Одиноко лежа на коврике возле камина, она смотрела на яркий огонь, и ей казалось, что в пламени вырисовываются разные картинки. Комнату окутывал вечерний мрак.
День выдался для Фанни несчастливым. Причиной тому были лень ее и непослушание, но, не желая себе в этом признаваться, она угрюмо бормотала:
– Я никому не нужна. Никого не заботит, счастлива ли я. С тех самых пор как умерла мама, а папа уехал в Англию, я совершенно несчастна. Кузина Мэри такая строгая и придирчивая. Учеба, шитье, прогулка. Спать ложись рано, вставай тоже. Лишь бы все было как в книжках про примерных девочек, которые каждую мелочь делают правильно, по часам и никогда от такого не устают. О-хо-хо! Будь у меня друзья, наверное, этот большой дом не казался бы мне таким унылым и тихим.
Подперев рукой подбородок, Фанни попробовала заплакать, но поскольку горести свои она, по сути, придумала, глаза ее остались совершенно сухими. От мрачных мыслей девочку отвлек нежный звон колокольчиков. Он разнесся по комнате, наполняя ее восхитительным ароматом.
– Ну и ну. Что это? – воскликнула Фанни. Подняв голову, она огляделась, но все в комнате было по-прежнему, да и звон колокольчиков после ее возгласа затих.
Она вновь понурилась, но до нее почти тут же донесся тихий вкрадчивый голос:
– Ох, и неблагодарное же создание эта Фанни! Жалуется, что она якобы тут одна, без друзей. А того не знает, что их у нее полон дом. Стоит только дать себе труд и приглядеться. Добрая кузина приютила девочку и старается изо всех сил заменить ей умершую мать. А это совсем непросто, когда ты слаб здоровьем и любишь тишину. Фанни-то ой какая шумная. Но кузина Мэри о решении своем не сожалеет и хочет вырастить ее доброй, отзывчивой и счастливой.
Это сказал стоявший на подоконнике голубой Гиацинт, а прелестный розовый отозвался с горячностью:
– Сам понять не могу, как это Фанни не замечает очевидного и не старается отплатить за терпение и заботу лаской и хорошим поведением. Она ведь могла бы вдохнуть жизнь и веселье в этот дом, если бы захотела. Да, раньше тут было слишком тихо и пустынно. Но с появлением девочки в доме могла поселиться радость, стоило ей только ответить на любовь любовью и вести себя получше. Я расцветаю изо всех сил, одаряю ее ароматом, потому что очень люблю и стараюсь с ней подружиться, но она меня просто не замечает. Она слепа к моей красоте. Расположение мое как будто ее не трогает, а между тем она только и знает, что жаловаться, как ей одиноко здесь без друзей.
Цветы, тихо вздохнув, покачали печально своими душистыми головами и умолкли. Фанни уже собиралась с ними заговорить, но тут подал голос кенарь Голди.
– Совершенно с вами согласен! – пронзительно просвистел он, повернув голову к Гиацинтам и подпрыгивая на жердочке в клетке. – Этот ребенок не умеет наслаждаться тем, что имеет. И не узнаёт друзей, хотя они рядом. Я с самого ее появления и так и эдак выражаю ей свою радость, показываю, до чего она нравится мне и как я хочу с ней подружиться. Иногда даже горло надсаживаю, до того громко об этом кричу, но она никак меня не услышит. И за все старания мне достаются только грубые ее окрики: «Перестань трещать, шумная птица!» А потом она накрывает мою клетку куском ткани, чтобы я умолк, – пожаловался Голди, и из круглого черного его глаза выкатилась слеза. – Я так люблю солнце, свежий воздух, веселое общество, но лишен всего этого, – продолжил он после короткой паузы. – Она обещала заботиться обо мне, но куда там! Я вечно мучаюсь от жажды. Кормушка моя и поилка пусты, а она только ноет, как ей тоскливо без развлечений. Вот и сейчас у меня здесь нет ни зернышек, ни воды, ни кусочка свежего яблока. Доброго слова и взгляда внимательного от нее не дождаться. Клетка моя накрыта тканью. Сижу в темноте, наказанный за попытку ей рассказать, как счастлив видеть солнце, даже несмотря на жажду, одиночество и тоску по дому. Но я все-таки льщу себя надеждой, что когда-нибудь она станет добра ко мне, и тогда уже я ей докажу, каким любящим и преданным другом способен быть.
С этими словами кенарь уныло клюнул какую-то шелуху, которая валялась на полу нечищеной клетки, и, спрятав голову под крыло, призвал на помощь себе глубокий сон, чтобы забыться.
Охваченная раскаянием и нежностью, Фанни поднялась было на ноги, чтобы позаботиться о заброшенном Голди, когда новый голос заставил ее замереть на месте.
На сей раз заговорил Рояль, и звучало это как сыгранные на нем музыкальные фразы:
– Когда она гостила здесь, а не жила, то часто присаживалась ко мне и пела, как жаворонок на заре, наигрывая аккомпанемент. Но прошли уже те времена, больше она не поет. Звук ее голоса не разгоняет уныние, как солнечный луч, рассеивающий тьму. Мои клавиши больше не знают прикосновения ее пальцев. А как же прежде я восторгался, когда, летая по клавишам, черным и белым, они извлекали чудесную музыку. Как ловко, пользуясь педалью, она сливала низкие и высокие ноты.
