Мой друг стоял у окна, внимательно глядя на медленно падавшие хлопья снега. Лицо его озаряла задумчивая и очень счастливая улыбка.

– Что ты там такое увидел? – поинтересовалась я причиной его радости.

– Не что, а кого. Себя, – последовал удививший меня ответ.

Я изумленно уставилась сперва на него, а потом за окно, туда, куда он по-прежнему продолжал смотреть.

Там не было ничего примечательного. Лишь какой-то мужчина разгребал снег. Озадаченная, я потребовала от Ричарда объяснения. Он, рассмеявшись, проговорил:

– Что ж, пока мы ждем Кейт и детей, я расскажу тебе, пожалуй, об одном своем забавном приключении. Может, ты даже захочешь когда-нибудь описать его.

Пятнадцать лет назад, точно таким же воскресным утром, я стоял у окна нетопленой крошечной комнаты. В кармане у меня не было ни цента, и я решительно не представлял, где смогу хоть малость подзаработать.

Всю предыдущую ночь, улегшись без ужина спать, я вопрошал себя, как выйти из положения, но в голову не приходило иного ответа, кроме того, который так тяжек для пылкой молодости: «Верь и жди».

Я был один в этом мире и не обладал иным богатством, кроме таланта, но даже его наличие начало мне в те дни казаться сомнительным. Целый год я изливал свой жизненный опыт в стихах и рассказах. Трудился истово, вкладывая в них всю душу. Пробовал написать пьесу. Рецензировал чужие книги. Тщетно предлагал себя в качестве самого низменного литературного поденщика, готового продавать свой труд за любые гроши. Голод смотрел уже мне в лицо, но все мои предложения последовательно отвергались.

Все, на что возлагал я надежды, тонуло, подобно бумажным корабликам. И вот на мой стол лег последний обломок крушения. Рукопись моего романа, истрепавшаяся от множества пересылок, снова вернулась ко мне. Очередной издатель отверг ее.

И в то утро, встав у окна, я, замерзший, одинокий, голодный и отчаявшийся, воскликнул в тяжелом унынии:

– Прочь заблуждения! Нет у меня никакого таланта! Я изгой в этом мире! И чем скорее я его покину, тем лучше!

Но тут на глаза мне попался невысокий парень. Выйдя из ворот напротив моего дома с лопатой через плечо, он начал, насвистывая, чистить снег.

«Вот же несправедливость! – захлестнуло меня возмущение. – Мне, молодому, умному, полному сил, приходится голодать. Нигде не могу я найти хоть скромного заработка. А этому низкорослому невежде все нипочем. Знай себе размахивает своей старой лопатой».

И вдруг мне словно ответили:

«А что мешает тебе поступить точно так же? Не платят за мозги, так используй мускулы. И благодари Бога за то, что ты здоров и крепок».

Разумеется, никто мне ничего не подсказывал. Роль сыграли лишь мои собственные здравомыслие и жизнестойкость, однако тогда подобный выход из положения представился столь поразительным, словно и впрямь указал мне его некто неведомый. И я со всей искренностью ответил невидимому своему подсказчику:

– Раз я все еще жив, то попробую. И не сдамся, пока не найдется честная работа для моих рук.

С внезапной энергией я натянул на себя самую поношенную одежду – и поверь, она была очень поношенной! – замотал ради маскировки лицо до самых глаз грубым шарфом и направился крадучись к сараю, где однажды приметил лопату для уборки снега. В пансионе стояла еще тишина. Его обитатели, усердно трудясь всю неделю, по воскресеньям старались поспать подольше. Бодрствовала одна лишь молоденькая служанка, уже разводившая огонь в очагах.

Итак, не замеченный ею, я выскользнул из дома, вооружился лопатой и выбрался через заднюю калитку на улицу, как мальчишка, удравший от взрослых в поисках приключений. Холод стоял лютый. Всю ночь бушевала метель, и теперь повсюду высились огромные сугробы. Город будто бы вымер. Мне повстречалось лишь несколько бедолаг, которых, верно, как и меня, выгнала из домов необходимость искать работу.

