– Это самая большая подлость, о которой я когда-либо слышала, и терпеть такого я не стану! – с вызывающим видом усевшись на полусобранный чемодан, воскликнула Китти.

– Тебе придется, моя дорогая. Такое уж правило в этой школе, и ты должна его соблюдать. Мне тоже жаль. Я рассчитывала в разлуке с тобой утешаться хоть письмами, из которых узнáю все о тамошней твоей жизни. Но если в обязанности мадам входит читать их и править, они вряд ли окажутся интересными, – вздохнула мама, с такой нежностью складывая одежду дочери, словно внутри каждой вещи пряталось ее обожаемое дитя.

– Я как-то не очень об этом задумывалась, когда читала правила, но теперь у меня такое ощущение, будто я еду не в школу, а в тюрьму. Мне очень хочется рассказывать тебе про себя в письмах всю правду. Но я не смогу, если эта старая леди начнет вмешиваться с проверкой. Почти уверена, например, что еда там невкусная. Но как я тебе сообщу об этом и попрошу прислать чего-нибудь получше? Мадам ведь тут же прочтет. И если затоскую по дому, тоже не напишу. И обо всем смешном, что там увижу, мадам уж точно ни слова написать не позволит. Из писем моих ты не узнаешь ничего интересного. Нет, я отказываюсь туда ехать! – И Китти швырнула свои новые ботинки на пол.

– Нет, Котик, мы с папой хотим, чтобы ты поехала. Это прекрасная школа. Несколько старомодная в чем-то, но тем мне и нравится. Кроме, конечно, правила читать письма. Не слишком, по-моему, это мудро. Но полагаю, что, если ты постараешься и покажешь себя послушной и усердной ученицей, мадам не станет слишком уж придираться к твоим письмам домой.

– Нет! Знаю, что станет. По ней сразу видно, до чего она строга и привержена этим своим глупым правилам. И я там буду совершенно несчастна.

Живо вообразив себе беды, которые на нее обрушатся, Китти расплакалась. Имела она привычку растравлять себя и убиваться из-за совершеннейших пустяков, поскольку подлинных испытаний еще не знала, за исключением тех, что проистекали порой из ее непоседливости. Сейчас, сидя на чемодане среди своих пожитков, она представляла собой очень жалкое зрелище. С носа ее скатилась большая слеза, хотя второй она не смогла бы из себя выдавить даже под страхом смерти.

Мама ее, обычно спокойно переживавшая маленькие трагедии дочери, на сей раз в преддверии близкой разлуки тоже всерьез расстроилась, когда ее вдруг осенила блестящая идея. Материнские мозги отлично соображают, когда дело касается детей. Направившись энергичной походкой к письменному столу, она извлекла из ящика разноцветную почтовую бумагу и цветные конверты.

– У меня родился прекрасный план, – демонстрируя то и другое дочери, начала объяснять она.

Китти, вытерев свою одинокую слезу, поспешила к маме.

– Я положу в твой бювар эту бумагу и конверты, – продолжала та. – И цвет твоего письма послужит условным знаком, понятным только нам с тобой. Вот слушай! Если все хорошо и ты счастлива, пиши на розовой бумаге. Заскучала по дому – выбирай голубую. Захотелось вкусненького – шли мне зеленое письмо. А лиловое будет означать, что ты плохо себя чувствуешь. Как тебе моя мысль, Котик?

– Просто блеск! – восхитилась Китти. – Обожаю секреты. А этот тайный язык великолепен. И понятен только нам с тобой. Какая же ты у меня лапочка! Буду каждую неделю отправлять тебе по письму. Ох, как же забавно писать скучное, правильное послание для мадам – пусть сколько угодно читает. Ни за что не догадается, что все нужное я тебе сообщаю цветом. – И Китти от радости затанцевала по комнате, так что синий бант ее съехал к уху.

Когда бювар оказался наполнен, она прямо-таки сияла от гордости: ни у одной из девочек не будет с собой столько цветной бумаги и такого потрясающего тайного кода для переписки с мамой.

Теперь ей уже не терпелось попасть в школу. Все оставшееся до отъезда время она обменивалась с мамой многозначительными взглядами. А отъезжая от дома, прокричала из экипажа: «Не забывай, пожалуйста, мама, что значит розовое, голубое, зеленое и фиолетовое!»

