Все они явились ко мне без приглашения, все вели полную приключений жизнь, и все ушли из нее трагически; короче говоря, из множества кошек, некогда горячо мною любимых, мне особенно памятны именно эти семь ярких личностей.

Не то чтобы у меня были предубеждения касательно кошачьего окраса, но так уж получилось, что любимцы наши оказывались большей частью серыми, или мальтийскими. Появилась, правда, однажды и белая, которой нравилось почему-то жить в ящике для угля, но эксперимент вышел неудачным, и мы больше его не повторяли. Опыт общения с черными кошками у нас вовсе отсутствовал. Не предлагали нас никогда им в хозяева, пока сам по себе не явился к нам номер один.

Сидя возле окна, я углядела очень красивого кота, шествующего по улице подчеркнуто сдержанным и полным чувства собственного достоинства шагом. Он заинтересовал меня, и мне стало любопытно, куда именно он направляется.

Вид у него был словно у человека, который ищет определенный номер дома. Время от времени он останавливался, а затем пускался дальше, пока не достиг наконец нашей калитки. Толкнув ее, он прошел к входной двери и, обнаружив, что она заперта, уселся, явно ожидая, когда же его впустят.

Весьма заинтригованная, я ему открыла. Он, моментально войдя, смерил меня долгим взглядом. По взмаху пушистого его хвоста было легко догадаться, что место им признано подходящим, после чего ему лишь оставалось непринужденно проследовать в гостиную. Там он уселся на коврик. Поморгал, глядя на яркий огонь в очаге. Умылся. И вытянулся перед огнем уже совершенно расслабленно, громким мурлыканием сообщая:

– Что ж, мне тут решительно нравится!

Очаровательная самоуверенность в сочетании с красивой наружностью! Подкупленная и тем, и другим, я без колебаний оставила его у себя.

Как мы впоследствии выяснили, он был котом достаточно редкой у нас породы – с густо-черной длинной и гладкой, как атлас, шерстью, хвостом, похожим на изящной формы птичье перо, и желтыми, словно две маленькие луны, глазами. Белоснежные воротничок и сапожки на лапах придавали черному его одеянию особую элегантность, а благодаря закрученным вверх усам выглядел он довольно воинственно.

Все им восхищались, и, кажется, не существовало в мире более тщеславного зверя из числа тех, которые ловят мышей. Заметив чье-то внимание, он сперва обращал задумчивый взгляд к очагу, будто осмысливая похвалу, а затем принимал охотничью позу, как тигр, готовый броситься на добычу. Глаза его начинали хищно сверкать. Хвост свирепо бил по полу. Эффектно продемонстрировав таким образом свою мощь, он вновь вальяжно вытягивался на ковре, с очень комичной сентиментальностью взирая в некие горние выси.

Мы назвали его Царем. России много пришлось познать за свою историю самодержцев-тиранов, но даже самые жестокие из них не держали своих подданных в столь сильном страхе, как наш царственный кот, правивший предоставленными его власти мышами и крысами.

Мышки, прежде доверчиво забегавшие порезвиться у меня в комнате, угнездиться в лучшей из моих шляпных коробок или устроить себе и своему потомству уютненькое жилье в кладовой, отныне чувствовали себя хуже российских крепостных крестьян. Наш Царь с легкостью ловил их по полудюжине в день.

Старым крысам с наглыми, поседевшими от грехов мордами, которые с наступлением холодов безбоязненно шастали туда-сюда через открытые двери, пожирая съестные припасы и устраивая по ночам безобразно шумные сцены, Царь тоже немедленно дал понять, что хорошие их деньки остались позади. Не ведая страха, он ринулся в бой с самой свирепой и крупной из них, едва она осмелилась сунуться к нам со своим длинным хвостом. Царь доблестно разил этих тварей тысячами, учиняя сражение за сражением и принося нам для отчета тело едва ли не каждого поверженного врага, чтобы принять заслуженную благодарность. Гордость его собой была понятна, однако далеко не всем нравится, когда кот вспрыгивает хозяину на колени с дохлой крысой в зубах или встречает гостей, подкидывая и ловя мышь на ступеньках крыльца, как ребенок, увлеченно играющий в бильбоке.

Он не выносил, когда его гладили, но оказывал избранным честь, позволяя себя обнять. Моя корзина для рукоделия стала любимой его кроватью. Он присмотрел себе самую пухлую подушечку для иголок и, вытащив из нее хладнокровно все колючее содержимое, с удовольствием укладывал свою черную голову на этот красный холмик. Поза его дышала негой и блаженством. Время от времени он дерзко подмигивал мне полусонным глазом, и меня тут же разбирал смех. Мыслимо ли было после такого предъявлять ему хоть какие-нибудь претензии за самоуправство со швейными принадлежностями?

