– Ну, кажется, все получили рождественские подарки. Никто не забыт. Даже кошка, – сказала дочери миссис Уорд, поглядев на коврик, где громко мурлыкала Поббилинда. Шею ее украшала новая ленточка, а между передними лапами лежала полуобглоданная куриная косточка.

Час был уже поздний. Ветви елки давно успели лишиться как лакомств, так и прочих приятных вещиц, которые полагается с них срывать в сочельник. Малышню уложили в кровати. У порогов бедных соседей были оставлены корзины и свертки с подарками. Приближалась полночь, которая ознаменует наступление первого дня Чудесного Праздника.

Мать и дочь сели было отдохнуть и полюбоваться догорающим в камине рождественским поленом, когда девочка вдруг спохватилась, что одна из ее подруг осталась без подарка.

– Мы забыли о Розе. Хозяйка ее уехала, но сама-то она ведь здесь. Нам непременно надо чем-то ее порадовать. Лучше поздно, чем никогда. Отнесу-ка я ей яблоки и пирог с пожеланиями счастливого Рождества от нашей семьи.

И с этими словами Белинда выбрала из остатков рождественского пира все, что могло понравиться лошади, а затем, взяв фонарь и надев теплый капор, побежала к сараю.

Роза явно не ожидала столь позднего визита. Глаза ее при виде Белинды, отворившей дверь денника, удивленно блеснули. Она подняла голову, узнала друга и направилась радостно по шуршащей соломе приветствовать гостью; она благодарно потерлась носом о плечо мисс Белинды, но к содержимому принесенной ею корзинки отнеслась настороженно и начала внимательно его изучать, хотя у девочки не было никаких сомнений, что оно ей понравится. Ведь Роза просто обожала яблоки.

Давно зная, что пиршество приносит общительной ее подружке гораздо больше удовольствия, если в это время рядом находится кто-то, ей симпатичный, Белинда повесила фонарь, уселась на перевернутое ведро и стала наблюдать, как лошадь упоенно хрустит вкусными подарками.

– И вдруг, – рассказывала потом Белинда, – то ли я просто заснула и мне это приснилось, то ли все это действительно произошло… На Рождество ведь порой случаются и куда более поразительные чудеса…

В общем, сидела я там, сидела, а когда часы пробили двенадцать, мне вдруг вспомнилось, что, по одной из легенд, бессловесным тварям позволено в первый час Рождества обрести дар речи – в память о тех их предках, которые находились у яслей, когда родился Благословенный Младенец.

«Ох, хорошо бы, – подумала тогда я, – чтобы Роза и впрямь смогла сейчас заговорить. Наверняка бы она рассказала мне о себе массу всего интересного».

Видимо, я не просто подумала, а произнесла это вслух, и Роза, к полному моему изумлению, прекратив жевать, подняла на меня свои умные глаза и ответила на совершенно понятном мне языке:

– Уж не знаю, правдива ли эта легенда для всех зверей, но лично я готова рассказать тебе сейчас о своей жизни. Сон-то ко мне все равно не идет. Я прислушиваюсь к веселью в доме, размышляю о своей дорогой хозяйке, которая теперь за морем, и чувствую себя очень несчастной, потому как случайно узнала, что меня собираются продать.

Ох, до чего же я огорчилась! Никто не был так добр ко мне, как моя дорогая мисс Мерри. С самого первого дня, что мы вместе, она окружила меня заботой своей и любовью. А я ведь старею. Колени мои сгибаются все хуже. И на переднюю ногу я хромаю. И боль в плече иной раз так донимает, что сил никаких нет; но я все же стараюсь быть терпеливой и благодарной. Ну а растолстела я потому, что живу теперь замечательно и спокойно, да и работу мне поручают нетрудную. Вы все делаете для меня много хорошего, я вас горячо и нежно люблю и до последнего своего вздоха готова служить вам в упряжке, если, конечно, меня тут оставят…

