Однажды я ехала ранним утром на конке с окраины города в центр. Вагон был сперва почти пуст. Кроме меня, в углу сидел только хмурый пожилой джентльмен с газетой. Желая зрелища повеселее, я на первой же остановке глянула в окно, любопытствуя, кто еще присоединится к нам, но снаружи не оказалось ни единого человека. Лишь вдалеке по редкой роще неслась девочка с той самозабвенно-детской стремительностью, которой девочки ее возраста, лет тринадцати, уже обычно не позволяют себе, если есть риск попасться кому-нибудь на глаза.

Кондуктор и кучер смотрели в одном со мной направлении и трогаться с места не торопились.

– Ее ждете? – спросила я, указав на девочку, у кондуктора, мужчины с приятным лицом.

– Да, мэм, – улыбнулся он добродушно. – Мы всегда готовы задержаться чуток ради этой маленькой мисси.

Тем временем она уже подбежала к нам – румяная, запыхавшаяся.

– Спасибо большое. Я сегодня задержалась. Жалко было бы, если бы вы без меня уехали.

Она пригладила растрепавшиеся от ветра кудрявые волосы, надела перчатки, села напротив нас с хмурым джентльменом и, сложа на коленях руки, незаметно посмотрела сперва на него, а затем на меня.

Из-под полей коричневой шляпки на меня глянуло лицо, полное редкостного очарования. Яркие голубые глаза. Румяные щеки. Губы, изогнувшиеся в полуулыбке. Каждая черта девочки дышала добросердечием и желанием довериться миру, который явно манил ее множеством невинных надежд. Как же теплеют взрослые при виде подобных существ! Проняло даже хмурого джентльмена. Суровая складка между бровей у него разгладилась, и он то и дело с любопытством поглядывал из-за газеты на новую пассажирку. А девочка тем временем открыла учебник, что-то заучивая и вдыхая иногда аромат букетика резеды в петлице своего пальто.

Поймав на себе мой взгляд, старый джентльмен мрачно хмыкнул и вновь было спрятался за газетой, но надолго его не хватило, и он опять принялся посматривать на девочку. Я его понимала. В ней таилась необычайная притягательность. Она завораживала и умиляла, словно красивые цветы или веселый котенок.

Позанимавшись немного, юная пассажирка решительно захлопнула учебник и облегченно выдохнула. Меня это позабавило, и я улыбнулась. Девочка, кажется, угадала во мне сочувственную натуру и со смехом объяснила:

– Трудное было задание, но я его выучила.

И как-то так вышло, что мы начали обсуждать с ней школу, уроки и прочее, с этим связанное.

Довольно скоро я узнала, что учится она хорошо, а недостатком своим считает вечную склонность повеселиться.

Мы уже болтали с ней совсем как давние подружки, когда в вагон вошло несколько молодых людей. Один из них, плюхнувшись рядом с новой моей знакомой, уставился на нее так, что она стыдливо зарделась. Это вызвало у меня раздражение. Я не выношу наглости и поражаюсь тем из нынешних девочек, которым льстит нахальное поведение юных джентльменов. Возмутившись не меньше, чем если бы подобным образом глазели на мою дочь, я подвинулась и освободила на скамье место между собою и старым джентльменом, чтобы девочка смогла сесть со мной рядом.

Она с благодарным кивком пересела, а старый джентльмен смерил суровым взглядом беспардонного молодого человека, нарушившего ее покой. И этак вот мы бок о бок катили дальше, пока в вагон не вошла ирландка с малышом на руках. Конка к этому времени уже переполнилась и все места были заняты. Я хотела подняться и уступить свое место женщине, но юная моя соседка поднялась первой:

– Пожалуйста, мэм. Я спокойно могу постоять.

Поступок с ее стороны тем более замечательный, что на самом деле стоять спокойно она не могла. Ремни, за которые следовало держаться тем, кто ехал стоя, висели слишком высоко для ее роста, и потому при каждом подскоке конки девочка едва не падала.

Старый джентльмен, оценив ситуацию, просунул в петлю ремня изогнутую рукоять своей трости.

– Держись за это, милая.

«Как же обманчива внешность! – мигом устыдилась я своего первоначального о нем впечатления. – Похоже, в действительности он очень отзывчив».

Девочка, ухватившись за конец трости, покачивалась теперь, не боясь упасть. Малыш ирландки, с виду довольно болезненный, какое-то время смотрел на букетик резеды, а затем, гукая, потянулся к нему.

