ЧИРИК

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

– Мама мне хочется поиграть. Давай вместе придумаем что-нибудь новое и интересное, – попросил Берти.

Лежа на спине и по очереди выворачивая ноги, он пытался разглядеть подошвы своих ботинок.

– Нет, дорогой. Мне нужно дописать письма. Иначе они вовремя не уйдут, и папа рассердится.

– Тогда мне хотелось бы, чтобы кто-нибудь еще поиграл со мной. Такой маленький и веселый, с кем мы бы могли все время вместе смеяться и веселиться.

Берти вытянул ноги и застыл, всем своим видом показывая, насколько необходим ему товарищ по играм.

– Чирик-чирик! – раздался поблизости бойкий тоненький голосок, и мальчик начал оглядываться, пытаясь увидеть, кто это.

Форточка, проделанная для вентиляции комнаты в высоком французском окне, которое вело на балкон, оказалась открыта, и на раме ее сидел воробей.

– Чирик-чирик! – вновь звонко произнес он, заглядывая в комнату и словно бы говоря мальчику: «Ну, вот тебе и друг! Готов поиграть с тобой!»

– Ой, мама, ты посмотри, какой умный, – прошептал Берти. – Он хочет зайти. Только не двигайся. Может, тогда он спрыгнет, чтобы съесть крошки, которые на столе остались, после того как я пообедал. Это ведь Наглый Чирик. Точно он, я узнал его по всего двум перьям в хвосте. А еще, видишь? Он такой толстенький. И глаза у него очень ярко блестят.

Дело в том, что жил Берти на площади, где устроило для себя дома множество английских воробьев, и добрый мальчик всю зиму старался их подкормить. День за днем он рассыпал по балкону крошки для маленьких своих соседей, и они, прилетая, часть их благодарно склевывали прямо на месте, а самые крупные уносили домой про запас. Дружба их с Берти завязывалась постепенно. Когда же птицы у него на балконе совсем пообвыклись, прохожие получили возможность время от времени наблюдать весьма трогательную сцену. Они видели хрупкого мальчика, которого окружали его пернатые друзья. Иные из них сидели у него на плечах, иные мельтешили у ног. Кто посмелее, забирался прямо в корзинку с крошками, а более робкие хватали только то, что до них долетело.

Берти все больше привязывался к своим птицам; некоторым он даже дал имена, а самым главным его любимцем стал Наглый Чирик – воробей любопытный, неугомонный и до того энергичный, будто он стремился не упустить ничего из творящегося в окружающем мире. Он дрался с отвагой бойцового петуха, когда его задирали, но всегда защищал слабых и робких своих собратьев и к тому же заботился о старом отце, не забывая носить ему самые лучшие крошки. У папы Чирика, видите ли, болело из-за ревматизма крыло, и потому он редко покидал свой коричневый домик, прилепившийся, наподобие осиного гнезда, к одному из деревьев.

Чирик давно уже подумывал о том, чтобы навестить мальчика, но ему не хватало смелости. И вот наконец сегодня он, почирикав, повертев шелковистой своей головкой и обозрев блестящим черным глазком пространство комнаты, спрыгнул, к восторгу Берти, на стол.

Мама, замерев, позволяла себе лишь улыбаться, а счастливый Берти едва смел моргать, наблюдая за проделками маленького гостя. Наглый Чирик явно вознамерился как можно лучше провести время, разглядев, попробовав и изучив все в этом незнакомом мире и всем здесь насладившись. Он прошествовал по столу, съел кусочек пирожного, поклевал яблоко, с удовольствием напился из серебряной чашки Берти, а затем, тщательно вытерев клюв, полюбовался книгами, заглянул в чернильницу, испачкал хвост в горшочке с клеем, поинтересовался содержимым маминой корзинки для рукоделия и понюхал цветы. Потом Чирик слетел на ковер и побродил взад-вперед, забавно переваливая на тонких ножках пухлое свое тельце и горделиво склонив набок головку. Берти не смог удержаться от хохота, и воробей резко взмыл на верхушку стенных часов и там расчирикался, словно вторя смеху мальчика.