Роза говорила со мной! Ошеломленная, я свалилась с ведра на солому, ошарашенно уставясь на лошадь и утратив дар речи, который она каким-то чудом вдруг обрела. Похоже, ей стало понятно мое изумление. И оно лишь усилилось, когда я услышала лошадиный смех – ясный, звонкий, веселый. А затем она снова заговорила, покачивая красивой своей головой, на смеси английского языка и того диалекта, о котором поведал миру Гулливер, побывав в Стране лошадей:

– Спасибо, что вспомнила обо мне сегодняшним вечером и принесла такой вкусный подарок. Надеюсь, я успею теперь в благодарность поделиться с тобой историей своей жизни. Мне так хотелось поведать ее дорогой мисс Мерри на прошлое Рождество, когда она принесла мне сахар. Но час был еще слишком ранний и я не могла произнести ни слова. Вообрази только мою тогдашнюю горечь! Воспоминания о собственных триумфах и бедах переполняют меня, и я давно рвусь ими поделиться, но до сих пор никого из вас не оказывалось рядом, когда у меня появлялась возможность заговорить. Ах, если бы вся моя жизнь была такой же счастливой, как теперешняя…

Роза умолкла. Прекрасные ее глаза затуманили слезы нежности. Похоже, она мысленно заново проживала тот год, когда, купленная мисс Мерри в конюшне извозчичьего двора, превратилась в ее любимицу.

– Продолжай, дорогая. Мне очень интересно, – нежно погладила я лошадь по шее, когда она наклонилась обнюхать мой капор.

Роза гордо вскинула голову, и до чего же величественный у нее сделался вид, когда повела она рассказ о своей семье!

– Отец мой был знаменитейшим скакуном, и именно от него унаследовала я свои душевные качества, а также масть и грацию.

(Мы давно уже подозревали, что Роза – лошадь не простого, а благородного происхождения, и, как видите, не ошиблись.)

– Мне предстояла будущность столь же блестящая, как у отца, и, если бы не людская жестокость, карьера моя сложилась бы великолепно. В своем жеребечестве я не ведала ничего, кроме счастья. Хозяин меня обожал. Педагогические его методы основывались исключительно на ласковом убеждении, и в процессе образования не получила я от него ни единого удара. Обучил он меня тем не менее великолепно. Выиграв для него серьезную гонку, я заставила о себе говорить, снискала титул многообещающей лошади, и, когда дорогой мой хозяин скончался, меня продали за очень большие деньги.

Я скорбела по своему благодетелю, но новый владелец вполне пришелся мне по душе. В конюшне его меня холили, нежили и лелеяли. Все чаще мой слух будоражили слова, что сделаться мне новой Голдсмит Мейд или Флорой Темпл[107]. Ох, какой честолюбивой и гордой я тогда была! Как хвалилась своим происхождением, быстротой бега и красотой! Да я и впрямь была очень красива, хотя теперь, думаю, тебе в это верится с трудом.

Тут Роза, глянув на меня с горестным вздохом, приняла позу, которая самым выигрышным образом подчеркивала изящество ее головы и шеи.

– Нет, мне, наоборот, в это прекрасно верится. Мы всегда говорили, что у тебя великолепные данные. Мисс Мерри удалось разглядеть их, даже когда ты еще напоминала скелет. Потому и купила тебя. И опытный корнуэльский кузнец, когда она привела тебя к нему подковать, с первого взгляда определил твое благородное происхождение по тому, как горделиво ты держишь голову.

Слова мои ей польстили, и она еще больше приосанилась. Ни дать ни взять королева красоты, хотя и постаревшая.

– Мне следует поторопиться с этой главой своей истории, – спохватилась она. – Замечательной, но, к сожалению, краткой главой, вслед за которой в жизни моей настала черная полоса. Я выиграла несколько гонок, и мне сулили сплошные победы. Перед последним моим забегом на меня сделали немыслимое количество ставок, и вороной мой противник дрожал всеми своими четырьмя подковами. Дух мой был крепок. Я нимало не сомневалась в том, что с моей скоростью никому не потягаться, и триумфы казались мне делом предрешенным. Знать бы тогда еще, сколь порочна людская натура!.. Но я, купаясь в волнах успеха, доверяла всем и каждому. И дорого же мне пришлось заплатить за свою наивность, – покачала головой Роза. – За несколько недель до того забега меня поместили подальше от остальных лошадей, доверив общение со мной и прогулки только моему жокею. Бедный Билл. Я любила его. Он был добр ко мне, так добр, что я до сих пор храню о нем благодарную память, хотя он очень давно погиб, сломав себе шею. Впрочем, тогда до этого было еще далеко, и я продолжаю рассказ о том забеге.

