КАК ЭТО НАЧАЛОСЬ

Джимми сидел на пороге дома, уныло разглядывая свои донельзя поношенные башмаки и так крепко упершись локтями в колени, словно стремился скрыть от посторонних глаз, что брюки его там залатаны. Лоб его был скорбно сморщен, однако вовсе не из-за плачевного состояния брюк, и на глаза навернулись слезы – но не по вине ботинок, сквозь которые уже почти проглядывали пальцы. К жалкому состоянию своего гардероба он давно привык. Грусть мальчика была вызвана совершенно иной причиной.

По натуре живой и веселый, он сейчас оставался равнодушен и к солнечному апрельскому дню, и к шумным играм детей на своей узкой улочке. Может, расстраивала его невзрачность чахлых деревьев, которые, лишенные света, едва выживали здесь? Тоже нет. И куча нижних рубашек, приготовленных матерью, чтобы он разнес их заказчикам, вместо отдыха, после множества уже выполненных сегодня поручений, тоже была ни при чем. Наоборот, мальчик рад был помочь маме, которая и так оказывалась почти без сил после целого дня, проведенного за шитьем.

Нет, его угнетало сейчас совсем другое. Даже насвистывать какой-нибудь веселый мотивчик против обыкновения совсем не хотелось, и он лишь чутко прислушивался сквозь шум улицы к тихим стонам из дома, видя при этом, как наяву, изможденное белое личико, устало взирающее с подушки на небо за окном.

Веселая маленькая Китти, прежде целыми днями певшая и плясавшая, стала теперь такой слабой и истощенной, что брат носил ее на руках, словно младенца. Все время она теперь проводила в кровати, тихонько постанывая в ожидании Джимми, который, желая утешить сестренку, садился с ней рядом и пел.

Так он и делал обычно, когда возвращался домой, но сегодня петь бы не смог. Горе его было чересчур велико. Ведь доктор сказал, что малышке срочно необходим свежий воздух. Иначе у нее не пройдет лихорадка, которая уже иссушила бойкую жизнерадостную девочку, оставив от нее лишь печальную жалкую тень.

Мать шила днями и вечерами, засиживаясь порой до поздней ночи, и Джимми по мере сил старался ей помочь, чтобы у них собралась сумма, необходимая хоть на неделю благословенного деревенского отдыха и тишины. Но деньги скапливались до безнадежности медленно. Джимми все чаще охватывало отчаяние. Тем более что отец его умер, и он остался единственным мужчиной в семье, а их с Китти мама, миссис Нельсон, принадлежала к числу тех гордых бедняков, которые не позволяют себе обратиться к благотворителям, в сколь бы тяжелых обстоятельствах ни оказались.

Считая себя главой семьи, двенадцатилетний Джимми взваливал на свои юные плечи столько трудностей, сколько мог выдержать, но бремя серьезной болезни сестры оказалось уж слишком тяжелым. Стоит ли удивляться, что горе его дошло до слез на глазах. Мальчик с силой стиснул руками кудрявую голову, будто опасаясь, как бы ее не разорвало от уймы мыслей, все из которых были об одном – найти способ спасения обожаемой Китти.

Уже наступили теплые дни, а девочка по-прежнему томилась в тесной и душной комнате. Здоровье ее ухудшалось, но он, Джимми, мог пока радовать сестру лишь одуванчиками да пучками травы из Общественного парка. И это притом, что она только и мечтала оказаться на поле, чтобы набрать там себе цветов.

Вспомнив, как Китти слабым голосом просила его об этом, Джимми до боли сжал кулаки и решительно произнес:

– Она обязательно отправится за город! И если другого способа нет, то я поступлю так, как только что придумал.

