– Бесполезно. Нигде не смог найти лошадь. Ни за какие деньги. Все лошади или уже заболели, или стоят в конюшнях вялые, будто готовы вот-вот заболеть. И Майор мой чувствует себя хуже некуда. Но пусть я лучше его потеряю, чем мать сегодня оставлю разочарованной, – объявил фермер Дженкс, вернувшись домой после бесплодного похода по соседям.

По всей округе свирепствовала эпидемия лошадиной чумы. Майор, замечательный конь Дженкса, не избежал общей участи, и сейчас ноги его были укутаны красной фланелью, а голову укрывала старая шаль. Прекрасные глаза выражали страдание. Конь кашлял и временами не мог удержаться от жалобных стонов.

Из строя он выбыл решительно не ко времени, в воскресный день, когда старая мать фермера Дженкса, невзирая на погоду, обязательно посещала церковную службу, за последние двадцать лет не пропустив ни одной. Старушка очень гордилась тем, что могла о себе такое сказать, а кроме того, будучи натурой суеверной, считала подобную свою стойкость залогом здоровья и сил, как раз за это, не сомневалась она, ниспосланных ей свыше.

Искренне набожная, бабушка Дженкс каждым своим появлением в церкви производила небольшую сенсацию. Люди дивились ее крепости, бодрости и здоровью. В свои восемьдесят пять лет она не знала иных недугов, кроме хромоты. И потому каждое воскресенье, круглый год, сын или внуки привозили ее на службу в низкой широкой бричке, специально для этого купленной. Благодаря благоговейному часу, проведенному на церковной скамье, вся последующая неделя казалась старушке светлее и лучше.

«Даже если с церкви шпиль упадет, нам его меньше не хватать будет, чем миссис Дженкс, коли не увидим ее на обычном месте, в уголке церковной скамьи», – говорили люди. И еще приговаривали: «Уж коли миссис Дженкс способна до церкви добраться, нам и подавно не след дома сидеть».

Старушке это льстило, и плохие известия, которые принес сын, повергли ее в заметное уныние. Посидев, однако, с минуту в задумчивости, она постучала пальцем по молитвеннику и решительно встала, опираясь на две свои трости.

– Истинно милосердный человек милосерден ко всякой живой твари. Не допущу, чтобы наш бедный Майор из-за меня поплатился жизнью. Службу я пропустить не могу, а потому пойду в церковь пешком.

Ее решение встретило общий протест. Хромала миссис Дженкс сильно, а до церкви ей предстояло пройти целую милю по раскисшей после дождя дороге.

– Думаю, вам не следует этого делать, мама, – встревожилась невестка. – Иначе потом проболеете целую зиму.

– Нет, дорогая. Уверена, Господь не допустит такого, раз я иду в Его дом, – убежденно возразила старая леди, уже бредя к выходу.

– Если б мог, отнес бы тебя на руках! – воскликнул фермер, с сыновней нежностью помогая ей спуститься по ступенькам крыльца.

Неда и Чарли, его сыновей, слова отца рассмешили. Бабушка была отнюдь не худышкой. Кто ж такую на руки поднимет?

– Мальчики, мне за вас стыдно, – хмуро укорила сыновей жена Дженкса.

Но старушка и сама рассмеялась, а потом добродушно произнесла:

– Не хочу быть кому-то обузой. Дай мне руку, Мозес, и уж с твоей-то помощью как-нибудь дойду. А повезет экипаж по пути встретить, так меня подвезут.

Дом заперли, и семейство пустилось в путь. Старушка шла тяжело, и вскоре ей настоятельно потребовался отдых. И пока она, порядком измученная, пыталась набраться сил, сидя на придорожном камне, внуков ее осенила блестящая идея. Объявив вдруг, будто что-то забыли дома, они спешно унеслись вверх по холму.

– Боюсь, мама, дойти до церкви у тебя никак не получится, – сказал фермер, но в это время до него донесся шум экипажа. Это вселяло надежду: вдруг удастся матушку туда пристроить?