– Мне бы хотелось оставить его у себя хоть на несколько дней. Он ведь такой веселый. Можно я посажу его в клетку Дикки, мама? Буду его кормить и хорошо о нем заботиться.

– Если ты так поступишь, он больше никогда не станет тебе доверять, – ответила мама.

– Но я ведь сперва ему объясню, что это только на время, пока мы с ним здесь играем, и он, конечно, поймет.

– Все равно сидеть в клетке ему не понравится. Думаю, ты получишь гораздо больше удовольствия от игр с ним, если он станет навещать тебя по собственной воле. Он обезумеет, если ты запрешь его. Пусть лучше сам заходит доверчиво в открытую форточку. Видишь, сейчас он уже устал. Ему здесь слишком жарко. Помоги ему выйти.

– Хорошо, – внял маминым доводам Берти. – Но сначала я его чуть-чуть потискаю.

Желая повеселить толстенького своего приятеля, мальчик попытался схватить его. Тот метнулся к окну в поисках форточки, но только ударился о стекло, и голова у него от этого так закружилась, что он упал на пол. Тут мальчику удалось наконец бережно взять воробья в руки. Наглый Чирик, конечно же, начал клеваться, но Берти успел-таки немного «потискать» мягкое тельце. А потом он отпустил птичку, и Чирик, усевшись на парапете балкона, расчирикался до того громко, что множество воробьев прилетело к нему выяснять, в чем дело.

– Эх, если бы я еще понимал их язык. Он ведь сейчас, наверное, рассказывает им о своем к нам визите. А они его окружили и задают вопросы. Мама, ты знаешь французский язык и немецкий. Может, ты и по-птичьи понимаешь? – с надеждой спросил Берти, так долго уже простоявший, прижав нос к стеклу, что он сделался у него холоднее сосульки.

– Нет, дорогой, к сожалению, не понимаю.

– А я думал, мамы все знают, – остался очень разочарован ее ответом Берти.

– Хорошо бы! – вздохнула мама. – Хотя бы ради того, чтобы кое-какие детские вопросы не ставили нас в тупик.

Они с мужем действительно частенько впадали в растерянность от вопросов, которые задавал им обладавший пытливым умом Берти.

– Наверное, у тебя нет времени выучить птичий язык? – спросил мальчик.

– Да, абсолютно нет, – подтвердила мама. – Зато у тебя оно есть. Вот и займись этим поскорее, а мне позволь вернуться к своим делам.

– Но я не знаю, с чего начать, – растерялся Берти.

– Тут тебе следует посоветоваться с кем-нибудь помудрее меня.

И мама снова принялась быстро писать.

Берти с минуту подумал, а затем, произнеся решительно: «Я уже знаю, что делать», натянул пальто и кепку и отправился на балкон.

«Пошел консультироваться с Чириком», – осталась очень довольна мама. Сын наконец чем-то занялся и больше не отвлекает ее от дел. Но у Берти был совершенно другой план, и пошел он не к Чирику, а к окну соседней квартиры. Оно выходило на тот же самый балкон и было отделено от окна мальчика лишь низкой перегородкой. Берти и прежде часто перелезал через нее и мог наблюдать сквозь полуопущенные занавески седовласого джентльмена, всегда погруженного в свои книги и не замечавшего присутствия за окном маленького соседа.

Берти знал из разговоров взрослых, что старый этот профессор Парпатарджес Паттерсон славится необычайной своей ученостью и может читать на целых семи языках. Вот мальчик и решил узнать, не понимает ли профессор еще и по-птичьи.

Мальчик постучал в стекло. Мистер П., в толстых очках, читал какую-то мудрую книгу и даже не пошевелился. Тогда решительный посетитель толкнул дверь. Она отворилась. И мальчик, войдя, встал рядом с профессором. Тот, однако, и после этого продолжал спокойно себе читать… пока наконец ручка в синей варежке не легла прямо посередине страниц «Республики» Платона. Профессор вздрогнул и уставился на варежку с таким замешательством, что Берти не смог сдержать смех.