Папа Джимми был моряком, много рассказывал сыну о работе на море, вот у того и созрело решение уйти в плавание, нанявшись юнгой. Жалованье он попросит выплатить себе сразу, еще на берегу. Мама с сестрой на эти деньги отправятся в деревню, и после своего возвращения, то есть всего через несколько месяцев, он увидит прежнюю Китти – веселую, розовощекую, крепкую и здоровую. Такой вот по-мальчишески самонадеянный и малоосуществимый план, но Джимми не сомневался, что справится, раз другие возможности заработать нужную сумму для него закрыты.

– Я сделаю это, не будь я Джимми Нельсон, – твердо сказал он себе. – Сегодня же вечером пойду в порт и наймусь на любое судно, где меня примут, – продолжал он, кивая в такт каждому произнесенному слову. – Интересно, где капитаны больше платят юнгам? Наверное, лучше всего попасть на пароход, который уходит в короткое плавание. Кстати, сегодня из порта раздался пушечный выстрел. Значит, туда точно пришло какое-то судно. Вот и попробую раздобыть себе на нем место еще прежде, чем улягусь спать.

Мог ли представить себе отчаявшийся мальчик, на какой корабль действительно попадет и до чего успешное путешествие доведется ему совершить? Помощь подоспела именно в ту минуту, когда она и является людям деятельным и упорным, которые даже в почти безнадежных ситуациях не теряют воли к победе и веры в нее.

…Улицу внезапно огласил радостный вопль. Джимми резко поднял голову. К нему вприпрыжку торопилась розовощекая девочка одних с ним лет, размахивая на бегу шляпой, которую держала за ленту. Мрачность слетела с лица мальчика, уступив место улыбке. Ведь это была Уилли Брайант – лучшая подруга его и соседка. Сама смелость, веселье и доброта.

Он подвинулся на ступеньке, освобождая ей место, где она всегда устраивалась, когда после школы у них выдавалось немного времени, чтобы поделиться рассказами о своих проделках. Сегодня, однако, Уилли явно не намеревалась тратить время на пустую болтовню. Она даже садиться не стала, а, напротив, весьма бурно исполнила танец, известный как «хорнпайп моряков», весело распевая: «А я лютик маленький! Миленький! Маленький!» – до тех пор, пока совершенно не выдохлась.

– Ну и чему ты так радуешься? – полюбопытствовал Джимми, когда она наконец плюхнулась рядом с ним, обмахивая лицо видавшей виды шляпой.

– Ой, до чего ж здорово! Нипочем не догадаешься! Как раз то, что мы с тобой давно хотели… если, конечно, мама твоя согласится. Да ты сам танцевать начнешь, как только узнаешь! – выпалила она с загадочной улыбкой. Так, наверное, выглядят феи, когда собираются принести кому-то удачу (разве что в сказках эти чудесные существа не такие здоровенькие и упитанные, как Уилли).

– Выкладывай. А то мне сейчас как-то не до танцев. Может, хоть ты меня сумеешь порадовать… – И Джимми снова помрачнел.

– Слышал про оперу «Пинафор»?[102] – продолжила подруга. – Так вот, одни люди хотят ее поставить с детьми и собирают завтра на прослушиванье мальчиков и девочек, которые умеют петь. Самые лучшие из них будут приняты. Их оденут в оперные костюмы, научат, как надо играть, и начнется для них прекрасное время. Некоторые из наших девочек пойдут пробоваться, и я тоже, и ты, Джимми! Это же здорово, если получится!

– Наверное, и впрямь здорово, но я не смогу. Я ведь или в школе, или маме помогаю. Ей без меня не справиться, – покачал головой Джимми, давно уже отказавший себе в каких-либо развлечениях.

Улыбка на лице Уилли сделалась шире прежней. Лучшую часть своей новости она приберегла напоследок.

– Но, Джимми, это же еще не все! Нам будут платить, представляешь?

Мрачность с мальчика сдуло, как свежим ветром.

– Правда? А сколько? Думаешь, у меня получится спеть как надо? – схватив Уилли за руку, с волнением спросил он.

