Первая из этих невыдуманных историй произошла с Энни Персиваль – красивым и милым ребенком. Путешествие ее заинтересовало многих детей. Те же из них, кого она навестила на далеком острове, до сих пор вспоминают о ней с благодарностью.

Поплыла шестилетняя Энни на остров Фаял с мамой, бабушкой и «маленькой тетей Рут», как называла девочка свою совсем юную тетушку, которая тогда была еще школьницей. Очень красиво одетая, Энни походила на маленькую леди, которая отправлялась в дальнее путешествие. И сундучок ее походил на сундук леди, содержащий все необходимое. Или даже скорее на багаж куклы-леди, до того крохотными были и сам сундук, и все, что в нем находилось. Малюсенький несессер с расческами и щетками для кудрявой головки. Уютный алый халатик и мягкие тапочки под цвет ему, чтобы, встав утром с койки, перебегать из каюты в каюту. Аккуратно уложенные стопки прочих предметов гардероба. И ключик от сундука, который Энни, как взрослая леди, носила на ленточке в кармане своего платья.

Полагаю, вид этого создания с серьезным и одновременно сияющим лицом доставлял удовольствие всем пассажирам даже тогда, когда их укачивало. Да и мыслимо ли было не умиляться шестилетней девочке с такими очаровательными манерами, особенно если она отпускала вдруг не по-детски меткие замечания или звонким, как птичий щебет, голоском начинала петь смешную песенку «про сову и кошку в зелено-гороховой лодке»?

Ну вот, значит, плыли они плыли и наконец достигли Фаяла. И так много оказалось для Энни там необычного, что ей даже для сна было жаль закрывать свои большие глаза. Ее забавляли и ослики, и незнакомый язык под названием португальский, и поведение самих португальцев, и особенно португальские имена. Мальчик, с которым она подружилась, давал их даже курам. Вообще-то куры эти мало чем отличались от прекрасно знакомых ей кур на родине, и кудахтали они точно так же, но, похоже, понимали и по-португальски, иначе, наверно, не откликались бы, когда мальчик начинал подзывать их:

– Рио! Пино! Каппи! Кларисса! Ворфи!

Одну курицу он назвал Симоненой, но эту беднягу постигла печальная участь. Она так разрослась, что совершенно уже не могла есть, и в результате пришлось съесть ее саму. Но самое сильное впечатление произвела на маленькую путешественницу поездка в благотворительную школу при старинном монастыре Сан-Антонио. Содержали ее какие-то добрые дамы, и являла она собой большое пустое помещение, где воспитывались и учились двадцать пять девочек. Мрачная и весьма заброшенного вида обитель, на взгляд бостонцев. Ведь в Бостоне благотворительные заведения создаются по высшему классу.

Когда Энни с мамой и бабушкой провели в игровую комнату, девочка обнаружила, что для игр детям предоставлена здесь лишь куча тряпья, из которой они сами делали страшноватых кукол.

Грубо нарисованные на ткани лица. Расплетенные бечевки вместо волос. Толстые матерчатые ноги, на которых намотана какая-то ветошь, изображающая ботинки. Бедные девочки, за неимением лучшего, нянчили своих уродливых деток, время от времени поглядывая на «маленькую американку» и приветливо ей улыбаясь.

Энни едва не расплакалась от сочувствия. Впервые за свою собственную уютную жизнь она ощутила сейчас стылое дыхание нищеты. Сумела ли бы она сама вот так улыбаться, обходясь в игре без своих милых фарфоровых кукол, прелестной кукольной мебели и кукольных сервизов? Ей-то раньше представлялось, что у всех детей это тоже есть.

Полный сострадания взор, которым следила она за приютскими девочками, те восприняли по-своему, посчитав, будто куклы их вызывают у нее зависть, и одна из сирот обратилась к учительнице с просьбой объяснить дорогой гостье по-английски, что они хотят преподнести ей подарок. И Энни были торжественно вручены два кошмарных тряпичных создания – из числа, по мнению девочек, самых лучших, а она, с благодарной улыбкой приняв уродливое тряпье, подчеркнуто бережно унесла его с собой, словно ее наделили необычайным сокровищем.

