Малышу был год, когда мама назвала его, пухлого, розового, с прелестными ямочками на щеках, Купидоном, и чем старше он становился, тем яснее делалось, до чего ему подходит такое имя.

Этот хорошенький мальчик всех любил, и все любили его, и как-то так он действовал на окружающих, что они и друг друга любили. Ну, бог любви, да и только.

И каким же милым он выглядел, когда однажды днем скакал вверх-вниз по ступенькам крыльца, ожидая приезда кузины. Крылья, набедренную повязку, лук и стрелы ему, сообразно предрассудкам современного общества, заменяла одежда, значительно превосходившая великолепием древнее купидонское облачение. Изящные туфельки с пряжками, фиолетовые чулки, черные бархатные панталончики, курточка с кружевным воротничком и золотистые волосы, короткие спереди и пышными локонами ниспадающие сзади до плеч, придавали ему сходство с образцовыми кавалерами, каких можно увидеть на старинных картинках.

Был он немного тщеславен, и это неудивительно. Ведь его миловидностью восхищался едва ли не каждый, и каждое зеркало, в которое он смотрел, отражало румяное лицо с большими глазами, изящно очерченным ртом, белоснежными зубами, точеным носом, подбородком с ямочкой, да вдобавок еще увенчанное пышными золотыми кудрями.

Да, Купидон был тщеславен. И в ожидании девочки, которая приходилась ему кузиной, старался не просто скакать вверх-вниз по ступенькам, а делать это с большим изяществом. Ставя ноги в любимых туфельках как балетный танцор, отрабатывая самые изысканные поклоны и время от времени проверяя на ощупь, достаточно ли рельефна очаровательная ямочка на подбородке.

Лицо его то и дело озаряла любезнейшая улыбка. Он живо представлял себе, как нежно, но очень радушно обнимет кузину, а она обрадуется и удивится этому, потому что подобным его приветствиям обязательно удивлялись и радовались все, кто ценил такие проявления нежности.

Купидон решил, что полюбит Чак-Чак (так звали кузину) всей душой. Ведь она приходится ему кузиной, и потом, если он правильно понял папу, с ней, наверное, будет интересно. Никогда не знаешь, сказал папа, какой она окажется. Ну, прямо как этот самый чак-чак. Кусочки его всегда такие неровные. То крупный и сладкий тебе попадется, а то маленький, кривой, да еще с горьким орешком внутри, от которого в горле защипет.

Вот такая же и она. То дружба с ней сладка, как мед, то обрежешься об острый ее язычок.

«Я знаю: она мне понравится. И я, конечно, тоже понравлюсь ей, потому что всем нравлюсь», – подумал Купидон, с гордостью молодого павлина любуясь своими ножками в лиловых чулках.

Тут наконец на улице показался экипаж и, поравнявшись с их домом, остановился у подножия лестницы. Из него выскочили высокий смуглый мужчина, маленькая бледная женщина и девочка, которая так стремительно умчалась к пруду, что никто не успел ее разглядеть толком.

Мамы с папами принялись целоваться, пожимать друг другу руки. Купидон тоже получил от них щедрую дань восторгов и поцелуев, но на сей раз, вопреки обыкновению, ею не наслаждался, потому что спешил. Кузина-то сбежала, и ему не терпелось до нее добраться.

Едва тетя Сьюзен его отпустила, он со всех ног побежал к пруду, пыхтя от усердия и горя самыми лучшими намерениями. Он ведь был очень гостеприимным юным созданием и старался по мере сил не уронить чести своего дома как истинный маленький джентльмен.

Девочка в коричневом льняном платье и высоких запыленных ботинках выглядела порядком растрепанной, хотя черные волосы ее и были схвачены алой ленточкой, завязанной большим бантом. Стоя на берегу пруда, она швырялась гравием в лебедей, а величавые птицы гневно топорщили перья.

