Возвращаясь однажды домой поздним вечером, я заметила пятнистого пса. Он сидел в совершеннейшем одиночестве под фонарем.

«Шел бы ты тоже домой, песик, – сказала я, когда с ним поравнялась. – Поздно уже. Не стоит тебе оставаться здесь дольше. Иначе еще ревматизм заработаешь».

Но бедняге, похоже, некуда было идти. Уловив в моем тоне расположение, он двинулся за мной следом, а когда я остановилась возле своего дома, завилял хвостом, будто спрашивая: «Не позволите ли вы мне полежать до утра на коврике подле вашей двери? Был бы вам очень признателен».

Грусть в красивых его глазах и выразительно виляющий тощий хвост просили об этом яснее слов. И мне сделалось совестно из-за того, что я пробудила в нем тщетную надежду. Пришлось объяснить ему положение дел. Дом этот не мой собственный. Взять его к себе в комнату у меня нет возможности, потому что внизу живут пять кошек, этажом выше – несколько старых леди, а на первом этаже обитают толстый сварливый пудель и с полдюжины молодых людей, дни и ночи готовых проказничать. Словом, съемное жилище это ни в коей мере не подходило для странного песика, так похожего на черничный пудинг, что я немедленно прозвала его Гекльберри[66].

Он, кажется все поняв, перестал вилять хвостом, явно разочарованный, спустился со ступеней крыльца, коротко проскулил и снова уселся под фонарем, словно в маленьком кружке света было ему этой тусклой ноябрьской ночью не так одиноко и стыло, как под покровом тьмы.

Два дня спустя я оказалась возле руин сгоревшего дома, и мое внимание привлек пятнистый пес, который лежал возле еще дымящегося подвала.

«Вот это преданный друг, – подумалось мне. – Все тут уже превратилось в пепел, но он по-прежнему охраняет имущество своего хозяина».

Тронутая такой верностью, я подошла поближе, чтобы получше разглядеть пса, и по забавному черному пятну возле левого его глаза распознала давешнего своего знакомца.

Он тоже меня узнал и принялся приветственно стучать по земле хвостом.

«Гекльберри! – воскликнула я. – Значит, дом твоего хозяина сгорел, а где он сам, ты не знаешь?»

Изучение иностранных языков, признаюсь, мне не дается. Занятия немецким едва не кончились моей смертью. С животными я, однако, веду разговоры легко, и, смею заверить, мы с ними без всяких учебников грамматики и словарей понимаем друг друга. Вот почему, когда Гекльберри гавкнул, до меня сразу дошло, что он мне ответил: «Да, мэм», а когда бедолага начал тереться о мои очень грязные ботинки, сообщенное им сделалось мне столь же ясным, как если бы он говорил со мной на чистейшем и безупречнейшем английском: «Милая леди, я остался без дома, без друзей и охвачен унынием. Так что, если вы меня пожалеете и приютите, готов служить вам верой и правдой».

Мне очень трудно было ему ответить отказом, и я смягчила разочарование пирожными, купленными для своих мальчиков. Они субботними вечерами возвращались из колледжа, и мы всегда по этому поводу устраивали маленький праздник.

Песик, однако, нуждался в угощении куда больше их и заглотал всю припасенную мною дюжину пирожных с такой скоростью, что мне оставалось лишь пожалеть об отсутствии парочки бифштексов. Пока он доедал последнее пирожное, я тихонько ушла. Сердце мое сжималось от жалости, но куда мне его было деть в моей единственной съемной комнате? И я лишь питала надежду, что он найдет себе приют у кого-то еще.

Две недели спустя, закрутившись в предрождественской суете, я уже и не вспоминала про своего пятнистого друга. Впрочем, как выяснилось, не вспоминал о нем и никто другой. Снежным днем, уже ближе к вечеру, я спешила домой, совершенно вымотанная попытками что-то купить в толкотне среди предпраздничных толп, когда мне предстала картина, от которой из глаз моих, запорошенных метелью, брызнули слезы.