Веселые звонкие звуки вернули профессора из Древней Греции в окружающий мир. Он откинулся на спинку кресла и, моргая, как разбуженная сова, посмотрел на визитера.

– Прошу прощения, сэр. Я постучал, но вы не ответили, поэтому я вошел, – сняв почтительно с головы кепку и очаровательно улыбнувшись, объяснил мальчик.

– И что же ты хочешь? – серьезно, но не то чтобы неприветливо осведомился у него мистер П.

– Я хотел узнать, не посоветуете ли вы мне, как именно надо взяться за изучение птичьего языка.

– Что-о? – Ошеломленный джентльмен все больше походил на сову.

– Может, я лучше сяду и все объясню вам как следует? – Берти полагал свою проблему чересчур важной, чтобы обсуждать ее стоя.

– Садись, мальчик. – Рука профессора неуверенным жестом обвела пространство комнаты, словно хозяину не слишком хорошо помнилось, наличествует ли в ней какая-либо еще пригодная для сидения мебель, кроме его собственного кресла. Очень старого кресла. Обивка его во многих местах протерлась и была усеяна чернильными пятнами.

Поскольку на всех стульях были навалены книги и бумаги, Берти с величайшим спокойствием уселся на толстенный словарь и, уперев локти в колени, приступил к объяснениям:

– Моя мама говорит, что вы очень мудрый и умеете читать на семи языках. Вот я к вам и пришел. Научите меня, пожалуйста, языку Чирика.

– А Чирик – это кто? Птица или мальчик? – недоумевая, спросил профессор у Берти, который, по наивности, явно считал свою просьбу очень легкой.

Берти в ответ разразился пылким рассказом о дружбе своей с воробьями. От волнения он то и дело подпрыгивал на словаре, а желание все хорошенько растолковать заставило его раскраснеться.

Профессор слушал, и в сердце его возрождались чувства, множество лет как уже совсем позабытые, словно нежданно представший перед ним мальчик сумел отворить давно запертую наглухо дверь. И к тому времени, как Берти умолк, запыхавшись, профессор уже улыбался, а взгляд его за стеклами очков был полон участия.

– Ну, теперь мне вроде все ясно, – сказал он с задумчивым видом. – Только, боюсь, я забыл уже все, что знал прежде о птицах. Да и о детях тоже, – добавил он с сожалением.

– А вы не могли бы вспомнить, если очень бы постарались, сэр?

– Вряд ли мне это удастся.

У Берти вырвался разочарованный вздох. «Должно быть, вы очень ленивы, если до седых волос прожили среди стольких книг и не потрудились узнать такой простой вещи», – говорил его взгляд.

Мистер П. понял мысли ребенка и, устыдясь собственного невежества, поднялся из кресла и принялся ходить по комнате в поисках нужной книги. Внимательно оглядев полки, он наконец отыскал большой том и принес его Берти, с унылым видом восседавшему на словаре.

– Возможно, вот это нам поможет. Здесь много историй о птицах, и все они правдивы.

Берти, взяв книгу и раскрыв ее у себя на коленях, сразу восторженно охнул и погрузился в мир ярких картинок. Профессор, вернувшись в кресло, наблюдал за своим юным гостем с таким же интересом, с каким тот наблюдал за Чириком, и картина представлялась старому ученому с каждой минутой все более захватывающей. На светлую голову Берти падали солнечные лучи, пушистые бровки хмурились, а розовые губы то и дело поджимались от объединенных усилий тела и разума, так как книга была не только интересной, но и тяжелой.

Взгляд мальчика скользил по страницам. Время от времени он, найдя изображение знакомой птицы, разражался радостным смехом либо довольно кивал или даже притоптывал при виде какой-нибудь неизвестной ему прежде красавицы. Чуть погодя у него затекли колени. Он хотел положить ногу на ногу, но, не удержав книгу, с грохотом уронил ее на пол. Это его испугало, и он с тревогой посмотрел на мистера П. Тот, однако, вовсе не обратил внимания на шум, настолько его поглотили свои наблюдения.