Шум приближался, и вот из-за поворота возникли две головы, но, к удивлению Мозеса, не лошадиные, а человеческие. И принадлежали они Неду и Чарли, которые, впрягшись в бричку, бодро катили ее вслед за собой.

– Вот, бабушка, тебе экипаж. Залезай, и наша упряжка доставит тебя на службу без опоздания! – воскликнули, пыхтя и широко улыбаясь, юноши, когда остановились возле камня, на котором сидела старая леди.

– Мальчики, не забывайте, что в воскресенье грешно шутить и озорничать, – напустилась было на парней их мать, но муж перебил ее:

– Знаешь, жена, дело тут такое. В создавшемся положении, я полагаю, мальчишки-то похвалы заслуживают. Как по-твоему, мама? – посмотрел он на старушку, одобрительно посмеиваясь над проделкой сыновей.

– Ну, если мальчики не расшалятся и действительно довезут меня, а не вывалят по дороге из брички, я, пожалуй, согласна. Другого выхода у нас нет, – ответила бабушка.

– Везите ее спокойно, мальчики, без всяких там выкрутасов. А за сараями остановитесь. Там мама сможет на меня опереться и пешком до церкви дойти. Не следует нам устраивать для людей представление, – распорядился фермер.

Бричка легко покатила вниз по холму. Упряжка дружно бежала в ногу, старушка, с удобством расположившись на сиденье, время от времени командовала:

– Не разгоняйся чересчур сильно, Нед. Боюсь, я слишком тяжелая, не надрывайся так, Чарли. Да не бегите вы так, дорогие. Времени вполне достаточно.

– Ну, Мозес, теперь разговоров не оберешься, – досадливо морщилась жена фермера, спеша вместе с ним за «триумфальной колесницей». – Потеха людям на много месяцев.

– Да мне все равно, – откликнулся Дженкс. – Пускай хоть год потешаются. Нам стыдиться нечего. И люди такого же мнения будут, сама увидишь, пусть даже мы их немного и развеселим.

Бричка доехала до сараев. Бабушку высадили, и все семейство направилось к церкви. Немного опаздывая, но шествуя вполне чинно, без суеты, словно прибыли они вполне обычным порядком.

Лишь Нед и Чарли, раскрасневшиеся и распаренные, время от времени обменивались лукавыми взглядами, и глаза у обоих поблескивали. Мать время от времени осаживала их тычками, отец делал суровое лицо, и это держало мальчиков в рамках приличия.

А милая старая бабушка, испытывая безмерную благодарность к внукам, отдала им все мятные леденцы, припрятанные в молитвеннике. Когда же Нед вдруг расчихался, уговорила его накинуть на плечи свою теплую шаль.

Едва служба кончилась, мальчики ускользнули за сараи и опять впряглись в бричку, готовые везти бабушку обратно домой. Та, однако, повстречала друзей, с которыми ей пришла охота, как она говорила, «былое повспоминать», и сын не торопил ее, считая, что будет даже неплохо, если народ разойдется, прежде чем необычная «упряжка» выкатит экипаж их на дорогу.

Задержка в итоге вышла достаточно долгой. Стоять за сараями было скучно и холодно. Мальчики изнывали от нетерпения, но распрягаться не хотели, а потому продолжали стоять, переминаясь с ноги на ногу и ворча.

– Тебе проще до одеяла тянуться. Вынь-ка его и накинь на меня, иначе я превращусь в сосульку, – сказал привыкший руководить братом Нед.

– Оно мне самому вот-вот потребуется, если мы еще хоть немного здесь простоим, – ответил Чарли, который сидел, поджав ноги, на перекладине.

– Если ты, жадная свинья, сейчас же меня не прикроешь, я конский кашель заработаю, – угрожающе проговорил Нед.

– Теперь-то тебе небось понятно, почему отец всегда так настаивает, чтобы мы прикрывали Майора, когда надолго его оставляем на холоде. Но тебе вечно лень с этим возиться, если заметить некому. Ну и как, хорошо тебе стоять неприкрытым на его месте? – спросил Чарли.

– Хорошо или нет, но тебя, как вернемся домой, я как следует взгрею, – пригрозил брат.

