунки цветов и насекомых, чтобы потом вышить их на бархате. Я оставалась у девушки, придерживая бабочку до тех пор, пока она не рассыпалась, а потому знаю: несколько ее новых изображений было сделано как раз для той богатой заказчицы.

Мы с девушкой приходили в ее дом. В гостиной там стоял каминный экран, наподобие твоего, мисс Эллен, с вышитыми по рисункам моей художницы анютиными глазками. И вот однажды я вместе с проданными работами осталась у этой дамы. Она, несмотря на мой потрепанный и даже побитый вид, отчего-то меня не выбросила. Ей понравилась моя помощь в работе с холстом, и мы провели с ней вместе всю зиму. Добрая была леди. Но как же мне хотелось уговорить ее наполнить свою жизнь чем-то более важным, чем бесконечное рукоделие! Ведя благополучное существование, она совершенно не думала о том, скольким нуждающимся могла бы помочь, если бы решила поделиться хоть малой толикой своего богатства или подарить свою нерастраченную энергию миру, где этого ждет множество страждущих, которые были бы ей очень благодарны. Наделенная чутким сердцем, женщина эта, уверена, и сама бы обрела подлинное счастье, посвятив себя такой благородной деятельности. Надеюсь, она еще прозреет. Иначе на исходе дней ей придется горевать о напрасно растраченной жизни.

Булавка пронзила мисс Эллен взглядом, и та, вдруг зардевшись, принялась стремительно шить. Потому что и в вышитых на своем каминном экране анютиных глазках, и в словах о праздной богатой леди она узнала саму себя.

– Это все, конечно, очень интересно. – Мисс Эллен, не желая, чтобы ее поучала булавка, поторопилась перевести разговор на другое: – Но вы, Бабуля, так и не рассказали мне, что происходит с булавками после того, как они отслужили свое.

– Разное происходит, как и с людьми, – медленно проговорила та. – Это зависит от жизненного пути, который мы для себя избрали. По нему и итог подводится, когда мы окончательно изнашиваемся. Лучшие из нас, попав под землю, превращаются в серебро, чтобы возродиться потом к новой жизни прелестной и благородной вещицей. Те, что похуже, обычно или заваливаются в щели между досками пола, где ржавчина разъедает их до состояния праха, или выметаются щеткой вон из комнаты вместе с прочим мусором. Ленивые ускользают с глаз, избегая службы, хотя иногда человеку удается заметить их и подобрать, предоставляя еще один шанс на спасение. Злые колются, гнутся и теряют головы, едва приступив к работе. Бестактные навязывают свое общество, когда оно никому не нужно. А иных, наоборот, нипочем не сыскать, даже если они крайне необходимы. Каждой из нас предоставлен выбор – изнашиваться в честной работе или ржаветь. Я избрала себе первый путь, и моя исполненная созидательного труда жизнь все еще продолжается. Да, теперь я не так пряма, как в юности, но я до сих пор блещу, острие мое не притупилось, а голова крепко сидит на шее. Годы мне пока не во вред. С возрастом я стала мудрей и добрее и смогла относиться к своему предназначению куда ответственнее, чем тогда, когда появилась новенькой на витрине. Долг мой мне ясен, и я рада его исполнять, куда бы ни попала и где бы ни находилась.

Эллен как раз хотела выразить достойной старой булавке свое почтение, когда из старой подушечки раздался стон, а затем тихий скрипучий голос произнес:

– Увы, увы. Я пошла по пагубному пути ржавления. И вот я здесь, жалкая и никчемная, которая никому не нужна и ни на что не годна. Поднимите кружевную оборку, и вы сами увидите, насколько печальный контраст представляю я с верной, честной и счастливой Бабулей, которая сейчас подробно поведала нам о своей яркой жизни.

– Вот уж поистине день булавочных откровений! – воскликнула Эллен, отгибая кружевную оборку на старой подушечке, чтобы увидеть, кого еще из ее обитательниц потянуло на откровенность.

Там пряталась булавка до того заржавевшая, что вытянуть ее удалось только с третьего рывка. Из ткани она выскочила со скрежетом.

– Еще не все потеряно, – поглядев на нее, ободряюще проговорила Бабуля. – Попробуй «Доктора Эмери». Он может вылечить большинство видов ржавчины. Пока ты жива, у тебя, соседушка, есть еще шанс исправиться.

– Слишком поздно, – простонала та. – Ржа безделья разъела мое тело, пока я нежилась в уютной постели. Шанс навсегда упущен, и прежние блеск, сила и острота утрачены. Боясь работы и треволнений, я спряталась. Годы шли, а я, пребывая в праздности, тускнела, тупела и в конце концов растеряла последние крохи воли. И вот перед вами жалкая, ни на что не годная рухлядь. Выбросите же меня. Пускай иголки, вдев в себя черные нитки, оплачут мою бесцельно потраченную жизнь.

– О нет, я не стану тебя выбрасывать, – возразила ей Эллен. – Ты вовсе не бесполезна. Будешь сидеть в моей новой подушечке как назидание мне и новым булавкам, чтобы, на тебя глядя, мы вовремя избирали правильный путь и не отмахивались, подобно многим, от своего долга. Спасибо тебе, Бабуля, за мудрое наставление. И я начну вот прямо сейчас с того, что отправлюсь к бедной художнице и постараюсь помочь ей, чем только удастся. Отдыхай, старая добрая душа. Набирайся сил да служи примером своим товаркам!

С этими словами мисс Эллен поместила обе булавки в центр новой атласной подушечки, навтыкала по краям булавки величиною и толщиной поменьше, а затем поспешно укуталась в шаль, торопясь проведать художницу.

– Но я не устала и жажду трудиться, – раздался с атласной подушечки голосок Бабули. – Пожалуйста, дорогая хозяйка, захвати меня с собой. Позволь помочь тебе в добром деле.

И булавка взвилась вверх так стремительно, что ее выбросило на крышку бюро. Мисс Эллен, увидев это, отложила красивую брошь, которой собиралась скрепить шаль, и воспользовалась услугами Бабули. Так что к художнице они поспешили вместе, оставив ржавую булавку оплакивать жалкую свою участь, а блестящую булавочную молодежь и булавок среднего возраста – предаваться сосредоточенным размышлениям о труде и долге. Ведь новая вечная жизнь в благородном металле уготована только тем, кто добросовестен и не боится работы.