На верхней ступени церковной лестницы, рядом с дверью, словно бы ожидая, что ему откроют, лежал Гекльберри. Грязный, отощавший, он явно успел за то время, что мы с ним не виделись, претерпеть множество тягот, которые достаются на долю бездомного собачьего племени. И вот, не найдя сочувствия и пристанища у людей, он пришел к дому Господа, откуда его, по крайней мере, не прогоняли. Мне стало ясно: пролежи он здесь всю эту холодную, метельную ночь, к утру наверняка уже окажется на том райском облаке, которое, я уверена, уготовано всем храбрым и верным животным, когда подходит к концу срок их служения, часто, увы, не оцененного по достоинству в нашем мире.

Меня пронзил немой укор. Как я могла пренебречь столь явно посланным знаком свыше! Песик взывал о милосердии, а я знай себе шла стороной, пока чуть не сделалось слишком поздно. У Гекльберри на сей раз мое появление не вызвало никакого отклика. Видно изверившись окончательно в человеческом сострадании, он лежал неподвижно, ожидая помощи лишь от того, кто не оставит вниманием ни страждущего воробья, ни даже волос, упавший с чьей-нибудь головы.

Положив у подножия лестницы свои свертки, я поднялась к Гекльберри и погладила его по голове. Он даже не поднял ее.

«Бедный мой, – с нежностью и раскаянием начала я. – Идем ко мне. Я и правда по-настоящему тебя приглашаю. Прости уж, пожалуйста, что не сделала этого раньше, и позволь хоть теперь доказать, что в щедром и милосердном Бостоне найдется хотя бы один человек, который не оставит собаку без дома и пищи».

Он не поверил мне. Устал верить, бродя за людьми, которые закрывали перед его носом двери своих жилищ, и теперь надеялся лишь на единственное убежище. Я подумала, что ему, наверное, приходилось видеть прежде, как церковная дверь открывается. Он видел входящих и выходящих людей, свет, слышал музыку и теперь с нетерпением выжидал момента, когда створки отворятся вновь, чтобы тихонько проползти внутрь и смиренно залечь там, в укромном, теплом и безопасном уголке.

Впрочем, это только мои догадки. Спрашивать у него я не стала. Он слишком был утомлен и замерз, чтобы пускаться в пространные объяснения, да и мне хотелось, не тратя времени, увести беднягу как можно скорее отсюда. В ответ на мои настойчивые уговоры он медленно за мною последовал, выражая всем своим видом столь сильное недоверие, что я сочла себя просто обязанной искупить перед ним вину и улучшить его мнение о человеческом роде.

И вот он оказался у меня в комнате, на предоставленном в полное его распоряжение коврике перед горящим камином. Когда я принесла Гекльберри тарелку с холодным мясом, недоверие его было растоплено окончательно, а счастье и благодарность достигли такой степени, что он даже время от времени находил в себе силы оторваться от холодного стейка, чтобы повилять мне хвостом и проскулить «спасибо».

Милое существо, но до чего же запущенное, изможденное, грязное и неказистое. Он прихрамывал на одну ногу, ухо у него было порвано, а на шее вместо ремешка болтался кусок веревки. Но он все равно вызывал умиление, и я от души его гладила, опрометчиво забывая о блохах и прочих неприятных сюрпризах и представления не имея, что стану с ним делать дальше, – не больше, чем если бы привела к себе в дом слона. Несколько успокаивало меня, правда, существование славного Общества по борьбе против жестокого обращения с животными. «Обращусь, в конце концов, туда, если прочие надежды не оправдаются», – успокоила я себя и принялась планировать будущее пса с сосредоточенностью, какой, уверена, мало кто из собак удостаивался.

Гекльберри тем временем блаженствовал у огня, поворачивался то одним, то другим боком к теплу, а нос прижимал к обглоданной дочиста косточке, служившей ему, как видно, убедительным доказательством того, что благие перемены в его жизни – не сладкий сон, а реальность.