Обхватившие девочку две бархатные руки застали ее врасплох. Она обернулась. На нее радостно взирал розовощекий мальчик, изготовив губы для поцелуя. Глаза Чак-Чак яростно засверкали, смуглое личико стало таким же красным, как ее лента, и она с пронзительным воплем попыталась отпихнуть мальчика.

– Не бойся, – быстро проговорил тот. – Я Купидон и просто обязан тебя полюбить. Я люблю всех, кто приезжает к нам в гости. И ты мне очень нравишься.

Покончив с этой утешительной речью, он вновь заключил кузину в бархатные объятия и несколько раз поцеловал, правда из-за ее упорного сопротивления поцелуи пришлись в нос, подбородок, макушку и ухо. Ведь, вознамерившись кого-то поцеловать, меры Купидон не знал.

Месть разъяренной Чак-Чак последовала незамедлительно. Высвободив руку, в которой был зажат очередной запас гравия для лебедей, она угостила им наглеца за попытку без спросу к ней лезть с поцелуями.

Бедняга Купидон, ослепленный, с сердцем, разбитым таким жестоким откликом на горячий прием, отпрянул в сторону. Глаза саднило от пыли. Он принялся их протирать.

– Ну как? Больно? – спросила свирепо девочка.

– Ужасно, – простонал он.

– Тогда я рада.

– Значит, я тебе не понравился?

– Я тебя ненавижу.

– Но почему?

– Терпеть не могу, когда меня обнимают и целуют. И никому, кроме мамы, такого не позволяю. Вот так!

– Но я ведь твой кузен, и ты должна меня любить. – И Купидон воззрился на нее одним с трудом открывшимся и покрасневшим глазом, с носа его упала большая слеза.

– Я об этом подумаю, но мне не нравятся мальчики-плаксы, – отрезала жестокосердая девица.

– В слезах моих виновата ты, но я прощаю тебя, – сказал Купидон, великодушно протягивая ей руку для дружеского пожатия.

Чак-Чак отпрянула от его руки, как вспугнутый олененок, и рванула в сторону дома, распевая на бегу:

К тому времени, как Купидон, с красными глазами, в совершенно расстроенных чувствах, возвратился от пруда, все уже сидели за столом. Чак-Чак, устроившись на коленях своего папы, уписывала торт, а взрослые разговаривали. Девочка успела рассказать, как встретилась с Купидоном, и теперь, оказавшись под защитой обнимавшей ее отцовской руки, снизошла до улыбки побежденному противнику.

Купидон, подойдя к маме, на одном дыхании поделился с ней шепотом своим горем, затем уселся у ее ног на подушечке и вскоре утешился двойным удовольствием от поедания макарун и обмена улыбками с Чак-Чак через разделявшее их пространство каминного коврика.

– Полагаю, забавно будет понаблюдать за развитием этой дружбы. Может, мы даже на их примере чему-то сами научимся, – сказал папа Купидона. Человек по натуре тихий, он очень любил детей и относился с большим интересом к тому, что с ними происходило.

– А я полагаю, вашему молодому человеку нелегко будет приручить нашу юную даму. Взгляды ее мамы очень своеобразны. Она воспитывает Чак-Чак в духе новых веяний, внушая ей презрение к нарядам и всему, что считает легкомысленным. Стойкая и независимая, девочка должна быть выше таких мелочей, как ведение домашнего хозяйства и прочие женские доблести, которые прежде считались очаровательными.

Говоря это, папа Чак-Чак поглядывал то на дочь в уродливом коричневом платье и грубых ботинках, с копной неухоженных волос, подвязанных лентой самым нелепым образом, то на жену, нарочито просто одетую, с тугим пучком на затылке. Решительно поджатый рот этой дамы, ее саркастический нос и беспокойный взгляд предупреждали, что она готова поймать любого на малейшей ошибке и тут же затеять с ним спор.