Потому что, пока Берти пристально изучал птиц, нарисованных художником Одюбоном, профессор столь же старательно пытался вспомнить черты, характерные для пернатого под названием «маленький мальчик», и, всплывая мало-помалу из глубин его памяти, воспоминания оживляли морщины и складки старческого лица улыбкой, которая становилась все явственней и наконец тронула его губы. Именно в тот момент мальчик, подняв на него взгляд, перестал совершенно тревожиться из-за упавшей книги.

– Положи ее лучше на стол. Так тебе будет удобнее. – И профессор, встав с кресла, поманил Берти испачканным чернилами пальцем.

Мальчик послушно уселся с книгой за стол и опять погрузился в картинки, а мистер П., облокотясь о высокую стопку рукописей на одном из стульев, молча наблюдал за своим сосредоточенным гостем.

– Теперь расскажите, пожалуйста, мне о них все-все, – попросил Берти.

И профессор Парпартарджес Паттерсон начал ему пересказывать историю за историей из замечательной этой книги, а мальчик слушал до тех пор, пока не раздался вдруг громкий звон колокольчика, заставивший его спрыгнуть с кресла.

– Я сейчас, к сожалению, нужен маме, – объяснил он, – но скоро опять приду. Надеюсь, если мы с вами станем усердно заниматься, то научимся птичьему языку.

Мистер П. покачал было с сомнением головой, но Берти, не собираясь сдаваться, изрек бодрым тоном:

– Мама моя говорит, что учиться никогда не поздно, а папа считает, что латынь облегчает людям освоение других языков. Я вижу у вас здесь много книг на латыни. Значит, вы их читаете. И раз так, то уверен: если вы послушаете моих воробьев, когда я их кормлю, вам обязательно станут понятны какие-нибудь слова из их разговоров.

– Ладно, я попытаюсь, – рассмеялся профессор, – и непременно дам тебе знать, как пойдут дела.

Впрочем, он, конечно, не слишком-то верил в свой успех.

– Я очень обязан вам, сэр, и с радостью оплачу ваши хлопоты. У меня есть в копилке два доллара. Я вскрою ее и достану их, если вы посчитаете эту сумму достаточной, – пообещал Берти, зная из разговоров взрослых, что мистер Парпартарджес Паттерсон небогат.

– Нет, мальчик, деньги мне не нужны. Лишь бы мои старания оказались не напрасны, – ответил растроганный профессор.

– Я очень хорошо провел у вас время, сэр. До свидания, – отвесив почтительнейший из своих поклонов, протянул ему руку Берти.

Видимо, в синей варежке, а вернее, в ручке, которую она согревала, крылось какое-то волшебство, потому что профессор, пожимая ее, произнес дрогнувшим голосом:

– Ты можешь заплатить мне своей дружбой, если в душе твоей найдется ее для меня хоть кроха.

– О, ее у меня большие запасы, – улыбнулся Берти. – А дружить с вами так интересно!

Он ушел, а старик еще долго не мог оторвать взгляд от толстого тома, на котором совсем недавно сидел его ясноглазый гость. Ибо после его визита в кабинете, полном покрытых пылью книг и бумаг, стало будто бы чуть светлее.

ЧИРИК

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Мама была права. Чирик, оценив правильное к себе отношение во время первого своего визита, наведался снова, попировал сахаром, фруктами и пирожными, беспрепятственно удалился и, окончательно покоренный, стал появляться уже как друг семьи – из таких, что приходят с регулярностью почтальона.

Теперь он прекрасно знал, где находится форточка. Когда она оказывалась закрыта, Чирик смело стучался в нее, стремительно впархивал, как только ему открывали, осведомлялся веселым щебетом, как дела, и самым дружелюбным образом вилял обтрепанным своим хвостиком. Погода не играла для него никакой роли. Метельными и дождливыми днями он даже охотнее наносил визиты. Водонепроницаемому его оперению защита от дождя не требовалась, и он, вполне бодрый, влетал внутрь то в снегу, то в каплях воды.