Добравшись до Вест-Энда, я стал приглядываться к ряду высоких зданий, решая, в какое из них постучаться, но тут ближайшая ко мне дверь отворилась и на улицу вышла с лопатой хорошенькая служанка.

Вид снежных заносов привел девушку в замешательство. Она безуспешно попыталась расчистить ступеньки у входа и хотела уже уйти, когда ее взгляд упал на меня. Лопата на плече недвусмысленно свидетельствовала о моих намерениях, и служанка повелительным взмахом руки призвала меня с противоположной стороны улицы. Повинуясь ее безмолвному приказу, я пересек заснеженную дорогу.

– Нужно очистить ступеньки и тротуар, а после еще и подмести тут все хорошенько. Хозяева по воскресеньям всегда ездят в церковь, какая бы ни стояла погода, – сказала служанка и, вынеся мне метлу, поторопилась уйти с пронизывающего холода.

Дверь за нею захлопнулась, а я мужественно принялся за работу. Давалась она мне отнюдь не легко. Руки мои до этого не знали усилий больших, чем требуется, чтобы водить пером по бумаге, и потому вскоре покрылись волдырями. Тем не менее я продолжал бороться со снегом, подгоняемый сознанием того, что хорошенькая служанка следит за мной из подвального кухонного окна. Оценивая мой труд, она бросала на меня то критические, то одобрительные взгляды, завтракая вместе с пышнотелой кухаркой и своей подружкой, видимо забежавшей к ней после ранней обедни.

Молодость брала свое. Недавно еще совершенно отчаявшийся, я теперь весьма развлекался новым своим положением и, посмеиваясь под старым шарфом, так азартно сгребал снег, что даже толстуха-кухарка мне улыбнулась.

Когда все, что нужно, оказалось расчищено, я спустился к входу в кухню за заслуженной платой. Служанка глянула в мое раскрасневшееся лицо с кокетливой благосклонностью, отчего, подозреваю, глаза мои под козырьком поношенной кепки ярко сверкнули от удовольствия.

– Подождите, пока я сбегаю к хозяину за деньгами. Надеюсь, он уже проснулся, – сказала она.

– Да где ж твое женское сердце, Мэри? – вмешалась кухарка. – Оставить беднягу дожидаться на таком холоде! Хочешь, чтобы он совсем закоченел? Заходи-ка ты лучше сюда, мил человек, – как-то очень по-родственному пригласила она меня. – Садись к огоньку. Морозно нынче на улице-то.

– Ваша правда, мэм. Премного вам благодарствую, – в тон ей откликнулся я, умея еще с мальчишеских лет подражать ирландцам.

Добрая женщина тут же прониклась ко мне симпатией и налила полную кружку горячего кофе.

– Горяченькое тебе нынче, парень, не повредит. Да и хозяин навряд ли будет против, чтобы отзавтракал ты у нас, тем более в рождественское-то время. Бери-ка колбаску да хлеб. У тебя, видать, давненько уже и маковой росинки во рту не было.

– Верно, мэм, – кивнул я. – Вот мне удача-то привалила! Поднимаю дарованный вами кофе за ваше здоровье и благополучие! И долгих вам счастливых лет.

– Благослови Господь твою душу, парень! Вот же благодарное сердце! И глаз голубой! Ну вылитый мой Пат. Прямо один в один! – громко провозгласила толстуха, следя со все возрастающей благосклонностью, как я поглощаю завтрак, который из гордости непременно отверг бы, предложи мне его человек моего круга.

Тут гостья полюбопытствовала, кто такой Пат, и кухарка разразилась похвалами «своему мальчику». Из нескольких образных фраз, произнести которые способна только ирландка, я смог заключить, что Пат первым приехал «в эти Америки», когда с работой на родине «стало паршиво», и «со всей добротой» отсылал матери почти целиком свое жалованье, пока наконец она не накопила достаточно, чтобы тоже отправиться сюда. И надо же было «стрястись такому», что во время плавания через океан письмо с его адресом «невесть куда запропало». Миновал «цельный год», а она так и не находила своего Пата, однако не отчаивалась, уверенная, что они непременно где-нибудь встретятся. «И святые, видать, уж точно мне подсобили». Случилось «чудо, чудеснее всех других на свете». Отвлекшись как-то от работы, она вдруг увидела, как возле хозяйского дома остановилась карета, на козлах которой сидел слуга в «несказанно прекрасной ливрее», и слугой этим был ее родной сын, «разодетый, что твой король».