– Вечно ты, Джордж, искажаешь мои взгляды и принципы. Сколько ни объясняй тебе, сколько ни возражай, толку нет. Нас воспитывали как рабынь мужчин, так пусть хоть дочери наши не позволят до такой степени подавлять себя, – решительно проговорила Сьюзен.

– Ну же, Чак-Чак, покажи нам, как ты собираешься отстаивать независимость своего пола и добиваться победы над нашим? Обозначь свои принципы. Кто голосует за избирательное право для женщин? – спросил, задорно блеснув глазами, Джордж.

Рука Сьюзен тут же взметнулась вверх, следом за матерью то же самое сделала, позабавив всех, и Чак-Чак. А затем, окончательно ошеломив присутствующих, девочка разразилась пламенной речью.

Голос ее звучал совершенно по-детски, но тем забавнее в ее устах звучали сложные длинные слова, выговаривая которые она воинственно мотала бантом.

– Это наша платформа! Свобода слова! Свобода любви! Долой рабство! Свобода всего! Забирательные права женщинам навсегда! – топнув ногой, заключила она.

Даже Сьюзен рассмешил этот пламенный взрыв такой силы и страсти, что рухнуть вниз носом ораторше помешала лишь сильная рука отца.

Купидон, слыша смех остальных, тоже начал смеяться, а потом, оглядев полными удивления и оттого еще более круглыми глазами маму, спросил:

– Что все это значит?

– Мы просто забавляемся, дорогой.

– Не следовало бы тебе уходить от ответа, Эллен. Довела бы лучше до его сведения эту великую идею, чтобы он, повзрослев, был готов к участию в праведной борьбе, не в пример своим предшественникам. – И Сьюзен сурово покосилась на мужа, ласково гладившего по голове дочку, которая, сидя у него на коленях, вид имела такой счастливый, что нетрудно было понять, кого она любит больше всех на свете.

– Я не хочу омрачать детство мальчика спорами, которые выходят за рамки его понимания, – ответила Эллен. – Гораздо важнее, мне кажется, чтобы он вырос таким же добрым и справедливым, как его отец. Тогда, уверена, ни одна женщина от него не пострадает, – добавила она и улыбнулась мужу, который кивнул, и было видно, как хорошо эти двое понимают друг друга.

– Мы никогда не сходились во мнениях и никогда не сойдемся, так что больше по этому поводу я ничего не скажу. Но вы скоро сами увидите, как хорошо моя девочка повлияет на характер вашего мальчика, которого вы избаловали и заласкали сверх всякой меры, испортив избытком нежности, – закрыла дискуссию Сьюзен.

И пошли дни за днями. Старшее поколение наблюдало за отношениями двух юных душ, с большим интересом приглядываясь к перипетиям романа в детской.

Первым делом Чак-Чак прошлась по Купидону своими тяжелыми подкованными ботинками и, можно сказать, почти втоптала его в землю. Он, однако, стерпел. В первую очередь – из стремления ей понравиться, а во вторую – из-за того, что приучен был вежливо обходиться с гостями. Но всему существует предел. Не получая награды за свое стоическое долготерпение, Купидон оказался в итоге близок к бунту, которому помешали только поддержка и утешения мамы.

Чак-Чак умудрялась мигом подметить в людях малейшие недостатки, затем с пугающей откровенностью объявляла им о результатах своих наблюдений. Купидон испытал на себе это в полной мере, и жизнь, недавно еще такая прекрасная, казалась ему тяжким бременем, пока его не осенило: мучительницу можно обезоружить, исправив свои недостатки.

– Мой папа назвал тебя глупым франтом. Такой ты и есть, – объявила ему однажды в очередном остром приступе критицизма Чак-Чак.

– А что такое «глупый франт»? – озадачило новое обвинение Купидона.

– Я спросила у папы, и он мне ответил, что это значит «самовлюбленный тип». А ты самовлюбленный. Вот.

– «Самовлюбленный»? – уставился на нее с задумчивым видом Купидон, пытаясь осмыслить выпад.