До него оставались уже считаные дни, когда однажды ночью меня пробудили от глубокого сна в просторном моем деннике и угостили запаренным овсом. Было темно, я еще до конца не проснулась, но все-таки поняла, что кормит меня не Билл. Мне бы насторожиться, но перед соревнованиями со мной проделывали столько всякого странного… Словом, овес тот я доверчиво съела, а он оказался отравлен. Мне стало чудовищно плохо. С тех самых пор я к любой еде отношусь с подозрением.

Подлый трюк провернули со мной, разумеется, наши противники, и как же они торжествовали, когда меня скрутила болезнь! Билл спешно принялся за мое лечение, днюя и ночуя в моем стойле, и я, как могла, торопилась поскорее выздороветь. Силы мои к забегу до конца не восстановились, но я старалась выглядеть веселой и бодрой. Сила духа и жажда победы поддерживали меня. «Пусть я даже умру, но все равно выиграю» – вот единственное стремление, которое тогда мной владело. С ним я и вышла на старт, великолепная, как и всегда, хотя сердце мое отчаянно билось и мне стоило неимоверных усилий унять дрожь волнения. «Держись, моя девочка, и мы победим, несмотря на их грязные трюки», – запрыгивая в седло, прошептал мне на ухо Билл.

Я проиграла первый забег, но выиграла второй, и аплодисменты дали мне силы уйти, не пошатываясь. О, какая потом ожидала меня великолепная минута! Обихоженная верным Биллом, я снова вышла на состязание, и мне немедленно стало ясно, что противники снова трепещут передо мной. И я держалась, заставляя их полагать, будто уже совершенно здорова. Успех окрылил меня. Мне хотелось как можно скорее вновь покрыть себя славой.

Говоря это, Роза будто бы вновь проживала великий миг своей жизни. Шея ее изящно выгнулась. Ноздри широко раздулись. В глазах вспыхнул огонь. Нога нетерпеливо рыла солому. А уши насторожились, явно ловя из далеких времен крики восторженных зрителей.

– Как бы хотелось мне оказаться там и увидеть тебя! – воскликнула я, захваченная ее рассказом.

– Ах, если бы это стало возможно, – мечтательно отозвалась Роза. – Ведь я тогда победила! Победила! Как ни старался большой вороной конь, все усилия его оказались тщетны. Я велела себе прийти первой или умереть и слова своего не нарушила. Мне удалось обскакать его на целую голову. А потом я рухнула как подкошенная.

«Лучше бы ей сразу было умереть», – говорили после знатоки. Потому что предельное напряжение сил того дня положило конец моим успехам.

Хозяину своему я больше не требовалась. Он вообще бы велел пристрелить меня, не вмешайся вовремя Билл. Стоила я теперь ничтожно мало, так что он меня выкупил. Долгое время была я хромой и слабой, но терпение и забота Билла сотворили со мной чудеса. Мы с ним намеревались продолжить мою карьеру на беговой дорожке, однако негодяи-соперники подстроили моему другу гибельное падение с лошади.

Я перешла в руки некоему джентльмену. Очарованный моим спокойным нравом и моей легкой походкой, он приобрел меня для своей юной дочери. Изящества мне всегда было не занимать, пыл мой с годами умерился, и я с удовольствием носила на себе хрупкое это создание.

Дружба наша с юной мисс Элис длилась год с лишним. Служить ей доставляло мне искреннее удовольствие. Я люблю быть полезной и потому всегда радовалась, когда видела, как розовеют ее бледные щеки во время наших прогулок. Галоп мой качал ее нежно, как колыбель, а свежий воздух оказывался целительнее любого лекарства. Она много раз говорила, что обязана мне жизнью. Если так, мы с ней квиты. Ведь и моя жизнь у нее была легкой и приятной.

