Родился я в Спрингфилде. Сколько лет назад, извините, точно сказать не могу. Память меня уже иногда подводит… да и какая, собственно, разница, сколько мне точно лет. Был я тогда веселым ладным омнибусом с длинным красным кузовом, желтыми колесами, а на боках моих красовалось по портрету Джорджа Вашингтона. Славно, замечу, он на них выглядел. С напудренными волосами, огромным носом и белоснежным жабо, ниспадающим на его жилет буйволовой кожи. Поверх жилета – синий, очень красивого оттенка сюртук в тон синим глазам, которыми Вашингтон величественно взирал с обоих моих боков на мир даже в тех случаях, когда оказывался забрызган дорожной грязью.

Словом, омнибусом я выдался хоть куда. Впору было собой гордиться. Желтые мои колеса ритмично грохотали по мостовой. Сиденья уютно и мягко пружинили. А лак корпуса так блестел, что люди, видя меня, порой зажмуривались.

Первым взобрался на мое высокое кучерское сиденье Джо Куимби. Четыре прекрасные серые лошади вывезли меня из мрака на свет. А сзади повис мой веселый кондуктор Билл Баффам. И все у нас пошло честь по чести. В лучшие мои годы ведь еще не было тех ремней, за которые ныне дергают пассажиры, чтобы омнибус остановился. Никто из меня не выпрыгивал суетливо наружу и не впрыгивал на ходу внутрь. Люди садились и высаживались со степенным достоинством.

Я отчетливо помню первый свой рейс ярким весенним днем по маршруту Роксберри-Бостон. Отправились в путь мы очень торжественно, провожаемые восторженной толпой. Недурное начало долгого, насыщенного разнообразнейшими событиями и, смею надеяться, полезного жизненного пути. Скажу без обиняков, мало на свет рождалось других омнибусов, которые бы, подобно мне, так искренне, увлеченно и самозабвенно исполняли свой долг. Сердце мое сопереживало любому, кто брел по пыльной дороге. Я гостеприимно распахивал дверь перед каждым, будь он богат или беден. Каждая поднятая призывно рука побуждала меня тут же остановиться. Многие ли еще омнибусы вправе сказать о себе такое?

Из года в год катался я туда и сюда, постигая многие качества человеческие, повадки людей и их натуру и стараясь каждому из пассажиров доставить по мере сил удовольствие. Но естественно, были у меня свои симпатии и антипатии. Сердцу-то не прикажешь. И находились люди, которым с особенным наслаждением предоставлял я приют на вместительной своей груди. Среди них отмечу нескольких дородных пожилых джентльменов. Изо дня в день они ездили на мне к месту службы и обратно, и расценивал я их верность скромной моей персоне как большую честь.

Вызывали во мне огромную нежность милые матери семейств с маленькими корзинками. Я ежедневно возил их на рынок. В те времена ведь такими делами домохозяйки занимались сами и справлялись с ними прекрасно, не поручая служанкам.

Очень мне нравились юные джентльмены. Обыкновенно они устраивались поближе к Джо и, пока ехали, перебрасывались с ним веселыми шутками. Ну и особо теплые чувства испытывал я к девушкам. Ах, до чего же чудесных девушек довелось повидать мне в прежние годы! Жизнерадостных, красивых, подкупающих очарованием невинности, со здоровым румянцем на нежных щеках и со скромными ясными глазами. Одевались они просто и неброско, и манеры их были деликатны. Ни малейшей рисовки и показухи. И так светло становилось в моем салоне, когда входили они туда, озаряя его своей естественной жизнерадостностью. Да будут навеки благословенны эти добросердечные создания! При их появлении смягчались даже самые суровые из пассажиров. Воображаю растерянность этих девушек, доведись им увидеть нынешних школьниц, которые выглядят как картинки из модных журналов. На головах они носят семиэтажные шляпы с булавками из гагата, стальными стрелами и позолоченными подковками по бокам, павлиньими перьями спереди и пестрыми цветочными гирляндами сзади. Платья у них все в оборках и бантах. Волосы мелко завиты. Туфли непременно с высокими каблуками. Куда ни кинь взгляд, сияние драгоценностей. И что самое дурное, лица у нынешних этих девушек усталы и бледны, а манеры их совсем не девичьи.