– Конечно, – тем временем продолжала она. – Ты ведь с ума сходишь по своим волосам, бархатным костюмчикам и ямочке на подбородке. Случая не упускаешь полюбоваться на себя в зеркале, все время щупаешь свою безобразную впадину на подбородке и постоянно причесываешься.

Бедный Купидон от стыда стал пунцовым и немедленно повернулся спиной к зеркалу.

– А мама моя говорит: «Будь он моим сыном, срезала бы ему локоны, одела в простой костюм, а ямочку на подбородке заклеила пластырем, чтобы он и думать о ней забыл», – нанесла последний удар юная обвинительница.

Она ожидала в ответ взрыва горя и гнева, но, к ее изумлению, Купидон, не проронив ни слова, вышел из комнаты.

Эллен писала письмо.

– Мама, я и правда тщеславный? – подойдя к ней, с искренней прямотой осведомился Купидон.

– Боюсь, дорогой мой, отчасти так и есть, – продолжая писать, проговорила она.

И тогда Купидон, грустный, но одновременно решительный, вернулся к Чак-Чак, неся в одной руке ножницы, а в другой – пластырь.

– Можешь обрезать мне волосы, если хочешь. Я больше не собираюсь быть глупым франтом. – И он в порыве самоотверженного героизма протянул ей роковые ножницы.

Чак-Чак сперва поразилась, однако мгновенье спустя сочла идею обстричь эту кроткую овцу настолько соблазнительной, что немедленно приступила к делу. И золотые пряди одна за другой стали падать на пол, пока голова Купидона не приобрела такой вид, будто ее обгрызли крысы.

– Теперь я тебе больше нравлюсь? – спросил он, глядя в ее глаза, как в единственное оставшееся на свете зеркало.

– Да, больше. – Так одобрительно она никогда еще на него не смотрела. – Ты теперь не похож на девочку, а мальчики, которые похожи на девочек, отвратительны.

Он мог ответить, что девочки, которые похожи на мальчиков, не лучше, но был джентльменом. Поэтому лишь улыбнулся и подставил ей подбородок для устранения оскорбительной, на ее взгляд, ямочки, которую она тут же заклеила, отрезав кусочек черного пластыря.

– И бархатную свою одежду никогда больше не стану носить, если только мама меня не заставит. Но она вряд ли будет меня заставлять, после того как я ей все объясню. Ей ведь нравится, если я исправляю свои недостатки, – сказал Купидон, когда процедура очищения от грехов подошла к концу.

И даже Чак-Чак оказалась растрогана очаровательным мужеством, с которым он перенес экзекуцию.

Наступило время обеда. Купидон предстал перед компанией взрослых, и шум поднялся великий. Но причина столь разительных перемен быстро прояснилась, и тогда Сьюзен, очень довольная, провозгласила:

– Видишь, Эллен, сколь плодотворно спартанское воспитание моей девочки и как превосходно она влияет на вашего женоподобного мальчика.

Дядя Джордж от души рассмеялся, но что-то при этом тихонечко прошептал на ухо дочери, отчего та бросила на свою жертву покаянный взгляд. А папа Купидона, с улыбкой пожав сыну руку, сказал:

– Все-таки я, пожалуй, горжусь своим глупым франтом.

Мама Купидона скорбела об утрате волос своего маленького Авессалома[64], и проделка Чак-Чак казалась ей непростительной, но сын с величавой серьезностью, заставлявшей забыть даже о кусочке пластыря, комично черневшем на его подбородке, сказал:

– Знаешь, мама, я был самовлюбленным, но больше не буду. И тебе надо радоваться. Меня ведь ты любишь больше, чем мои волосы, правда?

Эллен, крепко прижав к себе его голову, поцеловала скрытую пластырем ямочку. Состриженные с Купидона кудри она, без единого слова упрека, собрала и спрятала, потому что все же их очень любила. Но сына любила действительно больше, и он, безобразно остриженный, одетый в серый костюмчик из грубой ткани, благодаря принесенным жертвам стал ей дороже прежнего.