Все лето и осень дарил он нам радость своими забавнейшими проделками и разнообразными подвигами. Ах, если бы вдобавок он оказался хоть немножечко осмотрительнее! Увы, отвага его была безоглядна, и в результате нашелся противник, которого он победить не смог.

Произошло это зимним утром. После сильного снегопада Царь, пройдясь по тропинке, уселся понаблюдать задумчиво за голубями на крыше сарая. Ворота оставались у него за спиной, поэтому и не смог он заметить вовремя, как во двор забежал огромный бульдог. Этот незваный гость подло атаковал кота сзади. Наш отчаянный воин попытался отразить нападение, но пес уволок его в глубокий сугроб, где силы стали окончательно неравны. Действия бульдога отличались такой жестокостью, что кот погиб бы на месте, не выскочи я ему на помощь.

Несколько хлестких моих ударов метлой побудили бульдога переместить внимание с бедного Царя на меня. В ярости он нацелился на мою лодыжку, но тут наконец к месту сражения подоспел его юный хозяин. Он прикрикнул на пса, и тот мгновенно замер.

Думаю, мало нашлось бы мальчиков, вышедших на прогулку с собакой, на которых бы выплеснулось столько гнева, сколько я тогда выплеснула на этого юнца, демонстрируя ему раны своего окровавленного любимца. Ярость Антония при виде вероломно сраженного Цезаря была ничем по сравнению с моей.

Перепуганный мальчик умчался в панике прочь, а я понесла своего бедного умирающего Царя домой. Весь день пролежал он терпеливо и тихо на алой своей подушке. Шея его была перевязана мягкой тканью. Блюдце со сливками стояло с ним рядом. Мне оставалось лишь нежно его поглаживать да тихо над ним причитать.

Вечером мы ожидали очень важных гостей, и нечастный мой раненый был перемещен в соседнюю комнату. Среди оживленной беседы мне показалось, что из-за закрытой двери слышится жалобное мяуканье, но, стесняясь прервать разговор, я гостиную не покинула и пошла проведать Царя, только когда чужие уже ушли.

Сердце мое едва не разорвалось, когда я увидела его, распростертого мертвым за дверью. Чувствуя приближение смерти, он пополз к порогу прощаться и умер с последним обращенным к нам мяу на устах. Верный, отважный и до конца преданный кот.

Похоронили мы Царя с большими почестями, но, прежде чем могила его успела весной зазеленеть, в доме у нас очутилась маленькая Клякса – полная ему противоположность. Невезение наложило на нее свою неизгладимую печать. Жизнь оказалась ей не по силам, и пробыла она с нами до обидного мало, ни в коей мере не восполнив нам потерю угольно-черного любимца.

Увидев однажды мальчишек, которые закидывали комками грязи донельзя перепуганную кошку, я прочитала им возмущенно лекцию о недопустимости жестокого обращения с животными и удалилась с бедолагой на руках домой. Хорошенько отмытая и высушенная, она приобрела вид тощей черной кошечки. В ушах у нее почему-то торчало по бледно-голубому бантику, от которых я, как не поклонница сережек, мигом ее избавила, попытавшись затем разными способами дать понять, что у нас здесь ей рады.

Но все усилия мои и моих домашних привести ее в нормальное состояние были тщетны. Тело Кляксы, несмотря на самую полезную кошкам еду, оставалось по-прежнему тощим, шерсть не блестела, а нас, сколько бы мы ни старались ее приручить, она дичилась. То ли не суждено ей было от рождения ощущать радость жизни, то ли перенесенные раньше обиды настолько ее травмировали, что угрозы она подозревала везде и всюду.

Вела себя Клякса у нас дома как на полной опасностей улице. Стоило мне протянуть к ней руку, как кошечка вздрагивала и спешила забраться в самый дальний темный уголок или вовсе убежать к воротам. Я никак не могла добиться ее доверия. Она оставалась жалкой, ущербной и робкой. Даже ела украдкой, будто боясь обвинений в воровстве.

Иногда она что-то меланхолично мяукала себе под нос, но никакая сила не могла заставить ее мурлыкать. Видя ее порой свернувшейся испуганным клубочком в подвале, я невольно задумывалась, не сознательно ли чурается Клякса малейших удовольствий. Она будто целью себе поставила провести отпущенный ей на земле срок такой вот тощей, с линялой шерстью и с вечно ожидающим от людей подлости взглядом зеленых глаз. Игры ее не прельщали, сколько ни таскай по полу на нитке самую заманчивую катушку. И ни разу никто не видел, чтобы она радостно вздымала хвост трубой.