Нет-нет, я не склонен ругать бедняжек. Они такие, какими велит им быть мода. Бойкие. Шумные. Легкомысленные. И одновременно слабые. Но к счастью, подобным веяниям подвержены не все. Время от времени вижу я свежее скромное личико и вспоминаю, до чего пленительной может быть юность.

Много счастливых моментов и много трагедий наблюдал я своими глазами, и такое сострадание вызывали у меня некоторые пассажиры, что я давно уже перестал быть бесчувственным механизмом. Когда один из моих любимых пожилых джентльменов исчез и больше не появился, я оплакивал его, как старого друга. А когда одна из знакомых мне домохозяек надела черную траурную шляпку, и я заметил, что не цепляется уже за ее руку маленькая девочка, то я сразу все понял и с тех пор старался возить несчастную мать как можно бережнее.

Но зато как же я ликовал, когда девушка, ездившая на мне много лет в школу, вдруг появилась, улыбаясь и пунцовея от счастья, а следом за ней поднялся в салон ее возлюбленный! Меня тогда обуяли такие гордость и радость, словно она была моей собственной дочерью. Каждая черная пуговица, украшавшая мои красные сиденья, заблестела от удовольствия.

Много друзей обрел я среди мальчиков. Желание их прокатиться, повиснув на моих поручнях сзади, не вызывало во мне протеста, и я не делал опасных рывков и никогда не пытался прищемить им пальцы дверью. Я весело гудел своим пассажирам, а оба Джорджа Вашингтона благосклонно взирали на окружающий мир. И я стремился к тому, чтобы все проникались уважением к отцу нашей нации.

Учитывая такой мой патриотизм, вообразите мои чувства, когда после многих лет беззаветного служения стране на одном и том же маршруте я был с него снят и отправлен в покрасочный цех, где величественный облик Джорджа Вашингтона заменили на жеманную девицу с лилиями в волосах. Вдобавок я был переименован в «Королеву наяд», и меня предназначили для перевозки компаний на пикники к некоему озеру.

Раньше я, возможно, даже обрадовался бы такой перемене в жизни, но теперь-то я уже был омнибусом средних лет и имел право рассчитывать на более солидную должность.

Однако мне пришлось смириться, и довольно скоро я осознал, что новое назначение пошло мне на пользу. В городе меня постоянно подстерегали опасности. Я мог испачкаться, растрясти о булыжники мостовой свой механизм и окончательно расшатать нервы из-за шума, суеты и ночных рейсов. А теперь я значительно оздоровился. Поездки с веселыми молодыми людьми оказались совсем нетрудными. Утром к озеру. Вечером назад. А в промежутке целый день безмятежного отдыха и развлечений на свежем воздухе среди травы и зеленых деревьев.

Сколько смеха и песен довелось мне услышать! Сколько чудесных пикников я перевидал! И до чего весело было мне катить обратно с корзинами, полными цветов и свежих веток! Но главное – это, конечно, счастливые румяные лица и сердца, пылающие радостью юности. Очень скоро мне стало казаться, что молодежь полюбила меня столь же сильно, как я ее. Мое появление встречалось ликующими возгласами, а под моей крышей устраивались всяческие игры и распевались песни, особенно когда принимался идти дождь или слишком уж припекало солнце. А потом благодарные юноши и девушки украшали меня цветами, мы триумфально возвращались назад, и прощание их со мною неизменно сопровождалось дружным троекратным ура. Счастливое время, которое подарило мне множество ярких воспоминаний, скрасивших позднейшие более скучные дни.

После нескольких пикниковых сезонов меня переместили на службу в приют для глухих, слепых и немых детей, которых я вывозил группами на природу подышать свежим воздухом. Разительный контраст с моим прежним местом работы. Веселые компании юношей и девушек сменили печальные страдальцы, и до чего же больно мне было наблюдать, что одни из этих несчастных ничего не видят вокруг, а другим недоступны никакие звуки. И никто из них не мог счастливо рассмеяться или просто беспечно поболтать.