Но видимо, долгие хорошие времена – не мой удел. Мисс Элис уехала на запад, и меня тут же продали. Благодаря заботливому обращению я выглядела так же прекрасно, как прежде. Только к плечу, пострадавшему, когда мне не повезло упасть на финише, уже не вернулась былая сила. И меня из-за этого часто охватывало уныние. Зов крови манил меня к состязаниям, и как же вскипела она в моих жилах, когда, привлеченный моими статью и азартом, меня купил молодой офицер. Нет, не для скачек, конечно, но для войны. Ты наверняка замечала, как радуют меня звуки военных маршей, но, разумеется, не догадывалась, что, слыша их, я вспоминаю один героический подвиг. Я много рассказывала тебе о печальном. Так позволь же теперь поведать о том, чем я горжусь больше всего, и похвали за поступок, который принес моему хозяину повышение, хотя храбрость моя и не была отмечена наградой.

В одном из самых жестоких сражений моему капитану было приказано совершить с его отрядом отчаянную атаку. Люди заколебались. Он тоже. Выполнение приказа грозило многим потерей жизни. И вот, пока эти храбрецы мешкали, я решила действовать. Грохот барабанов и запах пороха придали мне отваги, и я стремглав ринулась вперед. Хозяин пытался меня удержать, но тщетно.

Закусив удила, я внесла его прямиком в гущу боя. Солдаты сочли мой рывок за сигнал своего командира к атаке. Раздались крики «ура». И, сметая все на своем пути, они последовали за нами.

Что случилось потом, помнится мне смутно, но вышла я из сражения раненной в шею и с порезом на боку, от которого до сих пор виден шрам. И я горжусь им, сколько ни называли бы его покупатели изъяном моего внешнего вида. После битвы я доставила своего хозяина к изорванным знаменам, где находились старшие офицеры и генерал, который прямо на месте повысил его в звании.

Оба мы были изнурены и ранены, но очень горды своим подвигом – и вот она, людская неблагодарность! Хозяин заработал славу и почести, а на мою долю достались лишь брошенная вскользь похвала да ужин чуть лучше обычного. Будто не я сыграла главную роль, обеспечив своим рывком победу в битве. Уж призовой-то розеткой из разноцветных лент могли бы меня удостоить, если другим доставались звезды и полосы за куда менее опасные дела! Ну да не важно. Главное, что хозяин мой правду знал, благодарность его мне была велика, и мы с ним не расставались до тех пор, пока не пал он, сраженный пулей. Никто не заметил его, лежащего одиноко на поле, и лишь мне, верной лошади, довелось скрасить ему своим сочувствием последние мгновения жизни.

Тут-то и поняла я, насколько любил он меня и как был мне благодарен. Рука его гладила мою шею, пока не замерла навечно. И взгляд был устремлен на меня, пока глаза его могли еще что-то видеть. А когда наконец подоспела помощь, он, сделав последнее усилие, прошептал своим товарищам:

– Позаботьтесь о Розе. Отправьте ее домой в целости и сохранности. Она заслужила покой и отдых.

Я горько его оплакала, а затем меня отослали к нему домой, но покоя и отдыха мне там почти не досталось. Старая леди, мать моего хозяина, сломленная потерей сына, слегла. Для меня вновь настали тяжелые времена. Новый хозяин, шустрый молодой человек, поступал со мной до того отвратительно, что гордый мой дух взбунтовался. Полагаю, этот негодяй хорошо запомнил, какова может быть оскорбленная лошадь. Я разгромила его конюшню и сбежала. Что ж, в отместку он продал меня владельцам конки.

Эта работа едва меня не убила. Изо дня в день приходилось мне теперь, раня копыта о жесткий булыжник, таскать за собой по рельсам тяжелый вагон. Общество соплеменников, вместе с которыми меня запрягали, было мне неприятно. С этими грубиянами у меня не могло быть ничего общего, так что я, лишенная чьей-либо дружбы, а также доброго обращения, находилась на краю отчаяния. Мне часто хотелось воззвать к совести мистера Берга, кондуктора: «Не позволяйте такому обилию пассажиров набиваться в вагон! Мы же таскаем его на пределе сил!» Вот почему, мисс Белинда, прошу я тебя: если сможешь, то сделай хоть что-нибудь, чтобы такое немилосердное отношение к лошадям навсегда ушло в прошлое.