Временами он засыпал, затем вздрагивал, просыпался, устремив на меня исполненный благодарности взгляд и громко колотя хвостом по полу. Я рассчитывала его пристроить к кому-нибудь из знакомых молодых людей, коих имелось немало, и предостойных. Выбор мой пал на самого добросердечного юношу. Письмо ему вышло не слишком правдивым, но искушающим. Я сообщала, что мне повезло найти далматина, которого готова отдать совершенно бесплатно.

Отправив послание, я распорядилась приготовить рано утром в сарае корыто с горячей водой для мытья собаки. Неплохо было бы также, чтобы мой пес за ночь стал хоть малость потолще, потому что пока выглядел он не слишком упитанным.

Оставив его на коврике, я улеглась спать. Он тоже предался сну, и, силы небесные, какой же грянул храп! Одна из особенно громких рулад разбудила его самого, и он счел своим долгом подскочить ко мне, ткнуться в лицо мокрым холодным носом и поскрести лапой мою подушку. До смерти перепуганная, я взвилась на постели, спросонья решив, что ко мне забрались грабители. Гекльберри смутился, с сокрушенным видом пробормотал, что всего-навсего был намерен выразить еще раз свою огромную благодарность, а затем снова вернулся на коврик, где заснул гораздо быстрее, чем удалось мне после эдакой встряски.

Утром, к большому веселью слуг и возмущению кошек, я взялась за его мытье. Все пять кошек при виде Гекльберри взвились на безопасную высоту, откуда шипели и плевались, норовя испепелить взглядом пришельца, а одна черная бестия, превратившись от ярости в подобие демона, попыталась даже открыть боевые действия.

Гекльберри, не в пример им, вел себя покладисто, демонстрируя превосходные манеры. Сначала он попытался вежливо урезонить кошек, но, убедившись в бесплодности уговоров, попросту сосредоточился целиком и полностью на своих нуждах.

Мытье не доставило ему удовольствия, но принял он выпавшие на его долю испытания стоически, хотя я упорно скребла и терла его, пока он не сделался белоснежным, насколько такое вообще возможно для белой собаки с черными пятнами.

Смирился он и с унизительной попоной из одеяла, заколотого на загривке булавками, в котором напоминал старуху в чепце. Так и понесся вприпрыжку за мною в дом под хохот слуг и презрительное фырканье топорщивших усы кошек.

Оставив отмытого пса сушиться, я сбегала в магазин и вернулась с чудесным красным ошейником, который шел далматину необыкновенно, а затем до вечера наводила на него лоск, чтобы он выглядел как можно лучше.

Чарли – тот молодой человек, которому я отослала письмо, – смог выбраться ко мне только на следующий день. И сколько же мук мне пришлось вынести в ожидании с беспокойным моим постояльцем! Этого «ни одно смертное создание не знает», как выразилась однажды бессмертная миссис Гэмп[67]. То ли я переборщила с мясным довольствием, то ли радость ударила псу в голову, доведя до безумия, только от избытка эмоций его закрутило, завертело по комнате, будто смерч.

Каждая проезжавшая мимо повозка заставляла Гекльберри опрометью нестись к окну. Он рычал на каждую собаку, которая показывалась на улице. Лаял на каждого, кто входил в комнату. Пил воду из моего кувшина для умывания. Вцеплялся в розанчики на моих домашних туфлях. С очаровательной непосредственностью опрокинул мою рабочую корзинку, затем кочергу, каминные щипцы и две бутылки. Содрал краску с двери, когда пытался ее открыть, чтобы вырваться наружу. А попав во двор, принялся гонять кошек, пока они не брызнули во все стороны через каменную ограду.

Временно отдыхая от этих милых развлечений, Гекльберри подходил ко мне, пытался лизнуть в лицо, клал на колени лапы и томно взирал на меня прекрасными своими глазами, пока я его не осаживала окриком «фу», после которого он валился на спину у моих ног и начинал кататься.