Но, как ни странно, все это пошло мне на пользу. Видя, как терпеливо сносят свои большие страдания эти мои пассажиры, я перестал сетовать на малые собственные невзгоды. А их между тем все прибавлялось. Я явственно превращался в пожилой омнибус. Оси мои страдали от ревматизма. Некогда гладкий сияющий корпус покрывался трещинами, напоминающими морщины. И дверь моя, раньше ходившая как по маслу, теперь надсадно похрипывала, будто больная астмой. Да, я старел и все чаще погружался в думы о прошлом – о пассажирах, которых возил, о хороших или дурных кучерах, которые мной управляли, о лошадях, таскавших меня по городским улицам и сельским дорогам, о случаях, когда я оказывался на волосок от аварий.

Вскоре у меня образовалось достаточно времени для подобных воспоминаний, потому что я долгое-долгое время стоял без движения в старой конюшне. Сперва покой и тишина мне нравились, однако моя деятельная натура жаждала впечатлений, так что я затосковал по прежней бурной жизни. Новых друзей у меня не появилось, круг моего общения ограничивался несколькими серыми курами. Они то сидели на моих оглоблях, то несли яйца в затхлой соломе, насыпанной на моем полу, после чего с чувством выполненного долга говорили «куд-кудах» и важно спускались по ступенькам наружу. Я проявлял уважение к этим достойным птицам и нередко беседовал с ними, но беседы эти были для меня скучны, и я быстро уставал от пересудов о домашних делах. Да и петух, живший среди этих кур, хоть и взлетал на мое сиденье для кучера, но только лишь для того, чтобы оттуда прокукарекать. Ничем это существо в черно-желтом своем костюмчике не напоминало сказочного петуха Шантеклера, который, как всем известно, при надобности становился неплохим возницей[100].

Несколько оживлялся я, когда из яиц вылуплялись цыплята. Они впервые взглядывали на мир из моих окон, и меня охватывало чувство привязанности к этим пушистым созданиям. Я любил их писк, копошение вокруг меня, первые робкие полеты с моих ступенек и первые робкие попытки прокукарекать в подражание важному своему папаше.

Частенько меня навещали коты и кошки. Они приходили поохотиться на мышей и крыс, которые водились в конюшне в избытке. Эти мелкие создания в серых шубках весело гонялись друг за дружкой то на сеновале среди мешков с зерном, то на моих изъеденных молью сиденьях.

«Здесь, видимо, и суждено окончить мне свои дни», – думал порою я, смиряясь с неизбежностью, но, как выяснилось, ошибался. Однажды, когда я в очередной раз задремал, меня пробудил ужасный переполох, устроенный котами и курами, и я обнаружил, что из конюшни меня переправляют в ремонтный цех.

Выпустили меня оттуда в новом алом наряде, отороченном черной каймой и украшенном совершенно поразительным изображением гетмана Мазепы с лицом лососевого цвета и скованного цепями. Одна нога небрежно закутанного в голубое покрывало гетмана была привязана к крупу ретивого коня, который, распушив хвост и раздув алые ноздри, волок его за собой на четырех коряво нарисованных ногах вверх по горохово-зеленой горе. Впечатляющая, конечно, картина, но я предпочел бы снова носить на своих боках Джорджа Вашингтона, ибо успел с ним подружиться.

Место новой моей работы располагалось в пригороде, откуда я возил пассажиров на одну из станций недавно проложенной железной дороги и обратно. Число этих станций все время росло, как рос и окружающий их город. Я ездил по его лишь частично проложенным улицам, подпрыгивая на ухабах и кочках, и, честно сказать, мне это не очень нравилось.