Первая неделя в школе далась девочке нелегко. Все там для нее было внове, правила оказались и впрямь строгими. Однако Китти, взяв себя в руки, старалась не уронить честь семьи. Тем не менее кое-что представлялось ей столь неприятным, что она поневоле впадала в уныние. Особенно удручали французские глаголы и ранний подъем.

Наконец настала суббота, когда правила дозволяли отправку писем. Китти хотела излить все накипевшее на душе, но не решилась, потому что мадам, расхаживая среди девочек, то и дело заглядывала в написанное, исправляя, подсказывая и вымарывая, словно речь шла не о письме домой, а о сочинении.

– Запомните, дорогая моя, – наставляла она Китти, – три правила, которые вы должны соблюдать, когда пишете домой. Обязательно упомяните Отца нашего Небесного. Затем поведайте о своих успехах в учебе и долге перед родителями и учителями. Ни одного из этих важных моментов в вашей эпистоле нет, мисс Кэтрин. Зато в ней много клякс, и орфография хромает. Перепишите письмо, внеся необходимые изменения. – И мадам положила перед Китти образец, прочитав который та пробормотала себе под нос:

– С тем же успехом я могла бы переписать проповедь. Представляю, как папа начнет смеяться, а мама из такого письма ничего обо мне не узнáет.

С этими словами Китти вынула из бювара голубой лист (цвéта тоски по дому), на котором вскорости старательно вывела послание, полностью одобренное мадам и допущенное к отправке.

Моя дорогая маменька!

С чувством, рожденным безмерной к Вам привязанностью, спешу сообщить, что у меня все в порядке, и питаю надежду, что Вы и достопочтенный отец мой пребываете милостью и благословением Отца нашего Небесного в добром здравии. Я же льщу себя надеждой образцовым своим поведением и усердием в занятиях доказать благодарность за те преимущества, которые мне здесь предоставлены, и доставить сим радость как вам, дорогие мои родители, так и своим замечательным учителям и вместе с тем заложить прочный фундамент на все последующие годы жизни.

Мадам ко мне очень добра, а мои одноклассницы очень приятные юные леди. Я искренне всем своим сердцем стремлюсь заслужить их привязанность и уважение. Ведь дружба придает нашей жизни особенное очарование и пробуждает в юных наших умах мечты о прекрасных свершениях.

Поскольку в понедельник Вы празднуете день своего рождения, примите, пожалуйста, в знак моей любви вот эту картинку. Наилучшие Вам пожелания! Да сохранит Отец наш Небесный в бесконечной своей доброте Вас надолго для нас! И пусть когда Ваше земное странствие завершится, душа Ваша обретет приют на том берегу, где Вы не будете знать ничего, кроме блаженства, и добродетель Ваша получит заслуженное воздаяние!

Мне очень хочется поскорее увидеть Вас и отца, но я не ропщу, ибо понимаю, что Вы отослали меня из дома ради моей же пользы. Встреча наша после разлуки станет особенно радостной, а время быстро летит, если его проводишь с пользой.

Передайте, пожалуйста, от меня привет всем, кого я люблю, особенно папе!

Ваша преданная и любящая дочь

«Это ужас, а не письмо», – подумала Китти, перечитав написанное. И с нею трудно не согласиться. Однако мадам, особа старой закалки, твердо придерживалась правил почитания родителей, принятых во времена ее детства и юности, и не видела никакого резона менять стиль в угоду тому, что ей представлялось пустой болтовней, пересказом сплетен, уснащенным новомодными словечками.

Добрая леди никогда не придерживалась золотой середины. Ей даже не приходило в голову, что, предоставив ученицам право писать письма самостоятельно и естественным для них языком, она приучит их обращаться со словом, а советы ее по части орфографии, пунктуации и синтаксиса окажутся куда полезнее копирования мертвых, некогда затверженных и затертых до дыр оборотов времен ее молодости.

Бедная Китти внутренне против них восставала, но подчинялась, утешаясь уверенностью, что мама найдет в письме куда больше смысла, чем содержится в «старом хламе мадам», как прозвала образцовое послание непочтительная ученица.

Мама подлинные чувства дочери угадала, и ответ ее оказался полон такого сочувствия, что Китти стало совестно. Не следовало ей причинять маме столько беспокойства. Ведь на самом-то деле жизнь в школе не так и плоха, когда немножечко к ней попривыкнешь.