Неизвестно, что делал бы Берти без маленького своего друга. Зима стояла суровая, гулять по такому холоду он долго не мог, другие дети учились в школе, мамина изобретательность по части игр часто иссякала, а игрушки надоедали. Но тут из форточки появлялся Наглый Чирик, который никогда ему не надоедал. Игры вместе они затевали великолепные. Тем более что на ласковое обращение мальчика воробей отвечал полным доверием.

Не было на свете более компанейского и веселого воробья. После обеда с Берти, во время которого они пили из одной чашки, ели одно и то же яблоко и отщипывали по кусочку от одного и того же пирожного, Чирик оказывался совершенно готов к игре. Особенно нравились им обоим прятки. Чирик затаивался где-нибудь в уголке, а Берти пускался на его поиски, прислушиваясь к негромкому щебетанью. Когда же воробей наконец находился, то вырывался он из своего укрытия с шумом и громким чириканьем.

Когда для Берти наставала пора делать уроки, Чирик то садился ему на плечо, то прыгал по раскрытым учебникам или тетрадям, наклонив головку так, будто читал, то с любопытством заглядывал в чернильницу, то, словно подражая учителю, готовому выслушать урок, устраивался среди цветов, которые стояли посередине стола. Порой Берти, устав от занятий или игр, засыпал, а Чирик, покружив над ним в воздухе, садился на его подушку и терпеливо ждал пробуждения друга.

– Ну ровно ангел охраняет во сне нашу деточку, – умилялась старая няня.

Профессор Парпатарджес Паттерсон тем временем очень старался понять язык птиц – и ему это удалось. Через несколько дней после своего визита Берти увидел, как в его форточку под покровом сумерек весело, словно Чирик, влетело письмо. Написанное на бумаге цвета яйца малиновки, оно имело заглавие «Жизнь и приключения Наглого Чирика, эсквайра».

Мама, взглянув на него, начала смеяться, а Берти при виде нарисованного яйца, из которого проворно выбиралась наружу крошечная птичка без единого перышка, завопил от восторга. Текст письма был тоже очень смешной, и, пока мама читала вслух о мыслях и чувствах Чирика, впервые увидевшего мир, Берти катался от хохота по полу и дрыгал ногами.

Мистер П. припомнил множество подробностей собственного детства, и потому рисунок у него вышел таким хорошим, а текст первой главы – очень веселым. Мама бережно убрала эту главу книги про Наглого Чирика в папку и потом показывала ее друзьям, а те удивлялись – ведь никто не ожидал, что старому профессору свойственно столь ярко выраженное чувство юмора.

Берти сразу же захотел побежать к профессору с благодарностью, но мама уговорила его дождаться утра и куда изящней ответить на шутку.

И мистер П., подняв утром штору, обнаружил на окне своего кабинета букет цветов и открыточку с надписью: «От восхищенного и благодарного Берти Нортона».

Большее удовольствие старику вряд ли можно было доставить. Весь день его комнату наполнял сладкий запах роз, воскрешая в памяти образ маленькой дочери, которая часто клала ему на стол цветы, вслед за чем принималась кружиться в танце, сама прекрасная, как цветущая роза. Но много лет стол профессора заполняли лишь книги, с которыми он работал, черпая в напряженных своих трудах если не радость, то хотя бы забвение. И никому не ведомо уже было ныне, что, кроме мудрой головы, человек этот обладает чутким сердцем. И маленькая ручка не ложилась ласково на его руку, пока не явился к нему мальчик в голубых варежках и не вырвал его из печального одиночества.

Берти вскоре опять его навестил, и новое его появление было мигом замечено обрадованным профессором. На толстом словаре уже лежала мягкая подушка, и раскрыта была книга про птиц, и мистер П. следил заботливым взглядом из-за очков, как гость его устраивается поуютнее.

После второго визита их дружба невероятно окрепла. Для профессора мальчик стал тем же, чем для мальчика Чирик, – веселым и полным очаровательной непосредственности гостем, чья энергия скрашивала ему унылые в прошлом дни, а доверчивая любовь согревала сердце. Старый затворник и не подозревал, что жизнь способна еще подарить ему столько радости.