Снежные бури оборачивались для нас кошмаром. Многие из моих товарищей падали замертво, сломленные страшным перенапряжением, и зачастую их участь представлялась мне завидной. Бедные, плохо подкованные мои ноги совсем охромели. Каждый шаг доставлял мне боль. Старая травма плеча давала о себе знать. Я превратилась в создание жалкое и никчемное.

И все же они не убили меня, подобно другим вконец изъезженным лошадям. Ума не могу приложить, почему. Неужто во мне еще и тогда можно было увидеть что-либо привлекательное? Как тебе кажется, мисс Белинда?

– Милая Роза, – ответила я, – ты останешься привлекательной, даже если проживешь до сорока лет. Благородную кровь сразу видно. Во всяком случае нам, женщинам. Да, полагаю, и мужчинам тоже, хотя они, со своей практической точки зрения, возможно, сочтут тебя недостаточно сильной. Ну а мы сочувствуем твоим горестям, радуемся твоей кокетливости и восхищаемся твоей нежной натурой. А теперь поторопись, пожалуйста, закончить свой рассказ. Мне, видишь ли, становится холодновато.

Добавив это, я рассмеялась, потому что глаза у Розы после моих похвал засияли и она гордо вздернула голову. Падка была, хитрюга, на лесть не меньше хорошенькой девчонки.

– Спасибо на добром слове, – сказала она. – Что ж, пора мне перейти к самой приятной части повествования. Итак, жизни меня не лишили, а, напротив, отправили в Нью-Гемпшир, где я наслаждалась отдыхом среди зеленых холмов и в компании полудюжины измученных своих соплеменников. Именно этот отпуск открыл мне глаза на величие и красоту природы, которыми я теперь не устаю восхищаться. Качество, позже сразу замеченное во мне и высоко оцененное мисс Мерри. Общая страсть к природе моментально сроднила нас, и мы обе любовались в погожие летние дни разнообразными восхитительными ландшафтами.

Осенью меня купил владелец платной конюшни, который на протяжении целой зимы занимался уходом моим и откормом. Его усилия возымели успех. К весне я приобрела весьма презентабельный вид. Городок, где располагалась конюшня, был маленький, но летом в него съезжались на отдых жители более крупных городов, и я оказалась нарасхват. Многие дамы желали прибегнуть к моим услугам, в том числе и ты, мисс Белинда. Я всегда буду с радостью вспоминать момент нашего с тобой знакомства и, поверь, давно простила тебе насмешки над странностями тогдашней моей походки.

Теперь-то ты, думаю, понимаешь, в чем было дело. Нежные мои копыта еще болели, колени плохо сгибались, вот я и осторожничала, везя тебя семенящим коротким шагом, который, конечно же, самым забавным образом контрастировал с моей гордой осанкой. Тем не менее ты осталась мною довольна. Я не трясла тебя на крутых склонах, не шарахалась от паровозов и терпеливо ждала, когда у тебя возникало желание полюбоваться видом или собрать букет цветов. Моя любовь к тебе и уважение родом именно из той поры. Ты ни разу не ударила меня хлыстом, да к тому же сразу заметила красоту моих глаз, что, впрочем, неудивительно: они всегда были моей гордостью, и я говорю это не из тщеславия.

Никто, однако, не покорял моего сердца до такой степени, как мисс Мерри. Сколько ни проживу, никогда не изгладится из моей благодарной памяти миг, когда решила она заказать у нас верховую лошадь. Трепет ожидания охватил меня при первых же звуках ее веселого голоса.

– Нет, эти мне не подходят, – сказала она, оглядев несколько вполне эффектных моих конкурентов. – А вот у нее, – перевела она взгляд на меня, – вид очень располагающий. Могу я на ней покататься?