– Вот, возьми, – улыбнулась девочка и, вынув цветы из петлицы пальто, протянула их ребенку.

– Благослови тебя Господь, дорогая. Очень уж он у меня цветочки любит. Правда, редко когда их получает… – благодарно проговорила мать, поправляя на нем грязный чепчик и укутывая ему ножки старой шалью.

Малыш с явной симпатией взглянул на дарительницу своими голубыми глазками, а потом, заметив блестящие пуговицы на ее пальто, очень ими заинтересовался и попытался ухватить одну из них. Мы с пожилым джентльменом готовы были до бесконечности наблюдать эту умилительную сцену и очень расстроились, когда девочка, на прощание ослепительно нам улыбнувшись, сошла возле церкви.

«Жаль, что больше, наверное, мне никогда ее не увидеть, но как же приятно будет вспоминать об этой короткой встрече», – подумала я, провожая взглядом быстро идущую девочку. Наконец ее ладная фигурка, увенчанная коричневой шляпкой, скрылась за углом улицы.

Однако же мне довелось вновь увидеть ее, причем весьма скоро, на той самой улице, где стоял дом, в котором я жила зимней порой. Напротив него я увидела однажды стайку школьниц. Веселые, стройные и хорошенькие, они грелись на солнышке, обедали и болтали; одни пытались жонглировать яблоками, другие сравнивали различные сорта захваченного из дома печенья. Я замедлила шаг, чтобы ими полюбоваться, точно так же, как делаю это в Общественном парке, когда попадается мне на глаза забавная стайка воробьев. Девочки, впрочем, были куда интереснее. Приглядываясь к их лицам, я пыталась представить, в какую женщину превратится та или иная из них… когда вдруг заметила свою подружку из конки.

Она не узнала меня, но я, чуть замедлив шаг, смогла хорошо ее рассмотреть. Такие лица, хоть раз увиденные, запоминаются надолго. Она оживленно рассказывала что-то подруге, одновременно жадно поглощая огромный кусок хлеба с маслом; такой аппетит бывает только у голодных после целого утра занятий школьниц. Мне было жаль, что я не слышу истории, которую обе девочки сопровождали взрывами смеха.

И после, во время прогулок, я часто встречала свою школьницу. Каждый раз мне очень хотелось заговорить с ней; останавливало меня лишь присутствие подруг, которые вились возле нее, как пчелы вокруг своей королевы: лучшее свидетельство того, насколько любима она была одноклассницами.

Какое-то время спустя мне все же представился повод возобновить с ней знакомство. Она шла мне навстречу одна, читая на ходу газету. У меня был кулек с виноградом. Девочка на мгновение подняла глаза от газетного листа, уступая мне путь. Я воспользовалась удачным моментом и, быстро выхватив из кулька самую лучшую гроздь, сказала ей то же самое, что не раз доносилось до меня из их стайки, когда они обедали:

– Давай пополам!

Девочка засмеялась:

– Ой спасибо! Он замечательный!

И мы, наслаждаясь сладкими сочными ягодами, пошли вместе по направлению к церкви.

– Ну как же это я вас забыла?! – смущенно хлопнула она себя по лбу, когда я напомнила ей о нашей поездке на конке. Впрочем, судя по выражению ее лица, ей больше была удивительна не собственная забывчивость, а то, что взрослая, явно занятая собственными делами дама так долго держит в памяти мимолетную встречу с обыкновенной девчонкой.

Однако мне недолго пришлось наслаждаться беседой с ней. Стоило нам дойти до церкви, как школьный звонок призвал ее на уроки, и она убежала, уже на ходу обернувшись, чтобы послать мне улыбку.

Несколько дней спустя я обнаружила возле двери своей квартиры красивый букет. На вопрос, откуда он появился, привратник ответил:

– Да девочка тут одна приходила. Сперва принялась расспрашивать, здесь ли живет средних лет дама, которая чуть прихрамывает. А когда я указал ей вашу квартиру, то положила к двери вот эти цветы и поручила мне передать вам, что виноград был очень вкусный.

При моем замкнутом образе жизни любое внимание со стороны симпатичных людей доставляло мне удовольствие, и уж подавно я очень обрадовалась поступку девочки, которая с самой первой встречи так меня занимала.