Жалость к бедным сиротам из монастырского приюта обуяла Энни до такой степени, что мысли о них не оставляли ее и после того, как она вместе с мамой и бабушкой оттуда уехала. В детском уме увиденное попросту не укладывалось. Чем бы ни занималась Энни, перед глазами ее стояла группка бедолаг, которым нечем играть, кроме груды тряпья. Доброе ее сердце не могло с подобным смириться. В поездку она захватила несколько лучших своих кукол. Конечно, ей жаль было бы с ними расстаться, она ведь их очень любила, но все равно с готовностью отдала бы несчастным девочкам, да только на двадцать пять человек оказалось бы этих чудесных кукол чересчур мало. Чем же тогда им помочь?

– Да, милая, – согласилась с ней бабушка, которая с юных лет много сил и времени посвящала благотворительности. – Несколько твоих кукол действительно положения не спасут. Мы с тобой поступим гораздо умнее. Как только вернемся в Бостон, я куплю для этого приюта двадцать пять кукол и еще некоторые вещички, которые девочек наверняка обрадуют. Бостонские магазины полны хороших игрушек, и обойдутся они нам недорого.

У Энни как камень с души упал, и она смогла вновь с легким сердцем нянчить трех фарфоровых своих любимиц, которым после приезда на остров дала португальские имена, называя их теперь Хортой, Чикой-Пикой и Фатиерой. Но и до возвращения в Бостон добрая девочка и ее бабушка не забывали об обитательницах приюта, отправляя им посылки с яркими кусками тканей, книгами и головками вкусного сыра, которые весьма разнообразили скудный приютский рацион.

Проведя на острове шесть прекрасных месяцев, маленькая компания возвратилась домой. Все трое замечательно отдохнули, и Энни была настолько переполнена впечатлениями, которыми не уставала настолько забавно делиться с младшим братом, дополняя свои рассказы рисунками, что внимали ей с удовольствием и старшие родственники.

Бабушка выполнила обещание, и с какой же радостью оглядывала Энни двадцать пять нарядных кукол – со множеством прилагавшихся к ним предметов кукольного обихода, – готовых отправиться на Фаял.

Оттуда вскоре пришло благодарственное письмо. Учительница сообщала о счастье и изумлении девочек, никак не ожидавших получить в ответ на свой скромный подарок такое богатство. Энни они после этого, по словам учительницы, называли не иначе как своей доброй феей.

Щедрый поступок доброй и прелестной Энни на долгие годы запомнился каждому, кто ее знал. Но вспоминать о нем людям вскоре, увы, пришлось не только со светлым, но и со скорбным чувством. Ибо через три месяца после счастливого путешествия на Фаял Энни отправилась в путешествие, из которого нет возврата. Маленький ковчег стал ее последним пристанищем. И не потребовалось ей ничего для отбытия в вечный мир, кроме белого платья, покрова из цветов да узкого земного пространства. Всеобщая любимица Энни пересекла невидимое из нашего мира море. Можно ли сомневаться, что на другом берегу заключили ее в объятия души столь же благословенные, как и она? До обидного мало времени было отпущено ей на земле, и тем удивительнее, до чего ярко успела она просиять чистой своей устремленностью к помощи ближнему.

Все, что она оставила после себя, трепетно бережется родными, как самые дорогие реликвии. Фарфоровые дочери Энни до сих пор, сидя на кукольном своем диванчике, словно бы ожидают возвращения мамы. Убогую тряпичную куклу из Сан-Антонио бабушка Энни вложила в свой памятный альбом. А в самом Сан-Антонио девочки с любовью хранят прекрасные ее подарки и называют отныне дорогую дарительницу не своей доброй феей, а своей святой.

Узнав, что маленькая американка умерла, они собрались помолиться о ее душе, но учительница им посоветовала:

– Молитесь лучше о ее маме, чтобы ей было послано утешение.

И молились сироты не напрасно. Миссис Персиваль держит теперь на руках новую маленькую девочку. Горе ее не ушло, конечно, но жизнь стала казаться светлее.