За период моей отставки многое изменилось, причем не в лучшую сторону. Все теперь вечно куда-то спешили. Мужчины – разбогатеть, женщины – сделаться как можно красивее, мальчики и девочки – поскорее начать флиртовать, не успев даже насладиться детством. Младенцы и те до времени пытались выбраться из колясок, полагая, что пора уже им ходить. Подобный водоворот кружил мою старую голову. Новый кучер гонял меня, как библейский Ииуй, не давая продыху моим ветхим колесам. Кончилось бы, наверное, тем, что я бы попросту развалился, если бы не грандиозная авария. Произошла она однажды ночью. Молодой человек, ехавший на груженой телеге, врезался в меня на полном ходу. Телега перевернулась. Молодой человек улетел в канаву, но, к счастью, остался жив, меня же отправили на фабрику ремонтировать.

Увы, увечья мои специалисты признали неизлечимыми. Я, как никчемный хлам, был брошен на пустыре за фабрикой, осужденный уже окончательно на небытие.

– Вот теперь точно дни мои сочтены, – только и оставалось сказать мне самому себе.

Год проходил за годом. Меня то засыпало снегом, то жгло жаркое солнце. И тем не менее выводы мои опять оказались ошибочны. Не беспросветно печальный конец меня ожидал. Мне предстояла новая жизнь, озаренная дружбой с самыми замечательными людьми из всех, которые мне до сих пор встречались.

Стояла холодная весенняя ночь. Дождь лил вовсю. Ветер с унылыми вздохами носился по пустырю. И вот посреди такого ненастья я был выведен из глубокого сна шуршаньем соломы внутри еще сильного своего тела. Затем послышались голоса. «Какие-то бродяги», – решил я, ибо теперь у меня порой находили бесплатный приют подобные квартиранты.

Мне сделалось интересно. Я начал прислушиваться. Голоса были детские. Щебет их напомнил мне моих знакомых цыплят.

– Здесь хорошо почти так же, как в доме. И так же тепло. По-моему, я скоро высохну, Ганс, – проговорила одна из бесприютных пташек, решивших согреться на моей груди.

– Это, Гретхен, даже лучше, чем дом. Мы ведь сможем, если пожелаем, перекатить его куда угодно. Как же мне хочется, чтобы он навсегда стал нашим, я ужасно устал от улиц, – ответил ей другой голос.

– А я такая голодная! Скорее бы мама вернулась, – жалобно пропищал чей-то тоненький голосок.

– Ты лучше поспи, дорогая Лина. Если мама принесет хлеб, я тебя разбужу, а если нет, то во сне ты до утра не будешь чувствовать голод.

После этого, насколько я понял, старшая сестра крепко обняла младшую, так как позаботиться иначе она о малышке никак не могла.

– Я там, в сарае, заметил старый ковер. Принесу его. Накроешься им и перестанешь дрожать от холода, дорогая Гретхен.

С этими словами мальчик вышел в ненастную темень, насвистывая на ходу, чтобы взбодриться и умерить голод, и вскоре принес старый грубый ковер. Тут я как раз услышал новый голос, и принадлежать он мог только их маме.

– Вот вам ужин, дорогие дети. Ешьте все сами. Я совершенно не голодна. Люди были ко мне очень добры. И меня накормили, и для вас дали достаточно.

После этого птенцы с радостным писком утолили голод, мать любовно распростерла над ними крылья, и семейство погрузилось в сон в скромном гнезде, обретенном ими в недрах старого омнибуса.

Всю ночь по мне продолжал барабанить дождь, но ни одна капля не просочилась внутрь, хотя ветер, мчась мимо, все же задувал в дыры, которыми изобиловали теперь мои стекла. Спящие, впрочем, надежно защитились от холода старым ковром, усталость служила им лучшей колыбельной, и меня распирало от гордости, что я все еще способен приносить кому-то пользу.

Мне не терпелось дождаться света нового дня, чтобы разглядеть тех, кому я дал пристанище, а может, и побольше разузнать о них, до того как они навсегда меня покинут.

И первые же слова, которые я услышал утром от матери, сидевшей на моих ступеньках и гревшейся под лучами теплого апрельского солнышка, безмерно меня обрадовали, потому что они оказались обо мне.