Как же хорошо проводили они вместе время! Не умолкая рассказывали друг другу истории. Смеялись над незатейливыми шутками. Строили грандиозные планы на лето. Кормили вместе воробьев, которые скоро вполне освоились и в кабинете профессора. Книга о Наглом Чирике росла. К ней добавлялись глава за главой и до того великолепные рисунки, что Берти и его мама умирали со смеху.

Старый ученый так изменился, что соседи, не понимая причины, очень удивлялись. Из некогда тихой комнаты теперь слышались топот ног, веселый детский голос и грохот, как будто рушились стопки книг. Больше того, грохот этот сопровождался заразительным смехом, причем не только детским, но и взрослым. Попрактиковавшись, мистер П. тоже научился весело смеяться.

Дородная миссис Баунсер, хозяйка дома, однажды поднялась наверх посмотреть, что там происходит, и едва смогла поверить увиденному.

Посередине комнаты высился домик, сооруженный из драгоценных книг, до которых горничной раньше не разрешалось и пальцем дотронуться. Внутри домика сидел Берти, читавший вслух басни Эзопа. А стол, обычно заваленный фолиантами на латыни, греческом и иврите и всяческими научными трактатами, усеивали яркие рисунки. Мистер П. – с водруженными на макушку очками, закатанными до локтя рукавами рубашки и обвязанный полотенцем – деловито вклеивал лучшие из них в красивый альбом в сафьяновом переплете с двумя металлическими застежками. На лице профессора играла улыбка. Его явно радовало, что нарисованные золотистые иволги и парящие жаворонки оживляют собой это хранилище мертвых давно языков.

«Ну надо же!» – воскликнула мысленно миссис Баунсер, а затем уже вслух спросила:

– Вам что-нибудь нужно, сэр?

– Нет-нет, спасибо, мэм. Если только у вас не отыщется парочка яблок, хороших, больших и желательно красных. – Мистер П. ответил с такой детской непосредственностью, что миссис Баунсер рассмеялась.

– И еще свеженького печенья мальчонке, да? – предложила она.

– Совсем было бы хорошо, мэм. Спасибо. Мы тут уже, видно, не меньше часа работаем и оголодали, как медведи, да Берти?

– Я люблю печенье, – откликнулся юный студент, кивая и улыбаясь из-за книжных стен.

«Господи, да что же это сталось с профессором?» – недоумевала миссис Баунсер, видя, как мистер П. машет ей кисточкой, перепачканной клеем, а Берти шлет ей воздушный поцелуй.

Соседи тоже изумлялись, наблюдая, как эти двое вместе гуляют, что в хорошую погоду случалось частенько. Пять старых леди, хотя и из разных квартир, но одинаково изо дня в день проводивших время у своих окон, наблюдая за тем, что делается на улице, отказались поверить собственным очкам, когда профессор однажды появился там вместе со светловолосым мальчиком, которого он вел за руку. Когда же мистер П. решил прокатить Берти по площади на санках, эти пять леди в полном потрясении воздели все свои десять старческих рук. А уж когда они увидели, что профессор и мальчик играют в снежки, то их изумление возросло до небес.

Маму Берти искренне радовало происходящее. От своего врача она знала о давней трагедии мистера П., потерявшего горячо любимых жену и дочь, очень ему сочувствовала, и ей было приятно видеть, как маленький ее сын, вернув старику радость жизни, сам обрел в нем верного друга.

Чирик тоже принял нового друга-мальчика и совершенно по-свойски влетал к нему в кабинет, делясь своими взглядами на образование. Отношения их с мистером П. отличались взаимной любезностью и приязнью, но иные вольности, дозволенные Берти, профессору воробей не позволял. Облетев кабинет, он садился на гипсовую голову Гомера и оттуда чинно наблюдал за играми этих двух мальчишек. Мистеру П. визиты Чика невероятно льстили, а кроме того, он черпал из них новый материал для книги, ему посвященной, которая обрастала такими интересными подробностями, что Берти не сомневался: Чирик действительно рассказывает профессору многое о себе, а тот прекрасно понимает его речь. Недаром ведь мистер П. время от времени повторял:

– Я очень многим обязан мистеру Чирику и, надеюсь, отыщу способ должным образом выразить ему благодарность.