Чак-Чак, изменив облик своего раба, прониклась к нему расположением, как к существу, которое хоть и принадлежит к полу более низкому, нежели ее собственный, но заслуживает за покладистость определенного снисхождения.

Верный Купидон ее обожал. Чувств его она не разделяла, не одобряла и не давала малейших надежд на взаимность. Только вот властолюбие ее, обретя под собой столь благодатную почву, росло, и не потребовалось много времени, чтобы изобрести для мальчика новое, весьма опасное испытание.

– Ты трусишка, – заявила она однажды, когда дети играли в конюшне и Купидон постарался избежать удара копытом от коня, которого дразнила Чак-Чак.

– Вовсе нет, – возразил Купидон. – Просто не хочу, чтобы мне стало больно. И Билли дразнить считаю неправильным. Поэтому тыкать в него мотыгой отказываюсь.

– Зато нет ничего неправильного в том, чтобы крутить эту вот штуку, – мигом переключилась с коня на приспособление для рубки соломы Чак-Чак. – Спорим, тебе слабо положить палец на колесо с ножами, чтобы я потом его чуточку повернула?

– А зачем? – спросил Купидон, возражавший против любых способов причинения боли.

– В доказательство того, что ты не трусишка. Но ты именно такой и есть. А вот я нет! – И она легонько прижала палец к лопасти приспособления.

– Я могу прижать и сильнее. – И Купидон засунул свой пухлый указательный палец между двумя колесами.

Чак-Чак собиралась легонько крутануть рукоятку, но дала маху, и острые ножи, обрушившись на Купидонов палец, раздробили его. Брызнула кровь. Чак-Чак замерла от ужаса. Купидон с криком боли крутанул ручку в обратную сторону и, освободив пострадавший палец, неверной походкой направился к маме.

– Она этого не хотела, – из последних сил пролепетал мальчик.

Тут губы его побелели, взгляд сделался мутен, и он свалился безжизненной кучкой у ног матери.

Спешно вызвали доктора. Тот примчался, осмотрел рану, покачал головой, а потом извлек из саквояжа набор столь ужасающих инструментов, что даже бесстрашная Сьюзен предпочла отвернуться. Наконец рука Купидона была забинтована, но доктор не брался с уверенностью утверждать, станет ли она снова такой же целой и сильной, как прежде.

Чак-Чак, бледная и неподвижная, все это время провела подле раненого, а когда он заснул на коленях у мамы, кинулась на диван и рыдала, не находя утешения, пока не пришел ее папа.

О чем говорила она с этим загадочным человеком, никто не узнал, но, когда во время пятичасового чая Купидона уложили на диван, кузина жалобно попросила разрешения покормить его.

Раненый герой с рукою на перевязи снизошел до ее мольбы, и она, помогая ему справиться с едой и питьем, была до того терпелива, внимательна и нежна, что папа ее прошептал Эллен:

– Ну, похоже, мне еще есть на что надеяться. Не все женское в ней уничтожено новомодным воспитанием.

Сколько раз прежде просил Купидон разрешения у Чак-Чак поцеловать ее, желая спокойной ночи, – все было тщетно. Каково же было потрясение бедолаги в тот вечер, когда к лицу его опустился вдруг красный бант и кузина, запечатлев на щеке своей жертвы покаянный поцелуй, тихо произнесла:

– Я действительно не хотела, чтобы с тобой такое случилось, Купи.

– Просто возьми обратно слова про трусишку, и плевал я тогда на разнесенный палец, – вцепился в нее здоровой рукой мученик, не собираясь отпускать, пока не получит ответ.