– Ах, видела б ты, Кэти, как бросилась я наверх по энтим вот самым ступенькам, а Пат соскочил с кареты, будто бы херувим с небес. И ну обнимать меня без оглядки на свой красивый наряд, хотя я вся в саже была. Вот уж истинно счастливый денек.

Тут добрая эта душа умолкла, чтобы стереть с пухлых щек слезы, а Мэри, служанка, влетела в кухню с долларом для меня.

– Хозяин сказал, что работа была тяжелая и проделана лучше некуда, – объяснила она столь высокую плату.

– Да будет мягко ему всегда почивать там, у себя наверху. И вам, леди, желаю всего хорошего. Спасибо большое, – поблагодарил я, уходя.

Вдохновленный первым успехом и добротою кухарки, я окончательно воспрял духом, с удвоенной энергией принялся расчищать снег у других домов, и к моменту, когда колокола призвали к воскресной службе, в кармане моем лежало целых три доллара.

Обратный путь сопровождался бурной пляской крови у меня в жилах. Спину ломило. Ладони саднили. Зато отчаяние исчезло, как снег после моей работы. В ладу с окружающим миром и самим собой я переоделся и отправился в церковь – вознести благодарность за успешно усвоенный мною урок.

Рождественские гирлянды, чудесная музыка, стройное пение псалмов, проникновенная проповедь – все тем воскресным днем радовало присутствующих. Но не нашлось бы, наверное, среди прихожан никого счастливее меня, сидевшего в потрепанной одежде на задней скамье. Тогдашнего своего состояния мне никогда не забыть. Оно ознаменовало решительный поворот в моей жизни.

Мой друг замолчал. Я с удивлением выслушала его рассказ. Очень уж не соответствовал он тому, как жил этот человек теперь. Состоятельный, преуспевающий, счастливо женатый на женщине из благородной семьи, отец прекрасных сыновей, да к тому же еще снискавший себе довольно-таки громкую писательскую славу. Мне захотелось узнать побольше о его прошлом.

– Ну, Дик, и долго ли тебе пришлось еще чистить снег? – спросила я.

– Нет, потому что в этом не было больше необходимости. Благодаря, между прочим, матери Пата, – улыбнулся он.

– Так расскажи же скорей. Я хочу узнать всю историю. Уверена, что продолжилась она куда интересней, чем началась.

– И очень счастливо продолжилась, – подтвердил Дик. – Эта добрая женщина и ее рассказ о сыне словно посланы мне были свыше и поспособствовали повороту моей судьбы.

Видишь ли, стоит человеку соприкоснуться с настоящей жизнью, как мир вокруг становится роднее и понятнее. Так что, возвратившись в тот день после воскресной службы, я как-то очень легко сочинил рассказ, основой которому послужила наивная, трогательная и забавная история встречи кухарки с сыном. К великому моему изумлению, вещицу эту приняли к публикации и тут же заказали мне новую.

Самое интересное, что писал-то я ее просто для собственного удовольствия. Хотел выплеснуть на страницы свое хорошее настроение. Да, в комнате стоял холод, но в окно ярко светило солнце, в кармане моем лежали три доллара, и я ощущал себя богатым, как король.

Помню, я даже посмеивался над собой, когда день спустя опускал конверт с рассказом в почтовый ящик. Махнул рукой, как бы отгоняя наваждение, и забыл о нем, поглощенный совместными делами со своей новой подружкой – лопатой.

Снег сошел, и я занялся углем. Целые тонны его, думаю, пришлось мне тогда перебросить. Физическая нагрузка была для меня очень полезна. Напрягая мускулы, я успокаивал свои издерганные нервы и поднимал себе настроение. Радовался, что добываю хлеб насущный благодаря окрепшим мышцам, если уж мозги не смогли меня прокормить.