И он нашел, как вы скоро сами увидите.

Зима, несмотря на холод, снегопады и дожди, прошла очень счастливо, а когда она сменилась весной, друзья стали проводить много времени в парке. Берти кормил своих воробьев теперь там, и они, помня, как он помог им пережить суровое время года, похоже, любили его больше прежнего: слетались к нему, едва увидев, и со щебетом скакали по его рукам и плечам и даже небольно поклевывали, да так бесстрашно и весело, что люди специально приходили полюбоваться этой картиной, и Берти с птицами превратился в местную достопримечательность.

Чирик стал очень важен и занят. Перья у него в хвосте отросли, на тельце красовался новый серый жилет, а голова так блестела, что Берти был убежден: воробей пользуется помадой для волос. На балкон он теперь часто прилетал вместе с пухлой пушистой воробьихой в сером скромном платье. Глаза у нее сияли, а манеры отличались сдержанностью и мягкостью.

– Мама считает, что эта хорошенькая воробьиха его возлюбленная и он собрался на ней жениться. Разве это не чудесно? Как вы думаете, где они будут жить и пригласит ли он нас на свадьбу? – спросил у профессора Берти, стоя в парке и глядя на гнезда, лепившиеся к ветвям вяза, среди нежной зеленой листвы которого щебетало множество птиц.

– Сомневаюсь, что он нас пригласит, и с жильем у них явные сложности. В старом гнезде они вместе с женой Чирика вряд ли поместятся, – серьезным тоном проговорил мистер П.

– Тогда давайте напишем мэру. Пусть распорядится построить новый дом для Чирика. Надеюсь, мы не получим отказа, если я пошлю ему хорошее письмо и дам почитать вашу книжку. Узнав, какой Чирик хороший и храбрый, он наверняка сам захочет ему помочь, – сказал Берти, совершенно уверенный, что все, рассказанное профессором в книжке, Чирик и впрямь совершил.

– Предоставь это мне, мой мальчик, и я хорошенько подумаю, как поспособствовать семейному счастью Чирика, – проговорил с загадочным видом профессор, кажется уже осененный какой-то блестящей идеей.

И Берти, во всем ему полностью доверяя, больше об этом не заговаривал. А потом он уехал с мамой в Плимут к ее друзьям, откуда они вернулись накануне Майского дня, когда люди дарят друг другу цветы.

Нигде в Новой Англии боярышник не цветет так пышно и не пахнет так сладко, как в Плимуте. Мальчик и его мама привезли оттуда полную корзину этих цветов, и в дороге люди разглядывали благоухающий багаж и улыбались Берти, тщательно его оберегавшему. Дома ему захотелось развесить букеты на дверях всех соседей, и молодых, и старых, и, конечно же, украсить ими окно мистера Парпатарджеса Паттерсона. Маленькие букетики и гирлянды получились прекрасными, и рано поутру мама и Берти отправились наряжать соседские двери.

Пять старых леди, каждой из которых досталось по букетику, были невероятно тронуты, что о них не позабыли; да и как же Берти мог о них забыть, если теперь он знал, что сердца остаются молодыми даже у седовласых людей? Еще сильнее растрогалась больная леди с очень бледным лицом, часто с тоскою следившая за его играми. А две хорошенькие девочки в ночных рубашках были совершенно счастливы, когда цветы принесли прямо в их спальню.

Еще в тесном переулке за домом жили хромой мальчик, мастеривший хоккейные клюшки, слепая женщина, вязавшая синие варежки, и несколько бедных детей. Легко представить себе, как скрасили им утро Майского дня благоуханные букетики Берти.

Когда они развесили и раздали все цветы, мама предложила Берти прогуляться к мосту, тем более что погода стояла чудесная.

На обратном пути мальчик так проголодался, что по черной лестнице пронесся прямиком в столовую, где его ожидали хлеб и молоко. Чуть погодя туда вошла служанка Мэри и протянула маме карточку с очень коротким сообщением: «Все готово».