– Да, Ганс, было бы хорошо остаться тут хотя бы еще на денек, если, конечно, получится. Лина держится из последних сил, а бедная Гретхен настолько устала, что, боюсь, пока вообще не сможет идти дальше. Ты, пожалуйста, посторожи их сон, а я попробую добыть еду и, если повезет, работу. Здесь ведь гораздо лучше, чем в каком-нибудь темном городском закоулке, и мне очень нравится этот уютный славный экипаж. Он предоставил нам кров именно в тот момент, когда мы больше всего в этом нуждались.

И женщина поспешила прочь, подобно птице, намеревающейся отыскать корм для своего выводка. А Ганс, крепкий мальчишка лет двенадцати, решил тем временем по-мужски приняться за дело.

Едва заслышав голоса рабочих, пришедших на фабрику, он отважился подойти к ним и рассказать об усталых маленьких сестрах, которые спят в старом омнибусе, о матери, которая ищет любую работу, об отце, который недавно умер, и о себе, который по мере сил помогает семье. Просьбы у мальчика было две. Позволить им и дальше пользоваться старым ковром и дать ему какое-нибудь задание, пусть даже ценою лишь в пенни.

Рабочие прониклись к нему сочувствием. Многим из них было не понаслышке известно, что такое нужда. И они решили помочь мальчику, как это частенько делают бедняки, облегчающие бремя своего страждущего собрата. Каждый внес свою лепту, и когда мама детей вернулась, то увидела, что они накормлены и согреты. А потом еще и услышала слова сочувствия и обещания поддержать их.

То был поистине счастливый день и для меня, и для Шмидтов, которым вчерашним ненастным вечером повезло обнаружить мою приоткрытую дверь. Потому что рабочие и их хозяин одарили бедолаг заботой и дружбой. Я предоставил им жилье, а на фабрике они получили работу, вполне достаточную, чтобы себя содержать. Так что и недели еще не прошло, как с их бесприютностью оказалось покончено.

Я им понравился и стал их настоящим домом, тем более что они были выносливы и любили солнце и свежий воздух. Изобретательный Ганс и его мама не жалели сил и выдумки, стремясь сделать меня уютным и аккуратным. Мне кажется, что, разложив немногочисленные свои пожитки, они ощутили себя будто в каюте парохода.

Сарай поблизости предоставили миссис Шмидт, и она оборудовала там прачечную, где изо дня в день кипятила, стирала и гладила одежду для тех работников фабрики, у которых не было жен. Ганс и Гретхен занялись продажей щепы и стружек с фабрики и вдобавок приносили домой еду, что подавали им сердобольные люди. Малышка же Лина и вовсе превратилась во всеобщую любимицу. Она пела чудесным голосом милые песенки, и слушатели щедро одаряли ее шестипенсовиками.

Целое лето жила семья Шмидт, не зная печалей и горестей, в старом омнибусе, то есть во мне, и я очень гордился их дружбой. В благодарность за предоставленный им кров они всячески меня украшали. Гретхен раздобыла где-то несколько алых фасолин и посадила их возле моих колес, среди одуванчиков и травы. Яркие побеги начали быстро карабкаться вверх и добрались до самой крыши. Тогда Ганс соорудил из старых обручей от бочек шпалеру, и на ней, в окружении больших листьев, раскинулись прекрасные цветы. Так Лина стала обладательницей замечательной зеленой беседки, где она восседала, как королева, с немудрящими своими игрушками, которые силой ее воображения превращались чуть ли не в лучшие на свете.

Миссис Шмидт целыми днями работала в своей прачечной или готовила еду на костре; когда же ее дневные труды завершались, эта счастливая и благодарная судьбе мать семейства с удовольствием проводила вечер с детьми. Иногда кто-нибудь интересовался, что намерена она делать, когда наступит суровая зима. Лицо ее в таких случаях чуть серьезнело, но она по-прежнему улыбалась и отвечала:

– Милостивый Господь послал нам этот дом и наших друзей. Не забудет Он нас и впредь, коли уж мы под Его опекой.