И она взяла слова обратно, а потом думала об этом весь вечер, и весь следующий день, и еще много последовавших за ними дней и вечеров. И каждое утро, когда приходил доктор перевязать «разнесенный палец», она настаивала на своем присутствии рядом, как своего рода наказании. Заставляла себя наблюдать без дрожи за работой хирургических инструментов. Бегала за теплой водой. Упрашивала, чтобы ей разрешили нанести мазь на рану. Держала наготове пузырек с нюхательной солью. Подбирала обрезки бинтов. И эти преданные, самоотверженные труды послужили ей уроками куда более полезными, чем бесконечные лекции матери. Ведь Купидон своим поведением дал ей почувствовать разницу между бездумным риском «на слабо», что приводит к одним неприятностям, и подлинным мужеством, которое помогает стойко переносить боль.

Каждое утро разыгрывалась одна и та же сцена. Чак-Чак ожидала доктора, затем, объявив о его приходе, расставляла по местам баночку с бальзамом, бинт, таз и наконец с нежностью в голосе окликала Купидона, читавшего книжку.

Мальчик стоически занимал место рядом с доктором, отдав свою бедную руку для десятиминутной экзекуции при помощи маленьких пинцетов, ножниц, каустика и ванночек. И все это он переносил без единой жалобы, стонов или слез. Лишь когда становилось особенно больно, отворачивался, и губы его белели, а на лбу выступала испарина.

Когда доктор наконец завершал процедуру, Купидон на мгновение, ослабевший и неподвижный, прижимался к маме. Чак-Чак, стиснув ладони, издавала шумный вздох, в котором сочувствие мешалось с восхищением. Потом Купидон открывал глаза, говорил: «Было не очень больно», и тогда девочка, надев ему на руку перевязь, устремлялась вперед, чтобы взбить и поправить для него подушки, а затем поднести стакан разбавленного вина, который ему был прописан доктором. Так хлопотала она, пока он окончательно не приходил в себя, а затем устраивалась рядом с ним и щипала корпию из конопляного холста, пока раненый читал ей вслух какую-нибудь из своих любимых книг.

– Хороший урок хирургии и ухода за больными. Отправлю ее обязательно изучать медицину, если она в дальнейшем проявит к этому хоть какой-нибудь интерес, – объявила Сьюзен.

– Хороший урок настоящего мужества. И я рад, что он ей преподан так рано, – улыбнулся Джордж, который теперь называл Купидона уже не глупым франтом, а славным парнем.

– Хороший урок любви и самоотверженности, который рано или поздно должна постичь каждая настоящая женщина, – сказала Эллен.

– Хороший урок терпения и стойкости, который оба сейчас постигают, учась принимать как до́лжно и радости жизни, и горести, – тихо проговорил папа Купидона, которому даже самая замечательная книга не смогла бы доставить большего удовольствия, чем происходящее изо дня в день с детьми.

Палец у Купидона мало-помалу заживал и даже, к всеобщему удивлению, оказался несильно изуродован, что мальчик ставил в заслугу Чак-Чак, которая так хорошо умела щипать корпию и накладывать мазь.

Чак-Чак, тронутая мужеством, с которым Купидон переносил боль, и решительным отказом обвинять ее в своем несчастье, питала к нему все более нежные чувства и наконец однажды призналась, что любит его. Купидон воспарил душой на немыслимые высоты. И тогда она предложила поиграть в семью. Они переберутся вдвоем на остров посреди пруда и станут все лето жить там, в домике для лебедей, как только Купидон до конца поправится.

Счастливый возлюбленный уже вовсю предвкушал близкое семейное счастье в лебедином домике и даже делился своими надеждами с мамой и папой, когда возлюбленная внезапно спустила его с небес на землю:

– Мы не можем создать семью, пока у нас не будет достаточно денег и я не смогу покупать себе разные вещи. Моя мама именно так говорила одной своей знакомой.

– Но у нас ведь и так все будет, – принялся возражать Купидон. – Папа обещал дать немного мебели для нашего дома. Мама сказала, что разрешит нам брать с собой сколько угодно пирогов и чая с молоком. А я стану тебе самым хорошим и преданным мужем. Ну и зачем нам деньги? – спросил влюбленный Купидон, не сомневавшийся, что с милой рай и в шалаше, а верней, в лебедином домике.