Бедная маленькая Клякса. Не кошка, а комок несчастья. И окончила она жизнь под стать тяжелой своей судьбе. Однажды я попыталась взять ее на руки. Она отпрянула от меня к очагу. Я вновь склонилась к ней в упорной попытке погладить – и кошка резко отпрыгнула прямиком на пылающие угли. Фатальное невезение. Последнее, на что у нее оставались силы, это выскочить с истошным воем обратно. Тело и лапы ее превратились в сплошной ожог. Мы ничем не смогли ей помочь. Нам оставалась лишь скорбная миссия спешно избавить ее от напрасных мучений.

Бережно обернув Кляксу кукольным одеялом, я положила ее в красивую коробку, попрощалась с ней и попросила старого нашего работника Маккарти похоронить ее. Он не раз уже исполнял роль могильщика для моих почивших животных, и у меня не было никаких сомнений, что погребет он Кляксу достойно, а не бросит в тележку мусорщика или с моста в реку.

Моя дорогая Матушка Банч решительно отличалась от Кляксы. Полагаю, мало кто имел счастье лицезреть столь толстую и уютную кошачью матрону. Появилась она у нас таким забавным образом, что я до сих пор начинаю смеяться, стоит мне об этом вспомнить.

Стояло лето, и проводили мы его в своем загородном доме. Там на кухне у нас стоял солидных размеров буфет, в нижней двустворчатой части которого лежали обрезки ковра. Вряд ли можно было предположить, что кто-нибудь облюбует это место в качестве своего жилища, и тем не менее именно так и случилось. Распахнув однажды створки, я обнаружила за ними Матушку Банч, да не одну, а с семейством.

Откуда явилось в наш дом это чудесное черное создание? Каким образом и когда кошка умудрилась пробраться в кухонный буфет, представляло для нас совершеннейшую загадку, но однако же она была здесь вместе с тремя пухленькими и черными как смоль котятами. Доверие между нами возникло сразу. Открыв буфет, я попятилась от изумления, но меня тут же остановил прямой и честный взгляд кошки. Облик мой, кажется, ей пришелся вполне по нраву. Она подрала немного когтями ковер, а затем вкрадчивым мурлыканьем сообщила:

– Этот дом мне подходит. Беру. И обязуюсь платить арендную плату свободным доступом к прекрасным моим малышам. Ласкайте их, сколько вам будет угодно.

Я ответила ей, что мне бы и без подобной сделки не пришло в голову ее выгнать.

Она осталась у нас на несколько месяцев. Дети ее росли, все сильнее напоминая мать. Такие же черные, смелые и дружелюбные, как и сама Матушка Банч.

Более бойких и веселых котят я в жизни не видела. И заботливей мамы я среди кошек больше не встречала. Все они замечательно устроились у нас в буфете. Я повесила на створке его табличку с надписью «М. Банч». Кошку, видимо, это настолько обрадовало, что она продолжала там укладываться с детьми на ночлег, даже когда те явно переросли размер помещения, так что из него свешивались в разные стороны хвосты и лапы.

Я очень надеялась, что милое семейство избежит роковых происшествий, из-за которых мы безвременно потеряли двух предыдущих черных питомцев, но, как выяснилось, надеялась зря. Их всех постигла различная, но одинаково трагическая участь. У Каддл Банч случился припадок, из-за которого она выпала из окна и мгновенно лишилась жизни. Брата ее, Отелло, застрелил гнусавый мальчишка, паливший из пистолета в каждую кошку, которая попадалась ему на глаза. Он, видите ли, набивал таким образом руку для будущих охотничьих подвигов. Маленькая Мурлыка угодила в ловушку, поставленную на сурков, и раны оказались настолько серьезны, что ее пришлось усыпить.

Матушка Банч после смерти детенышей сильно сдала и взяла в привычку подолгу сиживать под деревом на том месте, где они упокоились. Смиренно несущая свое горе мать, на чьем здоровье стали заметно сказываться и возраст, и перенесенные страдания. Нам настала пора уезжать в городскую квартиру, однако везти ее с собой мы не решались. Она явно хотела жить только здесь. У нас был весьма убедительный повод увериться в этом.

Подрастая, дети Матушки Банч стали порой устраивать большой кавардак, и мой батюшка, который не особенно жаловал кошек, вознамерился их выгнать. С этой целью он заманил Матушку Банч и ее семейство в корзину, унес далеко за холм и там выпустил. Зря вот он только надеялся, что они не вернутся, словно персонажи пьесы «Дети в лесу». Когда он, довольный собой, пришел домой, то застал всех кошек на крыльце, и мы очень по этому поводу веселились.

Впрочем, то время уже миновало, и теперь он испытывал искреннее сочувствие к горю Матушки Банч.

Перед отъездом на зиму в город я оставила Матушку Банч нашему доброму соседу, который взялся о ней заботиться и ее опекать. Она часто мне вспоминалась.