И она оказалась права. Добросердечного хозяина большой фабрики эта семья настолько расположила к себе, что он, не пожелав расставаться с ней, сотворил одно из тех тихих чудес, которые остаются для мира тайной, но навечно сохраняются в благодарной памяти тех, кому адресованы.

Когда с наступлением осени красивая моя беседка начала увядать, в салоне стало холодно, а в сарае загуляли сквозняки, слишком пронизывающие даже для выносливой миссис Шмидт, подошло время большого сюрприза. Приурочил его хозяин ко дню своего рождения. На фабрике по этому случаю объявили выходной. Для рабочих был устроен в длинной комнате праздничный обед. И когда была обглодана последняя косточка и был поднят последний тост за виновника торжества, сопровожденный троекратным «ура», настала очередь великого сюрприза.

Я-то все знал и принимал участие в его подготовке, а вот семейство Шмидт не знало ровным счетом ничего, так что меня даже потряхивало от предвкушения.

После обеда все четверо направились к омнибусу, где, как им было сказано, их кое-что ожидало. Там Шмидты нашли свертки с теплой одеждой, но, пока они охали и восхищались подарками, снаружи готовилось самое главное. Дюжина крепких мужчин, впрягшись в мои оглобли, двинулась вместе со мной на солидной скорости прочь со двора, а остальные, смеясь, поспешили следом.

Вообразите же потрясение Шмидтов этим внезапным стартом, все те чувства, что их охватывали, пока длилось это триумфальное недолгое путешествие, и невероятное их изумление, когда я с ними внутри остановился близ фабрики возле маленького аккуратного домика.

Тут их попросили выйти. Из двери появился хозяин и объявил:

– Друзья, это отныне ваш дом!

О сердце мое! Как же это было прекрасно! Разве можно позабыть о таком счастливом событии, очевидцем которого я тогда стал?! Впечатление о нем вновь и вновь возрождается в моей памяти.

Поездка эта стала для меня последней. Эмоции, пусть и радостные, слишком сильно сказались на моем изношенном организме. Одно из моих колес рассыпалось. Я, вероятно, упал бы, подобно охромевшему старику, если бы не поддержали меня бережно несколько мужчин. Да, дни моих путешествий остались позади, однако же мне грех жаловаться. Я вполне доволен, стоя теперь в саду под яблонями и наблюдая за дорогим мне семейством, которое деятельно обустраивает свой новый дом.

Уверяю вас, Шмидты обо мне не забыли. Они со свойственной немцам сентиментальностью по-прежнему любят старый омнибус, который дал им приют в тяжелые времена. Сколько бы Ганс ни проводил времени на фабрике и как бы там ни уставал, у него все же находятся силы ремонтами поддерживать во мне жизнь. Хорошенькая Гретхен, вовсю помогая маме, никогда не забывает посадить цветы возле старого своего друга. А благодарная малышка Лина превратила меня в свой домик для игр. Она проводит во мне день за днем – маленькая мама со своими детьми-куклами, котенком и кукольной мебелью. Уходя вечером, она укладывает свое игрушечное семейство спать, и я вместе с ним наслаждаюсь ее мелодичными колыбельными. Она – величайшее мое утешение и отрада на старости лет. И особенно меня тронуло, что Ганс написал над моей дверью ее имя, тем самым подарив меня этой малышке.

Здесь история моя подходит к концу. Как обо мне ни заботятся дорогие мои друзья, я продолжаю все больше стареть, готовясь к последнему путешествию, которое предстоит всем добрым омнибусам, когда завершается долгий их путь в этом мире. Уверен, сколько-то лет мне еще отпущено. Добрая маленькая моя хозяйка очень печется о моем здоровье. Мне очевидно, что никогда я больше не испытаю грубого обращения. И я счастлив отдыху на своей конечной стоянке под яблонями. Весной они осыпают мою ржавую крышу белыми лепестками. Солнце ласково светит на меня. Вокруг зеленеет трава, поблизости обитает мое любимое семейство, а в сердце моем, храня его нежность, живет милая маленькая Лина.