– Некоторым десять долларов в неделю, а тем, кто поет совсем хорошо, как чудо-мальчик Ли, даже больше, – ознакомила его Уилли с практической стороной вопроса.

– Десять долларов! – трепетно выдохнул Джимми. Огромность суммы поразила его, и он тут же засыпал подругу вопросами: – Ты уверена? Это точно? И я смогу их получить? А куда надо идти? А на сколько времени они нас наймут?

– Да, точно. В газете напечатали. Мисс Пим, учительница, которая живет в нашем доме, прочла и рассказала моей маме. Этим людям нужно набрать шестнадцать школьников. И им и правда станут платить. Ма разрешила мне пойти на прослушиванье. Если получится, я положу свои деньги в банк, и они будут совсем-совсем моими! Ну, поверил наконец?

Мисс Пим и газету Джимми счел достаточно убедительными подтверждениями, но теперь его охватила тревога по новому поводу.

– Считаешь, у меня есть хоть маленький шанс им понравиться? – пытливо глянул он в глаза Уилли, с трудом удерживая ее на месте, потому что девочка готова была уже вновь пуститься в пляс.

– Да ты ведь прекрасно поешь. Тебя даже в хор хотели принять, но мама не отпустила, потому что ты ей все время нужен, – напомнила ему Уилли.

Джимми и в самом деле был музыкален, хорошо пел и к тому же очень мило играл на дудочке.

– Если они так хорошо платят, маме придется меня отпустить. И я заработаю эти деньги, даже если на сон у меня вообще времени не останется! О Уилли, как я рад, что ты пришла. А то я уж совсем было юнгой собрался заделаться и в море уплыть. – Голос у Джимми дрожал от надежды и опасения, что надежда может не сбыться.

– Значит, пойдем туда вместе, ты да я, и поплывем на «Пинафоре», и вернемся с карманами, полными денег! – И, не в силах более сдерживаться, девочка, пританцовывая, запела:

Джимми немедленно подхватил мелодию, и два их чистых сильных голоса разнеслись по всей улице. Миссис Питерс, завороженная, перестала ругать ссорящихся детей, а Китти заулыбалась. Ведь пение брата было единственным ее утешением среди страданий.

– Школу нам придется, чтоб ты знал, пропускать. Представления-то будут после обеда. Но мне все равно. Хотя тебе такое, наверное, не очень по душе. Ты ведь стараешься учиться как можно лучше. Мисс Пим поначалу тоже сомневалась, но моя ма ей сказала, что зато это большая помощь бедным людям, да и для детей вреда большого не будет, если они чуть-чуть развлекутся. Я тут вот о чем, Джимми, подумала. Если ты получишь денег меньше моего, то я отдам тебе часть своих, чтобы Китти смогла побыстрее уехать в деревню.

У Джимми перехватило дыхание. Хорошо еще, что мама как раз позвала его в дом. Иначе пришлось бы ему растерянно хлопать глазами, не находя слов, которыми он смог бы выразить всю меру своей благодарности подруге.

…Несколько минут спустя на улицу вышел совсем другой Джимми. Хотя руки мальчика были нагружены стопками недавно сшитых мамой нижних рубашек, лицо его сияло. Мать одобрила план, который мог принести Китти выздоровление, а ей самой – отдых от непосильного, почти сутками напролет шитья. Посоветовавшись с мисс Пим, она окончательно уверилась в том, что Джимми завтрашним утром должен непременно пойти на прослушиванье.

«Я получу себе место, – думал он, целуя на ночь Китти. – Вернутся к тебе и румяные щеки, и радость жизни. Ты станешь такой же, как прежде, и даже лучше».

Он до того разволновался, что долго не мог уснуть, и потому коротал ночные часы, напевая под нос знакомые арии из популярного «Пинафора».