Близилось Рождество, и мне, разумеется, захотелось сделать ей ответный подарок. Я остановила свой выбор на том, что, по моему разумению, должно было прийтись моей юной подружке по душе. Дожидаться самого праздника не имело смысла: ведь учениц распустят на недельные каникулы. Поэтому за день до их начала я зашла перед обеденной переменой в школу и оставила там глазурованный сливовый пирог – с просьбой передать его мисс Златовласке. Девочка-то мне так ни разу и не назвалась, а я сама отчего-то не удосужилась выяснить ее имя.

– Будьте спокойны, мэм, – заверила меня горничная этой частной школы. – Она у нас здесь единственная такая, ни с кем не спутаешь.

Оставив пирог, я направилась на угол улицы в дом друга. Из его окон было прекрасно видно место привычного сбора девочек. Долго мне ждать не пришлось. Сперва до меня донесся их смех, а затем тротуар расцветился множеством ярких зимних пальто, и я с удовольствием отметила, что почти все ученицы держали по куску моего пирога. Больше того, они наперебой расхваливали его, а моя девочка говорила окружавшим ее подругам:

– Мама планирует заказать кое-что. Думаю, к Новому году оно как раз будет готово. Правда, получится весело, если мы положим это под дверь и сразу сбежим?

Поняв, что она готовит для меня какой-то сюрприз, я принялась терпеливо его ждать, однако ни в Новый год, ни после него под дверью моей ничего не обнаружилось. Затем меня закрутили дела, и вспомнила я про мою девочку лишь три недели спустя.

Вернувшись после долгого пребывания за городом, я села в ту самую конку. Память на лица у меня отличная, так что я сразу заметила знакомого кондуктора и, естественно, подумала о девочке, которую он так трогательно дожидался тогда на остановке. К этому месту мы как раз приближались. И время было то самое, когда она ездит в школу. «Сейчас прибежит, расспрошу ее о каникулах», – понадеялась я на продолжение прервавшегося знакомства.

Вот и площадь Саут-Энд. Я прильнула к окну, выглядывая в роще бегущую фигурку. Однако дорожка была пуста… потом, правда, на ней возник мальчик с собакой, но моя школьница все не появлялась. Готовая ждать и дальше, я не отрывала глаз от рощи. И тут вагон, к моему удивлению, тронулся. Я посмотрела на кондуктора. Держась за поручень, он тоже смотрел на рощу, и на лице его отчего-то застыла грусть.

– Вы уже не дожидаетесь девочку? – спросила я, сильно разочарованная тем, что встреча наша не состоялась.

– Если бы только это было возможно, мэм, – покачал он головой, не узнав меня, но явно поняв, кого я имею в виду.

– Новые правила? Нельзя долго стоять? – уточнила я.

Кондуктор упорно теребил свою сумку, не замечая старушки на тротуаре, которая отчаянными взмахами руки призывала его задержать вагон.

– Ах, да какие там правила, мэм! Ждать нашу прелестную мисси просто смысла нет, потому что она… – Он умолк, потупившись, и с усилием едва слышно произнес: – Умерла она, мэм, вот как.

Его резкий звонок заставил кучера остановиться. Старая леди вошла в вагон, и кондуктор захлопнул дверь. Мы продолжили путь.

Я сидела, глотая слезы. Все мои планы продолжить знакомство с очаровательной школьницей, все сюрпризы, мною для нее намеченные, не имели больше никакого смысла. Никогда не увидеть мне снова ее сияющего лица, не услышать от нее ни единого слова. А я ведь так ничего и не успела о ней узнать.

Школьница, вот и все. Но скольких же друзей притягивала она к себе одной только силой своего безмерного очарования! Редкостное создание, наделенное – возможно, даже ею самой до конца не осознанными – великодушием и бескорыстием. Я отчетливо представляла себе, до чего пусто и одиноко теперь без нее родным людям. Совершенно не сомневаюсь, что ни в малейшей степени не преувеличила я ее достоинств. Натура ведь отлично проявляет себя в мелочах, и мне посчастливилось очень отчетливо уловить чудесный настрой ее сердца.

Кондуктор, этот совершенно посторонний ей человек, искренне скорбел о ней. Одноклассницы оплакивали свою королеву. Притихшие и растерянные, они повстречались мне. На рукавах у них чернели траурные банты. И переговаривались девочки между собою так глухо, что голоса их едва до меня доносились. Имени ее я не знаю. Мне о ней вообще почти ничего не известно. Но она успела одарить меня своей нежностью, и я до сих пор не могу забыть ее жизнерадостного лица.