Чувства, меня переполнившие, вырвались радостным ржанием, и мисс Мерри тут же самым прекрасным и правильным образом откликнулась на мое приветствие. Подошла, погладила, заглянула в лицо, потрепала по носу. И в глазах ее я прочла столько к себе внимания и сочувствия, что ощутила готовность нестись с ней вместе хоть вокруг света. До знакомства с мисс Мерри я и представления не имела, сколь восхитительны могут быть прогулки. Как весело мне было, когда я рысцой бежала по зеленым лесам, галопировала по овеваемым ветрами холмам или шла шагом по тихим аллеям, где мы порой останавливались, чтобы я могла роскошно пообедать клевером, а мисс Мерри сделать набросок какого-нибудь живописного места со мной на переднем плане.

Прекрасные у нас получались привалы. Мы вели долгие разговоры, и мисс Мерри отлично меня понимала. Она не пугалась, когда от радости я принималась вдруг танцевать на мягком дерне. Не упрекала, если я, не в силах удержаться от соблазна, лакомилась по дороге ветками молодых деревьев. Не торопила, когда мне нужно было дать отдых усталым ногам в журчащем ручье. А если в копыто мое попадал камень, она всегда быстро избавляла меня от него.

Я считаю мисс Мерри образцовой всадницей. Мало кто может держаться в седле с такой же уверенностью и легкостью. А как проворно она запрыгивает на меня! Как легко спрыгивает на землю! В первую же нашу совместную поездку я, несмотря на свое тогдашнее уныние и рассеянность, заразилась ее веселым и бодрым духом. Оказываясь на моей спине, она немедленно возвращала мне радость жизни.

И Роза, сказав это, затопала по полу, да так, что солома полетела во все стороны. Я, страшась угодить под копыта, забилась в угол, а лошадь с оглушительным ржанием принялась танцевать, разбудив этим каурого жеребенка из соседнего стойла. Корова, по кличке Лютик, тоже проснулась и начала спросонья звать своего теленка, которого с ней давно уже не было.

– Ах, мисс Белинда, – наконец успокоилась Роза, – ты могла бы не прятаться. Вот мисс Мерри моим ногам всегда доверяла. Она, наоборот, радовалась моим прыжкам. Понимала, что это у меня признак бодрости. Да ладно, давай-ка выходи из своего угла. Я стану вести себя чинно, как и подобает в мои годы, – произнесла она до того по-женски, что у меня вырвался короткий смешок. – Положим, про свои годы я сказала скорей фигурально, – продолжила Роза, – ибо далеко не так стара, как утверждает ваш пухлый сосед. Тяжкие испытания сделали меня старше, но мой нынешний возраст – это самый расцвет лошадиных сил, и жить при хорошем уходе мне предстоит еще долго.

– Да, Роза, тяжело тебе пришлось, и ты заслужила право на покой, – заверила я, торопясь утешить ее и поражаясь одновременно тому, как она гордится и любуется собой, даже когда рассказывает о самых мрачных периодах своей жизни.

– Что было дальше, ты и сама знаешь, – продолжала она. – И все-таки я хочу, пока ты еще меня слышишь и понимаешь, поблагодарить мисс Мерри за доброту, которой она окружила меня сразу, как только купила. Купила, несмотря на насмешки друзей и упорные их уговоры не делать этого. Да, я была тогда изможденной, хромой и потрепанной жизнью. Вряд ли кто-то, кроме нее, мог посчитать меня удачным приобретением. Но мисс Мерри прониклась ко мне сочувствием и сочла своим долгом избавить меня от тяжелой доли, даже рискуя потом убедиться, что от меня ей нет никакого проку.

Никогда не забыть мне тот день, когда я – выхоженная трудами мисс Мерри, окрепшая, с лоснящимися боками, с красивыми голубыми розетками в ушах, с новой уздечкой и под прекрасным новым седлом – появилась на улице. Хвост мой был модно подстрижен на английский манер, а на своей спине я несла мисс Мерри, которая, в лондонской шляпке и амазонке, возглавила кавалькаду из восемнадцати всадников. Выстроившись в три шеренги на широкой улице, они устремились следом за нами, и моя голова возвышалась величественно над головами всех остальных лошадей, моя всадница держалась в седле прямее всех прочих всадниц и всадников, а мое и моей дорогой хозяйки сердца бились радостнее и дружелюбнее, чем сердца всех остальных коней и наездников.