Следующее послание она написала на розовой бумаге, и, хотя текст его мало отличался от предыдущего, маме оно не доставило никакого беспокойства.

Далее в ход пошла бумага зеленая. Настроение у Китти улучшалось, но она ощутила потребность скрасить учебу и оживить часы игр чем-нибудь по-домашнему вкусным. Присланы были из дома полезные лакомства. И даже мадам – после куска редкостно вкусного домашнего торта, поднесенного с самыми почтительными словами, – не стала возражать против того, чтобы Китти и впредь получала посылки из дому.

Что уж говорить про девочек. Китти и так пользовалась их расположением, но особенной любовью они окружали ее в те дни, когда из дому приходило вкусненькое.

«Ну до чего же у тебя замечательная мама! Все время посылает такое, хотя ты ни словом в письмах ее не просишь. Мне вот, например, приходится даже отчитывать свою, когда домой на каникулы приезжаю. Вечно забывает мне хоть что-нибудь присылать. Я бы, конечно, ей напомнила, но не могу. Грифон все просьбы о еде вычеркивает, как будто нас тут и так пичкают разными лакомствами».

Это сказала Фанни, самая озорная из учениц. Именно она прозвала мадам Грифоном и так смешно изображала ее, что подруги покатывались от хохота.

Особенно веселилась Китти, гордая своей тайной, благодаря которой «без единой просьбы в письмах» получала из дома вкусности.

Придуманная мамой уловка оставалась для всех совершенным секретом. А Китти, поняв, какую радость приносят маме письма на розовой бумаге, старалась только такие и посылать, даже когда ее школьная жизнь складывалась не совсем гладко.

Эта капля самоотречения приносила благие плоды. Потому что в большинстве своем беды Китти были плодом ее фантазии. И, заставляя себя забыть о них, пока писала письмо домой, она понимала, что, в сущности, расстраивалась из-за пустяка.

Обилие занятий, общество сверстниц, стремление радовать маму послужили тому, на что последняя и рассчитывала, отправляя дочь в школу. Дома Китти чересчур уж оберегали и безмерно с ней нежничали, как часто поступают с младшими детьми. Вот и росла она непоседливой, часто болталась без дела, а из каждой досаждавшей ей мелочи умудрялась раздуть трагедию.

Теперь времени на безделье и причитания у нее не было. Позволь она себе такое, другие девочки ее быстренько обогнали бы, чего Китти совсем не хотелось. И, взяв себя в руки, она спустя три месяца новой жизни стала совсем другой. Мадам хвалила ее. Девочки любили. Мама была довольна и горда. А папа твердо и окончательно решил подарить своему Котику на ближайший день рождения изящные золотые часики.

Розовая бумага у Китти быстро закончилась, так как в листках другого цвета необходимости больше не было, за исключением разве что зеленых. Мама с удовольствием пополнила запас розовой бумаги, но испытала вдруг угрызения совести.

До сих пор их с дочерью заговор не приносил ничего, кроме веселья. Введенная мадам цензура казалось матери совершенной глупостью, и хитрость свою, придуманную, чтобы обойти школьные запреты, она считала вполне правомерной. Но все же она нарушила правила. Мало того, научила дочь, как их обойти, что могло послужить для девочки плохим уроком на будущее.

И мама Китти послала мадам письмо, в котором так искренне, так изящно призналась в своей уловке и столь разумно обосновала причины, побудившие ее прибегнуть к хитрости, что та, совершенно не рассердившись, задумалась. А потом вмешательство мадам в письма девочек начало мало-помалу ослабевать.

Ученицы испытали большое облегчение. И когда дерзкая Фанни первой решилась вслух объявить об этом, мадам ей ответила, что готова им доверять, если письма их скромны и правдивы, ибо со времен ее, мадам, юности многое изменилось, а значит, и кое-какие из прежних правил нуждаются в пересмотре.

Девочки отозвались на это искренней благодарностью и, несмотря на предоставленную свободу, с честью удерживались, даже когда сердились за что-нибудь на мадам, от любых пренебрежительных намеков в адрес уважаемого Грифона. А наиболее к ней расположенные даже просили ее прочитать свои письма и исправить ошибки.