Все раннее утро Джимми летал по маминым поручениям с такой скоростью, будто с кем-то соревновался в беге, а когда наконец Уилли явилась на встречу с ним, то увидела, что весь он прямо-таки лучится надеждой. Похоже, мало сыскалось бы тем утром на свете мальчиков, под курточкой у которых так сильно билось устремленное к победе сердце, – пусть даже лучшая эта куртка и была донельзя потрепана.

Возле зала, где проводилось прослушиванье, стояла толпа из мальчиков и девочек. Писк их и щебет оглашали все здание, словно собрались тут не дети, а жаворонки и коноплянки. Толпа постепенно редела, и к концу испытания от нее осталась маленькая, зато очень счастливая группка. Этим детям повезло, и теперь под руководством энергичных джентльменов им предстояло пройти все стадии подготовки к выступлению в опере. Джимми и Уилли тоже улыбнулась удача. Он привлек внимание хорошим голосом, а она подкупила жюри своей живостью, веселым нравом и тем, что прекрасно держалась.

Оба они, едва узнав, что приняты, кинулись со всех ног домой, спеша сообщить грандиозную новость родным.

Джимми было решил, что скажет все маме тихо, чтобы не потревожить дремавшую Китти, но из этого ничего не вышло. Сразу бросившись миссис Нельсон в объятия, он исторг торжествующий вопль:

– Я принят! Принят! Десять долларов в неделю! Ура!

– Ушам своим не верю, – позволила себе отложить шитье миссис Нельсон, чтобы сполна насладиться радостной вестью.

– Они сказали, что, если все пойдет хорошо, представления продлятся месяц или даже полтора, – объяснил Джимми. – И – нет, ты только послушай! – значит, я получу пятьдесят, а то и целых шестьдесят долларов. Теперь наша малышка уж точно выздоровеет.

Вдохновленный подсчетами, он склонился над кроватью сестренки, а та захлопала исхудавшими ладошами, скорее поддавшись общему настроению, чем понимая причину его буйной радости.

КАК ПРОХОДИЛО ПЛАВАНИЕ

И началось для Джимми очень счастливое время. Он ведь любил музыку и танцы, так что ежедневное им обучение, вместе с остальными участниками оперной труппы, доставляло ему огромное удовольствие. Репетиции в театре, однако, начались далеко не сразу, и, когда довелось ему наконец попасть на сцену и за кулисы, это сильно его потрясло. До того Джимми был в театре всего один раз, на спектакле по какой-то сказке. Из зала сцена представлялась ему волшебным сияющим миром, но теперь он увидел ее совсем другой. Где же сверкающий мир? Сцену окутывали сумерки. Под ногами – пол с люками. Над головой, вверху, маячат разнообразные механизмы. Декорации перемешаны в невообразимом хаосе. Впрочем, он быстро привык к рабочей атмосфере театральных подмостков и вскоре уже совершенно свободно репетировал на них. Ну а Уилли и привыкать особо не пришлось. У ее мамы снимала жилье семья актера, и он несколько раз водил девочку за кулисы.

После установки декораций каждая репетиция превратилась для Джимми и Уилли в почти реальный упоительный морской круиз. Джимми пел в хоре матросов. Пушки на корабле были лишь нарисованы, двери кают никуда не вели, бутафорские паруса раскачивались, но мальчику все казалось настоящим, и потому его порой так и подмывало взлететь вверх по грот-мачте, а не делал он этого только из-за категорического запрета устроителей.

Джимми одели как настоящего матроса. Синяя форма. Синий бушлат. Бескозырка с сияющей надписью по околышу «КОРАБЛЬ ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА „ПИНАФОР“»… Он пел во весь голос, пританцовывая, и, в упоении от музыки, чувствовал себя подлинным морским волком.

День ото дня становилось все интереснее. Мама не уставала слушать о его занимательных оперных приключениях. Китти мальчик убаюкивал разными ариями из «Пинафора». И среди соседей его популярность росла. Многие в их районе теперь называли Джимми лордом Нельсоном, предрекая ему столь же славное будущее, как у великого адмирала.