Почему мама, прочтя его, засмеялась, а Мэри, шепнув: «О мэм, вот чудесно-то!», хихикнула, Берти понять не мог.

– Мама, объяснись, пожалуйста! – обиженно произнес он, уверенный, что затевается нечто интересное.

– Всему, дорогой, свое время, – улыбнулась она. – А пока пойди-ка проверь, получил ли мистер Паттерсон цветы, которые ты повесил ему на окно.

Пробежавшись по балкону, Берти цветы на окне профессора не нашел, и кабинет его оказался пуст, зато он увидел нечто другое, от чего у него перехватило дыхание.

Тут следует пояснить, что фасад соседнего дома чуть выступал вперед. Между ним и зданием, где находилась квартира Берти, была ниша, заросшая плющом, который вскарабкался на нее снизу, с лужайки. Все лето он шелестел в профессорской части балкона зелеными листьями, осенью становился алым, а зимой среди его стеблей грелись воробьи, прижимавшиеся грудками к теплой кирпичной стене. Берти развешивал там кашпо с цветами и называл это место своим садом. Но теперь там появилось кое-что куда более восхитительное, чем плющ или огненно-красные настурции.

Среди распускающихся почек вырос очаровательный, маленький белого цвета домик с искусно прорезанными окнами и окруженный широкой террасой. За миниатюрным крыльцом была гостеприимно распахнута дверь, на которой блестела табличка с именем: «В. Чирик».

Берти был вынужден вцепиться в ограждение балкона, чтобы не упасть, настолько сильное впечатление произвел на него чудесный сюрприз. Но это было еще не все. Потому что почти немедленно появился сам Наглый Чирик. Он деловито прощебетал: «С добрым утром!» – а затем, глянув на новое свое жилище, отправился его изучать.

Прошелся по террасе. Посидел на крыше, проверяя, все ли в порядке. Поднялся на крыльцо. Прочитал, похоже, надпись на дверной табличке, которая окончательно все ему объяснила. И с громким чириканьем вступил во владение домом.

– Мама! Мама! Иди скорей! Посмотри! – прыгая, прокричал Берти. – Ему понравилось! Уверен, он будет здесь жить!

Мама пришла. И мистер П. тоже. Оба прикинулись, будто удивлены, как это Наглый Чирик решился построить дом так близко к ним, не спросив предварительно разрешения, но Берти их розыгрышу не поверил. Крепко обняв сперва маму, потом профессора, он принялся благодарить их, а Чирик щебетал свои звонкие благодарности с нового крыльца.

Однако же это было только начало. Потом произошло так много интересных событий, что не знаешь, как обо всех и рассказать.

После Майского дня наш воробей женился. Хозяйственная миссис Чирик, высоко оценив новый дом, обставила его соломенной мебелью и с помощью мужа занесла внутрь пуховые перины, которыми и выстлала весь пол.

Старый папа Чирика навестил молодоженов. Ревматизм в крыле у него усилился, и летать он почти не мог. Спланировав из своего коричневого гнезда на землю, папаша проковылял через дорогу, а там уже сын с невесткой помогли ему вскарабкаться по плющу к их новому дому, где он и уселся отдохнуть на крылечке.

Прогостил, правда, старый воробей у них недолго. Не хотел оказаться докучливым для молодых гостем и, оценив по достоинству новый дом, возвратился к себе. Наглый Чирик с женой каждый день его навещали, конечно же принося самые лучшие крошки.

Чирик оказался прекрасным мужем. Он с супругой часто появлялся у Берти, который с наступлением теплой весны много времени проводил на балконе и всегда был готов затеять с ними какую-нибудь игру. Иногда они принимались вместе петь. Множество других птиц тут же присоединялись к их хору. Выходило это ужасно весело, и чаще других песен исполнялась баллада, первые слова которой были такие:

Мама Берти слушала сына и птиц из комнаты, с улыбкой склонясь над своим рукоделием. А из окна кабинета мистера П. порой высовывалась его седая голова. Потому что профессор Паттерсон не оставлял стараний освоить язык воробьев не хуже семи языков, которые уже были ему известны.