– Как там наша кошечка? – был первый мой вопрос соседу, когда на следующий год мы снова приехали в этот поселок.

И как же я огорчилась, услышав, что ее больше нет! Милая Матушка Банч так тосковала по прежнему своему дому, что, несмотря на зимнюю стужу, упорно хотела туда вернуться. Тщетно сосед ловил ее и водворял к себе. Она сбегала снова и снова. И вот, хватившись Матушки Банч после особенно холодной ночи, он обнаружил ее насмерть замерзшей в том самом буфете, где состоялось наше с ней знакомство.

Сосед сберег и даже выделал ее шкурку, проявив таким образом внимание ко мне и сохранив хоть что-то о ней на память. Шкурка лежала у меня до Рождества, но когда родные попросили, чтобы я одела нескольких кукол, то я решила, что она как нельзя лучше подойдет для маленьких муфт. Очень красивые вышли муфточки – из черного меха, подбитого черным шелком, да еще и с крохотными красными кисточками. Я очень любила эту славную кошку, но мех ее все равно уничтожила бы со временем моль, и мне показалось правильным порадовать малышей куклами в полной зимней экипировке. Уверена: миссис Банч меня поддержала бы.

Последним из нашей черной плеяды стал кот, самый черный из всех и такой дикий, что мы прозвали его Чертенком. Он появился у нас, свалившись откуда-то с крыши через сломанный чердачный люк, и вскоре, ведя себя в высшей степени вызывающе, завладел нашим домом. Ночами ему очень нравилось забираться в печные воздуховоды. Вылезти самостоятельно он оттуда не мог и потому напрочь лишал меня сна, ибо мне приходилось до прихода плотника, который поднимал доски пола, доставлять пленнику сквозь узенькую вентиляционную решетку воздух, свет, еду и утешение.

Позже он каким-то образом повредил себе хвост, который навсегда остался кривым. Едва не утонул в бочке с жидким мылом (представ перед нами, когда мы извлекли его оттуда, в весьма плачевном виде). Порывался удавиться великолепным ошейником, нанизав его каким-то образом вместе с собой на ветку дерева и повиснув высоко над землей. Многажды рисковал быть раздавленным, прыгая стремительно в кресла, на которые как раз кто-нибудь садился.

Никто из домашних особо его не любил. Склочный и злобный, он, стоило протянуть к нему руку, царапался или кусался, а еще отгрызал бантики с наших домашних туфель и рычал жутким басом, если ему казалось, будто на него не обращают внимания.

Красотой он тоже не отличался; разве что привлекали внимание его крупный размер, черная шерсть без единого светлого волоса да разного цвета глаза, один голубой, другой зеленый. Причем последний всегда был полузакрыт. Чертенок словно подмигивал им, что придавало ему развязный и одновременно комичный вид. Походка его тоже отличалась развязностью. Откликаться на зов он полагал ниже собственного достоинства. Если же что-нибудь его оскорбляло, то негодник впадал в такую осатанелую ярость, что пугались даже самые смелые.

Ужасное – без преувеличения! – животное. Так что, когда озорной наш кузен объявил, что ему срочно требуется черный кот без единого белого волоска, мы без колебаний предложили ему своего.

Одно из стойких морских суеверий гласит, что черный кот на судне – предвестник бедствий. И вот наш кузен на пари вознамерился доказать с помощью нашего Чертенка безосновательность древнего заблуждения. Он тайно пронес его в рыболовной корзине на корабль, и кот наш, никем не замеченный, отправился в рейс, а мы с нетерпением принялись ждать развязки истории.

К сожалению, все с самого начала пошло наперекосяк. Едва выйдя из порта, корабль попал в шторм, и новый хозяин кота настолько ослабел от морской болезни, что не смог скрыть его от посторонних глаз. Буйный Чертенок вырвался из своей темницы. Шатаясь по палубе, он поверг в ужас матросов как чернотой шерсти, так и свирепым рыком. Они изловили его и поспешили отправить за борт. Варварство с их стороны, конечно. Но, что самое странное, море после этого почти немедленно успокоилось, и остальная часть плавания прошла абсолютно мирно. Словом, списав все на кошку, команда судна лишь утвердилась в своем суеверии, а кузен наш пари проиграл.

Мы пожалели Чертенка. Не заслужил он, даже при всей своей злобности, такого печального конца. Горе наше, однако, было весьма краткосрочно. В отличие от других своих питомцев, с этим расстались мы без сердечной боли. И он оказался последним из наших черных котов. В их масти я ощущаю какую-то сверхъестественную трагичность. И печальный опыт с Царем, Кляксой, семейством Матушки Банч и Чертенком повторять не хочу.