Этот пес был настоящим бедствием, но я привязалась к нему, и, когда с появлением Чарли наступил миг расставания, мне стало жаль, что Гекльберри покидает меня. Жаль до слез, хотя всю вторую ночь он до того неистовствовал, что мне пришлось выставить его в коридор, к всеобщему недовольству. Гекльберри поднял скандал. Воя, царапался в каждую дверь, пока мне не пришлось снова его впустить, спасая от града обуви, который обрушили на него разбуженные юные джентльмены. Словом, определенно, настал момент с ним распроститься.

Чарли, увидев пса, неуверенно рассмеялся. Я рассказала ему, как потеряшка возник на моем горизонте, после чего сомнения отпали, и молодой человек, добрая душа, проникшись сочувствием, сказал, что берет собаку.

Так они и ушли, провожаемые моим напутствием псу: «Будь хорошим мальчиком!» – после прощального поцелуя в пятнистую башку.

Гекльберри вряд ли одобрил происходящее, но, по-видимому стараясь мне угодить, завернул с Чарли за угол так чинно и респектабельно, что мне оставалось лишь радоваться.

«Ну вот, теперь пес пристроен. И какое же это облегчение», – сказала я себе, восстанавливая порядок в разгромленной комнате.

О, как же порой мы торопимся с выводами… Гекльберри обживаться у Чарли не пожелал. Два дня спустя я увидела его у себя на ступеньках, столь же неистового и неуправляемого, как прежде. Ожидая меня с гордым видом, он совершенно не сомневался, что, возвратившись к лучшему своему другу, встретит самый радушный прием.

Это было, конечно, лестно, но неудобно. Отругав его, а затем погладив, чем, увы, свела на нет строгость отповеди, я поторопилась возвратить собаку Чарли.

Трижды, сбитый с толку прощальными ласками, Гекльберри ко мне возвращался, и трижды его отправляли вновь к Чарли, пока тот не был вынужден запереть ослушника в сарае и выгуливать на поводке.

Жажда воссоединиться со мной, однако, владела моим благодарным другом непобедимо, и это в итоге стоило ему жизни. Часы досуга он посвящал попыткам сделать подкоп под каменной кладкой сарая. Сложена она оказалась не очень плотно, Гекльберри упорно скреб ее и расшатывал, и в результате тяжеленный камень вывалился на него, нанеся такое тяжкое увечье, что спасти беднягу было уже невозможно.

Я узнала об этом из присланной Чарли записки. «Если хотите попрощаться с Гекльберри, поторопитесь, – призывал меня он. – Пес так страдает, что мне придется избавить его от мучений».

Я, конечно же, поспешила. Гекльберри лежал, перевязанный, на подстилке из сена. Чарли пристроился рядом с ним. Увидев свою временную хозяйку, пес до того обрадовался, что хотел ко мне подползти, но не смог. И как же счастлив он был, когда я нагнулась погладить его и разрешила лизать мне руку столько, сколько ему хотелось.

Ему было больно даже дышать, глаза у него уже мутнели, но хвостом он вилял до последнего. Когда же я самым нежным образом с ним попрощалась, он, опустив голову, шумно выдохнул, и ответ его мне стал яснее слов: «Теперь я доволен и умираю спокойно. Мне удалось тебя поблагодарить, а ты обо мне сожалеешь, – значит все в порядке. Пусть мистер Чарли скорее избавит меня от боли. Я готов».

Вскорости до меня донесся звук выстрела, а потом я увидела, как молодой мой друг идет во двор с киркой и лопатой, чтобы вырыть для Гекльберри последнее земное пристанище. Мы с Чарли завернули его в красный ковер и, когда могила была готова, постарались как можно бережнее засыпать сверток землей, а потом еще подождали, пока начавшаяся метель укроет белым саваном место упокоения нашего бедного Гекльберри.