– Нет, я не выйду замуж за бедняка. Вот так! – твердо возразила возлюбленная.

– Что ж, посмотрю, сколько у меня денег в копилке, хотя, мне кажется, я тебе должен быть дорог без денег. – И Купидон, вздохнув, отправился проверять состояние своих финансов, переживая примерно то же, что и взрослый мужчина, который готовится к свадьбе.

С финансами у него, увы, дело обстояло далеко не блестяще. Карманные деньги он привык тратить тотчас же, как их выдавали, осыпая с королевской расточительностью подарками свою возлюбленную.

Пробив дырку в фарфоровой копилке, он высыпал и пересчитал ее содержимое. Сплошное расстройство. Семьдесят пять центов, да еще пуговица, которую он однажды просто так опустил в копилку.

Чтобы завоевать даму сердца, Купидон мог пойти на любую жертву. И он продал свою живность, которую составляли хромая курица, кролик и отборная коллекция гусениц. Цену ему предложили хорошую. Но при всей выгоде сделка принесла лишь пару долларов.

Он отправился по друзьям, у которых выклянчивал взаймы небольшие суммы, не называя – из опасения насмешек – истинной причины своей нужды, но так искренне и красиво сетуя на временное безденежье, что никто не мог ему отказать.

Порядком понервничав и исчерпав все ресурсы, Купидон обнаружил себя обладателем трех долларов. Сумма ему показалась огромной, но как же он был наивен!

Три доллара у него составились из блестящих монеток. Убрав их в новый красный кошелек, он с вполне объяснимой гордостью сложил его к ногам возлюбленной. Увы, труд любви оказался напрасен! Жестокая дева одним махом разбила его надежды.

– Это даже не половина необходимого, – холодно произнесла она. – Нам нужны самое меньшее десять долларов. И не рассчитывай ни на что, пока не добудешь их.

– О Чак-Чак! Но я же ведь так старался. Давай сделаем вид, будто собранного нам достаточно, – умолял Купидон.

– Нет, не хочу! Да и домик для лебедей мне не слишком нравится. Он старый. И ты не такой красивый, как раньше.

– Но ведь это ты захотела состричь мне волосы, а теперь упрекаешь тем, что я некрасивый! – горестно возопил юный влюбленный, глубоко раненный подобной несправедливостью.

Но на Чак-Чак накатило строптивое настроение, и, оставаясь глуха к уговорам его и мольбам, она с равнодушным видом легонько раскачивалась в кресле-качалке.

– Тогда я найду какой-нибудь способ добыть еще денег, если ты подождешь. Ты ведь подождешь? – жалобно глянул на нее Купидон.

– Подумаю, – не стала связывать себя обещаниями она.

И вот, томясь от ужасной неопределенности, заставлявшей сердце его сжиматься в тревоге, Купидон решил сразиться с обстоятельствами. Как всегда, когда жизнь подвергала его испытаниям, он поведал о своих трудностях маме. Эллен, поняв немедленно, что ни смехом, ни разумными доводами сына с избранного пути не свернешь, ободрила его обещанием покупать по самой высокой цене все букетики, которые он соберет для нее в своем личном маленьком саду.

– Но я так очень не скоро скоплю десять долларов. Вдруг Чак-Чак, пока я зарабатываю, вообще передумает? И лето кончится. Станет холодно. Цветы исчезнут. Птицы улетят. И окажется, что ничего не осталось от красоты, среди которой мы собирались играть. До чего же тяжело ожидание… – И Купидон, воплощенное детское отчаяние, схватился за стриженую голову.