Тут мадам и обнаружила, какое удовольствие ей доставляет это чтение. Над некоторыми из писем она так смеялась, что очки у нее запотевали. Скучное в прошлом занятие стало отныне ей замечательным развлечением, и каждую неделю она теперь радостно ему предавалась.

В противоположность «образцовому письму», приведенному выше (а оно действительно было когда-то послано домой некой двенадцатилетней девочкой), стоит процитировать еще одно, которое Китти написала после отмены цензуры.

Дорогая мама!

Наконец-то я могу тебе все рассказать и ответить на все вопросы, которые ты задала мне в последнем письме. Только, пожалуйста, не думай, что я тщеславна, когда говорю, что меня очень хвалят. Просто это действительно так, но, если бы ты меня сама не спросила, я бы не стала хвастаться.

Ты хочешь знать, любят ли здесь меня? Да, мама. Все хотят со мной дружить. Борются за право пойти со мной на прогулку. А за возможность сидеть рядом в классе даже подкупают меня какими-нибудь маленькими хорошенькими подарками. Учусь я одной из первых, но не слишком по этому поводу задираю нос, а, наоборот, помогаю всем, кому удается, и в остальном стараюсь быть доброй и щедрой.

Мадам к нам добра и щедра, насколько это вообще возможно. Я теперь даже к ней привязалась. И (только, пожалуйста, мама, никому об этом не говори!) по-моему, я ее любимица. Во всяком случае, она мне теперь позволяет многое из того, что раньше запрещала. И совсем не так со мной строга, как прежде.

Я действительно рада, что учусь именно в этой школе. У меня здесь все хорошо и давно уже не было никаких неприятностей. Правда здорово? По дому иногда сильно скучаю и уже тянусь к голубой бумаге, но потом кладу ее обратно в бювар и иду на прогулку или отправляюсь поболтать с мадам по-французски. Очень и то и другое меня ободряет. А потом, когда вечером сажусь за письмо к тебе, никакой другой бумаги, кроме розовой, мне уже не требуется.

Больше всего, милая мамочка, скучаю по тебе ночью. Очень хочется поделиться всем хорошим, что произошло за день, и посоветоваться, как исправить плохое. Но я вспоминаю твои слова, что Бог всегда со мной, и открываю сердце Ему. Молюсь так искренне, что иногда даже плáчу и набираюсь мужества двигаться дальше.

Я очень стараюсь быть хорошей, и никаких наград мне за это не надо, кроме сознания, что ты мной гордишься и радуешься мне, когда я возвращаюсь домой. Отдала бы что угодно, если бы могла почаще тебя обнимать. Ты-то никогда не возражаешь против объятий, даже если я сминаю твой воротничок, а мадам возражает, и это портит все удовольствие. Поцелуи – это ведь как вдохновение. Разве можно думать о воротничках, когда полон любви? Звучит слишком сентиментально, но не стану вычеркивать. Ты ведь поймешь, что я имею в виду, и не засмеешься. Именно в этом и смысл личных писем.

А теперь до свидания, дорогая мамочка! Большой привет папе! И пришлите скорее письмо своему

Китти складывала письмо, когда проходившая мимо мадам, повинуясь старой привычке, машинально протянула к нему руку.

Девочка отшатнулась, лицо ее вспыхнуло, но не успела она всерьез расстроиться, как мадам, вспомнив о новом правиле, виновато проговорила:

– Прости, пожалуйста, и запечатай его скорее. Я не читаю больше твоих секретов.

Китти, увидев, что огорчила мадам, решительно протянула ей письмо и выпалила, хоть и в некотором замешательстве:

– Нет, прочитайте! В нем нет никаких тайн от вас. Лишь всякие глупости, которые мне нравится про себя писать. Может быть, вы решите, что я слишком много о себе воображаю. Но лучше так, чем вам покажется, будто там написаны какие-нибудь гадости.

Мадам сперва отказывалась читать, но Китти настояла на своем. Вся розовая от смущения, розовее бумаги, на которой написано было письмо, девочка ждала, пока мадам его дочитает. А старая леди, вернув письмо, к великому изумлению Китти, обратилась к ней нежно, как говорила когда-то с одной из давно упокоившихся своих дочерей:

– Это хорошее письмо, моя дорогая. И очень искреннее. Передай своей маме мое почтение и скажи, что тебе ничего не показалось. Ты и впрямь моя любимица.