Но вот наступил день премьеры. Выходя вместе с остальными участниками хора на сцену, Джимми ужасно волновался. Сейчас, при газовом освещении, все выглядело по-другому. И зал, прежде пустой, был теперь полон зрителей. Поднялся занавес. Публика разразилась аплодисментами, и ее дружелюбие успокоило Джимми. Под стройный аккомпанемент оркестра он вместе с хором пропел:

Новый шквал аплодисментов. Джимми уже целиком погрузился в атмосферу комического океанского круиза, ощущая себя одновременно и его участником, и восторженным зрителем.

Как же вдохновенно мальчики пели! Как сияли у них глаза! Как замечательно они двигались, подчиняясь ритму музыки! Как лихо подтягивали брюки в матросском танце! До чего звонко оглашали зал криками «ура», когда это требовалось по ходу действия! Они мастерски отдавали честь. Слушали с сочувственными лицами арию Рейфа, певшего о своей несчастной любви. Посмеивались, наблюдая за суетой крохотного мичмана. Изумленно взирали на хорошенькую Джозефину, которая парила над сценой, словно внезапно онемевшая птица счастья.

– Ну разве не весело? – прошептал Джимми сосед по хору, воспользовавшись хохотом зала и шумом аплодисментов.

– Очень весело, – подтвердил Джимми, которому не помешало бы сейчас покувыркаться по сцене, чтобы выплеснуть из себя хоть частичку радостных эмоций.

А публика продолжала надрываться от хохота, глядя на поставщицу продуктов, которая нелепейшими ужимками рекламировала из лодки высочайшее качество своего товара.

Потом вновь вступил хор, и Джимми старательно запел свою партию. Сердце его замирало от мысли, что каждой исполненной нотой он приближает выздоровление Китти. Поистине счастливая мысль, придававшая звеневшему от удовольствия голосу Джимми особую силу!

С нетерпением ожидал он выхода Уилли. Вот на борт «Пинафора» величественно поднимается рыцарь-командор ордена Бани адмирал Джозеф, следом – сестры его, кузины, тети, и среди преданных этих родственников – Уилли.

Она – в белом муслине и ярких лентах – выдвинулась на авансцену. Лицо ее сияло, черные глаза сверкали. Каждый локон на голове был завит наилучшим образом. Вишневого цвета банты трепетали на ветру. Ноги пританцовывали в такт бодрой мелодии, под которую тетушка адмирала лихо отплясывала «хорнпайп». Все движения Уилли свидетельствовали о том, что она и сама готова к ней присоединиться. Но так как ролью подобное не предполагалось, Уилли начала с потешно бурной энергией полировать ручку двери. Доблестный кавалер ордена Бани взирал на нее с большим одобрением.

За величественной его спиной Джимми и Уилли кивали друг дружке, в то время как капитан «Пинафора» исполнял серенаду луне, а малышку Лютика мучили шожаления.

В паузах между номерами Джимми и Уилли посиживали на «берегу», покрытом зеленым сукном, и обменивались впечатлениями. Чуть поодаль «моряки» обсуждали бейсбольные матчи, качество складных ножей и прочие интересующие их предметы, в число которых входила зависть к высокому положению адмирала и к золотым капитанским эполетам. «Родственницы адмирала» порхали за кулисами, как бабочки, готовясь к очередному выходу.

Короче говоря, «спуск на воду» вполне удался, и «Пинафор» со своей веселой командой и пассажирами на борту отправился в плавание, подгоняемый попутным ветром и надеждами на счастье.