Теперь и не подойдет даже, обходит стороной. Ноет и куксится, забыв про старого друга, который тут, рядом, готовый вернуть ей счастье и радость. Ну же, Фанни, настрой поскорее сердце свое на правильный лад, подтяни струны и снова пой! Старайся, подобно мне, сделать жизнь благозвучной, и больше тоска не будет одолевать тебя. Давай каждый день концерты. Пускай и в солнце, и в ненастье дом полнится звуками радости. – И, сделав ударение на последнем слове, Рояль умолк.
– Нет, вы только подумайте! – воскликнула Фанни, но в это время заговорил Книжный Шкаф:
– Мыслимо ли страдать от скуки и одиночества, когда на полках моих собралась целая компания ее друзей? Обратила бы лучше на них внимание. Чего тут только нет! Вот легенды и предания, новые и старинные. Вот «Робинзон Крузо» и старые добрые «Сказки матушки Гусыни». Сочинения миссис Барбо и мисс Эджуорт[72]. Вот немецкие книжки с картинками и французские басни. Английские игры. Приключенческие книги американских писателей. Выбирай что хочешь и читай. Стыдно, по-моему, при такой-то библиотеке жаловаться, что нечем себя занять.
– Простите, что вмешиваюсь. Я ведь далека от музыки и литературы. Заурядный предмет домашнего обихода. Но у меня есть ушко, оно же – глаз, поэтому я тоже вижу и подмечаю много важного, – изрекла резким тоном Иголка, торчащая из корзинки для рукоделия, принадлежащей Фанни и пребывающей в совершеннейшем беспорядке. – Я, знаете ли, верный друг женщин. С моей помощью они делают много хорошего, мы проводим вместе многие часы, и время это обычно наполнено тихим счастьем. Маленькие девочки проявляют ко мне интерес, как только обзаводятся куклами, для которых можно шить. Но есть среди этих юных девиц и такие, кто обижает меня полным пренебрежением. Я им, видите ли, неинтересна! Они не дают себе труда научиться правильному со мной обращению. Известна мне, например, одна юная леди, из числа кукол, которой спину нечем прикрыть, но девочка, ее хозяйка, не спешит одеть бедняжку. И это, заметьте, при том, что очаровательное синее платьице, белый фартук и прекрасное белье давно уже выкроены и смётаны – осталось только их сшить. Бедная кукла! Мне так ее жаль, что сама бы, кажется, все сшила, если бы только могла. Лишь хорошее воспитание не позволяет мне сказать ленивице: «Чем ныть весь день напролет, дорогая, лучше бы взяла меня в руки и села за шитье!» Но я промолчу. Предпочитаю своих мнений не обнародовать, хотя прекрасно все вижу, слышу и свои выводы делаю. – И, кивнув Наперстку, Иголка, воткнутая в раскроенное синее платьице, замерла с видом еще более укоряющим, чем прежде.
Фанни стало так стыдно, что она отвернулась к огню – как раз вовремя, чтобы увидеть Духа-Искру в пещере из тлеющих углей.
– Много лет назад здесь жила девочка, чей ласковый нрав, любящее сердце, чудесный голос и трудолюбие делали дом этот самым счастливым на свете, – начал Дух, поприветствовав Фанни взмахом крохотной ручки. – Все любили ее, и она была счастлива. С обязанностями своими справлялась весело. Трудилась радостно и вдохновенно. Пела чудесно. И никогда не фальшивила ни голосом, ни душой.
Цветами на подоконнике она восхищалась, ухаживала за ними и росла такой же прекрасной, как они. И на рояле играла превосходно, наполняя дом пленительной музыкой. Любимая птичка заботами ее жила не менее счастливо, чем хозяйка. Книги были друзьями девочки, наставляли и веселили, делились мудростью. Куклы щеголяли в сшитых ею нарядах. И не только их обшивала она, но и детей бедняков, которые благословляли ее.
Коврик этот возле камина был любимым ее местом отдыха. Только, лежа на нем, она не грустила и не сетовала на судьбу, как ты, а со счастливым сердцем предавалась фантазиям и строила планы, радуясь, что так богата друзьями.
Мы очень любили ее и тебя любим в память о ней. Подними-ка, пожалуйста, голову, чтобы тебе стало ясно, о ком я говорю, и постарайся этой чудесной девочке подражать.
Потрясенная словами Духа, Фанни подняла голову. На стене висел портрет мамы в детстве. Она и раньше на него частенько смотрела, однако никогда прежде он не казался таким прекрасным и трогательным. И с полными слез глазами девочка проговорила:
– Мама, милая моя, я постараюсь стать на тебя похожей. Если получится, у меня будет столько же друзей, а дом этот сделается таким же счастливым, как в твоем детстве.
Мне очень хочется, чтобы все также любили меня. А еще больше хочется вырасти такой же прекрасной и приносить людям столько добра, чтобы ты могла мной гордиться.