И в результате именно мускулам и лопате обязан я счастьем всей своей жизни. В тот день, когда мне пришло письмо из издательства с известием, что рассказ мой принят, мне было особенно приятно перекидывать очередную кучу угля. Я ведь знал, что она последняя. Новый заказ открыл наконец передо мной дверь в литературу. Добрая кухарка послужила прообразом моей героини, о которой читатели жаждали узнавать еще и еще.

Перед моим мысленным взором маячили письменный стол, бумага и ручка, и как же радостно мне было, громко насвистывая, орудовать лопатой! Я вновь обрел веру в свой талант и надеялся, что призрак неудач и разочарований мне больше не страшен.

Поглощенный работой и раздумьями, я не заметил даму, которая наблюдала за мной из окна. Отворила она его, чтобы накормить голодных воробьев, но, услышав мой свист, помедлила. Дело в том, что насвистывал я мелодию, знакомую ей от одного молодого человека, который исчез внезапно из ее жизни, заставив гадать, жив ли он, а если да, то каково ему теперь приходится.

Впрочем, известно мне это стало лишь позже, а тогда я просто трудился, механически насвистывая и не понимая, что значит для нее мой свист. Когда же работа моя была закончена, я охладил разгоряченное лицо, подставив его ветру, и направился в дом за деньгами.

На кухне мне, к моему изумлению, объявили, что меня ждут в гостиной, потому что со мной желает поговорить мисс. Я вошел туда и… навстречу мне поднялась она, предмет моей беззаветной и безнадежной любви, та, ради которой я и вел в одиночестве целый год свою отчаянную битву.

Сперва я решил, что она не узнала меня, ведь я был в обтрепанной одежде и весь перемазан угольной пылью. Но нет, узнала. Сколько чувств отразилось разом на ее прекрасном лице! И в уплату за труд получил я не деньги, а ее руку.

– Ричард, – произнесла она голосом, от которого у меня подпрыгнуло сердце, – я так боялась, что ты окажешься одним из тех молодых людей, кто, разочаровавшись в надеждах и ожиданиях и потерпев неудачу, безоговорочно сдается. Но ты другой, и я горжусь, что ты не утратил стойкости. Ты честно трудишься в ожидании, когда к тебе наконец придет успех. Ну же, рассказывай! – потребовала она.

И я, сжав грязными пальцами ее руку, начал рассказывать и о провалах своих, и о надежде, которая вроде бы забрезжила передо мной. Речь моя была сбивчива. Бог знает, что я ей тогда наговорил, но она не отрывала от меня взгляда, полного любви, уважения и сочувствия. Как тут не воспарить над собой, забыв, словно в чудесном сне, что пока я всего только грузчик угля?!

То был последний раз, когда Кейти лицезрела меня в подобном виде. Отныне я являлся к ней идеально чистым. И скоро подхватил ее на руки и унес в нашу общую счастливую жизнь.

Дик снова умолк, прислушался к топоту детских ножек, и лицо его озарилось улыбкой.

– Папа! Папа! – раздались звонкие голоса. – Снег выпал! Можно нам почистить ступеньки?

– Можно. Только уж сделайте это на совесть. Вдруг вам когда-нибудь придется именно таким образом зарабатывать себе на завтрак, – ответил Дик трем красивым мальчикам, радовавшимся первому в этом году снегопаду.

– У них прямо-таки страсть к чистке снега. Похоже, они унаследовали ее от отца, – с хитрым блеском в глазах произнес Дик, а только что вошедшая Кейти, его жена, кивнула, мигом поняв, о чем мы беседовали в ее отсутствие.

Она взяла его за руку и, глядя вслед мальчикам, с нежностью проговорила:

– Надеюсь, они унаследовали от тебя не только почтение к честной лопате, но и тот дар, с которым ты подмечаешь и открываешь нам красоту самых что ни на есть обычных и скромных явлений этого мира.