Оставив после первого представления свои прекрасные сценические наряды в театре, два наших исполнителя ощутили себя Золушками, лишившимися великолепия, когда пробил урочный час, однако воодушевление их от этого не уменьшилось. Уже стало ясно, что впереди у «Пинафора» новые триумфы, а значит, Джимми и Уилли будут и дальше зарабатывать своими прекрасными голосами. Чувствовали они себя, спеша домой, чуть ли не новыми Женни Линд[103] или Джованни Марио[104] и от души жалели тех мальчиков и девочек, которым не удалось, подобно им – Джимми и Уилли, – войти в этот прекрасный мир и стать частью искрометного оперного праздника. Ведь им наряду с другими артистами предназначались сегодня овации, и о них наряду с другими артистами уже заговорили в городе. Немудрено, что домой они шли, исполненные сознания собственной важности, а в головах у них теснились планы, один другого заманчивее. Они размышляли, как поступят с деньгами, когда окажутся обладателями того, что представлялось им огромным богатством.

День премьеры положил начало длинной череде занятых до предела и донельзя насыщенных событиями недель, о которых каждый из участников даже многие годы спустя вспоминал с большим удовольствием. Еще бы! Им, совсем простым детям, устроители спектакля открыли возможность не только заработать, но и проявить свою одаренность, и они, вдохновенно откликнувшись на призыв, сумели много чему научиться. Сам же веселый спектакль, благодаря замечательной музыке и светлому юмору, доказал, что театр способен объединять и разные слои общества, и разные поколения. В плавание на «Пинафоре» готовы были тем летом пуститься буквально все. И чтобы толпы желающих могли попасть на оперу, ее ежедневно давали по два раза. Утром, а также после полудня. Старый добрый Бостонский музей (любимый многими из нас и всегда полный посетителей) не знавал до этого лета такого чистого и безудержного веселья. Во время представлений зал был им буквально охвачен. И неизвестно, куда оказывалось приятнее смотреть – на сцену, где пели и плясали юные исполнители, или на зрительный зал. Отцы и матери, выкроив время из своей полной взрослых дел жизни, приходили сюда вместе с малышами, чтобы вернуться в собственное детство. И их не меньше, чем мальчиков и девочек, завораживали чудесная музыка, яркие комические ситуации и непосредственность артистов. Можно было подумать, будто играли они не на сцене, а у себя в детской.

Остров радости, напоенный солнечным светом и свежайшим воздухом. Лепет и вскрики младенцев. Беззаботная болтовня мам. Хохот пожилых леди и джентльменов, вдруг обнаруживших, что они не забыли, как надо смеяться. И мальчики с девочками, которым во время каникул устроители оперы обеспечили новое замечательное развлечение. Напрасно брюзжали критики. Ни малейшего вреда своему юному экипажу «Пинафор» не нанес. Больше того: эти славные моряки получили бесценный опыт, а главное, им удалось наполнить свои пустые карманы деньгами, столь необходимыми детям из очень бедных семей.

КАК ЗАВЕРШИЛОСЬ ПЛАВАНИЕ

Славный корабль плыл и плыл много недель по волнам успеха и счастья, пока не вернулся наконец в порт, встав, под салют и всеобщие возгласы одобрения, на якорь до следующего сезона. Так встречают отряд победителей, которые, выиграв трудный бой, не потеряли никого из храброй своей команды. Овеянные успехом, офицеры и матросы сошли на берег, намереваясь с поистине моряцкой щедростью распорядиться добытым и мечтая предпринять осенью новый круиз.

Матрос Джеймс Нельсон незадолго до этого отправил маму с сестрой в деревню. Китти перед отъездом махала ему на прощание и улыбалась, посылая множество воздушных поцелуев. Мама умоляла Уилли позаботиться о мальчике, пока он не сможет присоединиться к семье. А сам Джимми с удовольствием глядел на уже немного порозовевшие в предвкушении здорового отдыха щеки сестренки.