Тут появились старшие. «Кони» тронулись в путь, который на сей раз давался им тяжело. Бабушка, как уже было сказано, весила немало, а дорога шла круто вверх, да к тому же еще не успела просохнуть. Ни разу еще эта местность не оглашалась таким сопением, охами и вздохами. Фермер подталкивал бричку сзади. И даже его жена, подоткнув черную шелковую юбку, время от времени тоже толкала.

Бабушка, расстроенная до слез невольной своей жестокостью, умоляла позволить ей выйти, но «кони» не сдавались и с частыми остановками, которые сопровождались у них приступами неудержимого хохота, сумели все же доставить бабулю к ступеням крыльца.

И, едва сойдя, так сказать, с корабля на сушу, старушка сделала то, что, на мой взгляд, очень радостно приняли бы и настоящие лошади. Внуки вмиг очутились в ее объятиях, и она принялась от души их нахваливать. А затем ласково потрепала по встрепанным головам, помогла избавиться от упряжи, стерла пот с разгоряченных лбов лучшим своим воскресным носовым платком, увела в дом и от души накормила.

От успеха своей затеи оба брата пришли в восторг, который у них выражался по-разному. Чарли смеялся, вновь и вновь обсуждал поездку, предлагая бабушке сколько угодно катать ее снова, как только она пожелает. Видно было, насколько он горд силой своих мышц и крепостью легких. Нед за столом помалкивал, а когда старшие поинтересовались, что запомнилось ему из сегодняшней проповеди, с чувством произнес:

– Милосердный человек милосерден ко всем живым созданиям. Это главное, что мне всегда нужно помнить. И жизнь сегодня прекрасный мне преподнесла урок на сей счет – не хуже любой проповеди. Никогда не заставлю больше Майора нашего себя ждать на улице, прежде чем позабочусь о нем. Никогда больше не подгоню его, если станет ему тяжело. И всегда теперь буду давать ему отдых, если увижу, что он из сил выбивается. После обеда пойду к нему, извинюсь за прошлое и расскажу, как мы теперь с ним поладим.

Услышав, с какой серьезностью брат это произнес, Чарли рассмеялся, но фермер с женой одобрительно покивали Неду. И тогда Чарли сказал:

– Я тоже пойду к Майору. Пусть знает, что и мне теперь хочется быть с ним бережным. Никогда больше не дам ему замерзнуть или устать.

– Прямо так и скажи ему, что станешь с ним обращаться по-братски, потому что сам сегодня ходил в упряжке, – улыбнулся отец. – И не забудьте побольше гладить его и по-доброму с ним разговаривать. Лошадям нравится, когда их хвалят, не меньше, чем мальчикам. А делают они для нас всего столько, что доброта наша и благодарность им должна быть безмерной. Эпидемия эта, конечно, досадна, но, полагаю, вразумит тех, кто своих лошадей незаслуженно обижал и плохо о них заботился. Вон сосед Стоун теперь квохчет над своим старым Уайти, как над ребенком, но раньше ведь многие видели, что он коня вечно хлещет нещадно и держит впроголодь. Если теперь лишится его, то исключительно по своей вине. Я так прямо Стоуну и сказал. «Раньше, – говорю, – следовало бы тебе помнить о добром к нему отношении». Стоун даже на меня не разозлился. Некогда ему было. Потому что Уайти сознание начал терять. Стоун ему бутылку с уксусом под самые ноздри поднес. Тот мигом пришел в себя и так расчихался, что чуть не отчихал себе голову. Хороший урок эта эпидемия для Стоуна, как и для многих ему подобных.

– Ну вот, – начала бабушка, с нежностью глядя на румяные лица внуков по обе стороны от себя. – Очень рада, что и сегодня мне не пришлось пропустить воскресную службу. Все эти двадцать лет я ездила в церковь при любой погоде и разными способами. Однажды даже на санях, запряженных быками, когда снегом замело всю округу. Но интереснее, чем сегодня, и лучше мне никогда раньше ездить не приходилось. Поэтому свою чашку чая я подниму с таким пожеланием: «Хороших дорог, легких грузов и добрых возниц славной бабушкиной упряжке!»