Вторая маленькая путешественница жила в том же городе, что и Энни. Звали ее Мэгги Вудс. Отец ее был англичанином. В Америку он перебрался, надеясь на процветание, но оно ему не сопутствовало. Большой чикагский пожар лишил его дома. Затем заболела и умерла жена. А потом и он сам утонул, оставив Мэгги сиротой. Так девочка и очутилась в одном из бостонских приютов, где ее след удалось отыскать родной тетушке из Англии.

Она хотела взять Мэгги к себе, однако поехать самой в Америку у нее по различным причинам не получалось, и не было никого из знакомых, кто мог бы привезти к ней племянницу. Добрая леди продолжила переписку, ища любого, кто оказался бы в силах помочь ее воссоединению с девочкой. Мэр Манчестера, посочувствовав даме, задействовал свои связи. И через два континента пошли по цепочке призывы о помощи ребенку, который по малости лет не догадывался, сколь судьбоносная работа творится ради него.

На морском пути девочку обещал опекать капитан корабля, а до этого заботу о ней приняли на себя несколько замечательных бостонских благотворителей. Тут-то мать Энни и поняла, что ей словно бы назначено свыше совершить поступок, которому определенно обрадовалась бы ее незабвенная дочь. Всю одежду ее скорбящая женщина хранила бережно сложенной, как святыню. Многие из этих вещей были дороги памятью о путешествии на Фаял. Расстаться хоть с малой частью из них оказалось для миссис Персиваль нелегко. Но голос дорогой Энни призывал ее как можно заботливее экипировать в плавание новую путешественницу. Март стоял холодный, и она отобрала для Мэгги из гардероба дочери уютное теплое серое платье, красный капор, шерстяные чулки и несколько шалей, которые защитят от любого ветра. Энни ведь от всех невзгод защищали теперь небесные силы, хотя, возможно, в своих земных вещах она и сохранила частичку себя, чтобы еще кому-нибудь принести добро, как при жизни старалась утешить и поддержать каждого, кто в том нуждался.

И вот наконец все было готово к отъезду Мэгги. Скромный ее скарб упаковали в легкую корзину, которую она при необходимости могла без усилий нести сама. На внешней части корзины имелась карточка с краткими сведениями о маленькой путешественнице, и такая же карточка висела на ее платье.

И цепочка неизвестных девочке, но искренних друзей пришла в движение. Одни передали ее с рук на руки проводнику нью-йоркского поезда. Другими она была принята от него и доставлена на пароход. Очень бы мне хотелось увидеть, как эта малышка вышагивает со своей корзинкой по палубе – так беззаботно, словно ей предстоит пойти на часок-другой в гости к подружке, а не пересечь Атлантический океан. И все потому, что на каждом этапе долгого пути ее сопровождали неравнодушные люди. Они по-родственному заботились о малышке, снабжая ее по мере сил вещами, в которых она могла нуждаться.

Третьего марта пароход отвалил от американских берегов, а двенадцатого причалил в порту Ливерпуля. За это время веселая общительная Мэгг успела стать любимицей как пассажиров, так и команды. Словом, еще путешествуя, чувствовала она себя почти как дома и вскоре действительно очутилась в родном доме и в пылких объятиях тети.

Путь длиной в четыре тысячи миль! Волшебная сила деятельной благотворительности! Множество добрых людей приняли девочку в свое сердце. Консул и владельцы парохода жаждали увидеть отважную путешественницу. А тетя, привезя ее к себе на Комершиал-инн, Компстолл, принялась писать множество признательных писем, и почтальоны опускали их в ящики по обе стороны океана.

Все время, пока я писала эту историю, взгляд мой обращался к фотографии.

Очень красивая девочка. Фотограф поставил ее на стул. Перед ней на столе корзина с игрушками. Волнистые волосы откинуты назад, так что полностью открыто сосредоточенное лицо. Взгляд девочки задумчив. Видно, что ступает она по земле своими крепкими ножками очень уверенно. Чудесная маленькая героиня. Тетя обожает ее, гордится ею и часто описывает успехи племянницы американским друзьям. Я думаю о Мэгги, живущей в прекрасном доме, и мне почему-то верится, что там, где распростерт скрытый от наших взоров и более прекрасный, чем Англия, мир, мама Мэгги присматривает заботливо за маленькой Энни.