Он доблестно нес свою службу на судне до завершения самого последнего рейса, но по воскресеньям уходил в увольнительную к родным. Сопровождала его туда верная первая помощница Уилли, благодаря бойкому языку и живости которой и Нельсоны, и она сама весьма быстро приобрели в деревне новых друзей. У миссис Нельсон появились заказчики среди местных жителей, а Китти день ото дня набиралась здоровья на свежем воздухе. Фермер же, у которого они снимали жилье, приметив сноровку Джимми, предложил ему кое-какой заработок. Тот, разумеется, немедленно согласился, так как это позволяло семье подольше пожить в деревне, среди добросердечных людей. Китти здесь чувствовала себя чуть ли не на седьмом небе, отмечая каждый приезд брата множеством собранных ею собственноручно цветов.

Когда отыграли последний спектакль, Джимми впал в настолько буйную радость, что пустился в пляс вместе с крохотным мичманом (роль которого исполняла девчушка – ровесница Китти), наделяя одновременно всех своих товарищей по представлению арахисом. Уилли, едва опустился занавес, наконец-то смогла исполнить матросский танец, а потом перецеловала по очереди всех родственниц адмирала. И последнее громкое и дружное «ура» команды ознаменовало конец круиза.

Несколько часов спустя прохожие могли видеть жизнерадостного мальчика, который направлялся к вокзалу. Голову его венчала новенькая бескозырка с синими лентами. Красный воздушный шар пытался вырваться у него из одной руки, а в другой он нес потертую ковровую сумку. Черные блестящие ботинки на ногах мальчика бодро поскрипывали, похоже стремясь засвидетельствовать, что идет их владелец по очень приятному делу.

Рядом с этим путешественником, который вышагивал вразвалочку, как все бывалые моряки, шла девочка – вертясь, треща как сорока и время от времени затягивая песенки, когда не могла удержать их в себе.

– Обязательно приезжай к нам в ближайшую субботу. Мне без тебя совсем не так весело, как с тобой, – кинул Джимми на спутницу сияющий взгляд, одновременно дергая за веревочку вниз шар, который упорно норовил сорваться с якоря.

– Уверена, что так оно и есть, – пропела девочка одну из арий из «Пинафора» и переместилась несколькими танцевальными па на правый борт, чтобы схватить за вторую ручку ковровую сумку Джимми. – Ты вишен без меня всех не съедай и куклу в новом платье Китти передай. Нарочно ей готовила подарок и хорошо сшить платье постаралась.

Джимми усмехнулся, а затем добавил серьезно:

– А ведь если бы не ты, Уилл, нипочем бы мне не попасть тогда на прослушиванье. Так и ушел бы на первом попавшемся пароходе юнгой.

– С юнгой весело дружить. Вместе плыть по океану! – не поддержав важного его тона, пропела Уилл.

– Если ты дочь капитана! – расхохотавшись, подхватил Джимми.

– Проклятье! Проклятье! – грянули они затем в унисон, шагая уже по вокзальной платформе.

Но тут какой-то верзила едва не сбил их с ног, собака его начала лаять, шар едва не улетел, а к платформе подкатил поезд.

Джимми, заскочив в вагон, высунулся из окна и до самого отбытия обсуждал с Уилли ближайшие жизненные планы.

– Я научу тебя делать сыр, ты станешь моей помощницей, а сам я буду главным фермером, – объявил он, перекрикивая сигнал к отправлению поезда.

– Ловко придумано! – отпрыгнула в сторону весело пританцовывавшая на цыпочках возле вагона Уилли.

Эмоции в ней, однако, по-прежнему били через край, и она вдруг, к великой радости пассажиров, громко пропела:

– Ведь ты мог русским быть, французским, прусским, италья-я-янским иль турецким, а не америка-а-анским моряк-о-ом!

Поезд уже двинулся, но Джимми, не удержавшись, все-таки исполнил свой куплет:

Уилли скрылась из виду, и Джимми умолк. Он размышлял о счастливых каникулах, которые смог обеспечить себе и близким удачным круизом на «Пинафоре».