Гордость принадлежать ей, любовь, признательность – вот что теперь переполняет меня. Не она ли частенько собственноручно мыла мои ноги, растирала тело, поила, накрывала уютной попоной? Не она ли каждый день наведывалась ко мне, не давая затосковать, когда зимой я неделями стояла здесь в одиночестве? Она прочитала множество книг, пытаясь найти лучшие способы лечения моих пострадавших копыт. Переписывалась со знаменитым знатоком и другом моего племени, чтобы выяснить, какие подковы он бы мне порекомендовал. Отвела меня за семь миль отсюда к лучшему кузнецу. И так как благодаря доброте мисс Мерри мои ноги до того как следует отдохнули без подков, его работа принесла благие плоды.

Теперь я очень даже ничего – и откормлена, и красива. Колени мои, правда, неважно сгибаются, но я все равно готова служить мисс Мерри верой и правдой до самой своей кончины. Да и она… ты же знаешь, Белинда?.. не собиралась со мной расставаться. Разговор о продаже зашел исключительно потому, что тебе не хотелось заботиться обо мне, пока ее нет. О мисс Белинда! Умоляю, не продавай меня! Я постараюсь есть как можно меньше. Оставлю всякие мысли о новой попоне, хотя ваша старая армейская и истрепалась до дыр. Буду бегать ради вас с превосходной скоростью, скрывая свою хромоту. И вообще буду готова на все, лишь бы заработать себе на жизнь и остаться здесь. Не отдавайте меня чужим людям, у которых нет ко мне ни интереса, ни жалости!

Речь Розы ускорилась. Она спешила высказать все до конца, сознавая, что, не успев, будет вынуждена дожидаться следующего Рождества, когда, возможно, уже окажется так далеко отсюда, что мы ее просьб не услышим. Я готова была расплакаться. Выражение ее глаз растрогало бы кого угодно. Когда же она на последних словах собралась, согнув больные свои колени, усесться у моих ног, я обняла ее крепко за шею, шлепнула ласково по носу и торопливо ответила:

– Никто не продаст тебя, Роза. Ты будешь жить в большой конюшне мистера Тауна вместе с восемью десятками других лошадей, которые отдыхают там всю зиму. От подков тебя избавят по крайней мере до марта. Я стану часто тебя навещать. А весной ты возвратишься к нам, даже если мисс Мерри к тому времени еще не приедет.

– Спасибо огромное! Просто преогромное спасибо! – выдохнула облегченно Роза. – Но мне хотелось бы как-то отработать свое содержание. Отдых, конечно, прекрасен, но долгой праздности я не выношу. Так говори же поскорее, что я могу для тебя сделать? – От волнения Роза начала топать ногами, ибо, как всякая женщина, желала оставить за собой последнее слово.

– Ну хорошо, – осенило меня внезапно. – Я запишу твой рассказ, отправлю его в газету, и деньги, которые я получу за эту публикацию, с лихвой покроют твое содержание у мистера Тауна. Словом, моя дорогая, наслаждайся своим зимним отдыхом и будь уверена: ты никому ничего не должна.

Она собралась мне что-то ответить, но тут пробило час ночи, и она лишь удовлетворенно вздохнула. Однако мы с ней и без слов прекрасно друг друга поняли. Я аккуратно отстригла прядку Розиной гривы, чтобы послать ее мисс Мерри, и лошадь кивнула, угадав, похоже, мое намерение. Я нежно погладила ее и направилась к дому, так толком и не зная, пригрезился мне наш с ней разговор или она и впрямь, обретя на один час дар речи, поведала мне свою историю.

Было ли, не было, но вот вам этот рассказ. От себя могу лишь добавить, что гнедая наша кобыла действительно отправилась в роскошную конюшню. Время от времени я захожу туда, оставляю вместо визитной карточки яблоко и убеждаюсь, что мадам Роза живет, как и должно настоящей независимой леди. В теплом стойле с примыкающим к нему солнечным двориком. Под присмотром доброго конюха. Окруженная достойными городскими сородичами благородных кровей. А что еще нужно разумной лошади? – завершила свое повествование Белинда.