– Да, так и есть. И мне кажется, что Чак-Чак – очень вредная маленькая злючка, раз теряет попусту драгоценное время и не торопится насладиться грезами юной любви, а ждет, пока ты добудешь деньги. Можешь ей передать, что так сказал ее папа, – сочувственно произнес дядя Джордж, который многие из нынешних купидоновых терзаний познал в свое время на собственном опыте.

И Купидон передал его слова Чак-Чак, однако маленькая мадемуазель упорно капризничала, и чем больше ее уговаривали сдаться, тем тверже стояла на своем.

Купидон принял участь, ему уготованную, как настоящий мужчина. Он до изнеможения трудился в маленьком своем садике, поливая гвоздики, пропалывая клумбы с резедой и умоляя розы расцвести как можно быстрее и пышнее. Цветы для него теперь были залогом счастья, и он торопился не упустить его, пока еще длится лето.

«Бедный маленький влюбленный», – думала его мама, видя, как надрывается он, не щадя пострадавшей руки, на клумбах и грядках, как сияет его лицо, когда приносит он ей на продажу очередной букетик.

Добрая Эллен пыталась по мере сил смягчить характер Чак-Чак, обучая ее различным женским умениям, которые пригодятся ей в домике на острове. Ведь Сьюзен настолько поглощена была лекциями, отчетами и заботой об образовании чужих детей, что собственное ее чадо без присмотра совсем одичало.

В хорошем расположении духа девочку занятия с Эллен вполне увлекали, и она с удовольствием принялась подшивать скатерть для домика, где ей предстояло хозяйничать. Также она теперь время от времени подметала, вытирала пыль, а однажды даже сотворила некое варево, которое назвала «любимым пудингом Купидона», чтобы угощать им возлюбленного, когда наконец начнется их жизнь на пруду.

Но благие порывы быстро угасли. Скатерть осталась неподшитой, тряпка для пыли без дела валялась в углу, а куклы, полуодетые, были разбросаны где попало, и юная мама больше не обращала на них внимания.

Неизвестно, как долго длилось бы такое странное для Купидона и Чак-Чак положение дел, не случись одним дождливым днем кое-что доведшее нашу юную пару до кризиса.

Утро у них прошло за возней с переводными картинками и игрой в лошадки по всему дому с перерывами на отдых или краткие ссоры. Потом наступило время обеда, после которого мамы детей сели шить, а папы коротали время за чтением и разговорами. Купидон и Чак-Чак в смежной комнате затеяли игру, не подозревая, что развлекают и одновременно кое-чему учат старших.

– Давай поиграем в наш дом, – предложил мальчик. Был он по сути и так натурой домашней, но все равно посчитал, что репетиция не помешает.

– Хорошо, – согласилась Чак-Чак, уже несколько подустав от утренней беготни.

Из стульев был выстроен роскошнейший особняк, внутри элегантно расставили кукольную мебель, разложили съестные припасы, и игра началась.

После уютного семейного завтрака с тминными булочками и чаем, который изображала вода, девочка объявила:

– Теперь ты иди по своим делам, а я займусь своими.

Купидон послушно надел папину шляпу, взял под мышку большую книгу и удалился смотреть за занавеской картинки. Миссис Купидон тем временем посвятила себя домашним заботам, шлепая детей-кукол, пока воздух не задрожал от их воплей, гремя тарелками и собираясь за покупками на рынок с угольным ведерком в руках.

Мистер Купидон возвратился к обеду чересчур рано, чем рассердил жену, которую, впрочем, смог умилостивить, похвалив и стоически съев десерт – бутерброд с нарезанным и посыпанным солью яблоком.

Поездка на лошадке-качалке с женой и детьми наполнила душу мистера Купидона радостью, хотя и оказалась довольно-таки утомительной. Деточки-куклы то и дело выпадали из его карманов и карманов сидевшей верхом на лошади позади мужа Чак-Чак, так что то и дело приходилось спешиваться, чтобы их подобрать.

– И все равно, разве это не прекрасно? – спросил Купидон, когда они очередной раз как следует раскачались.

Миссис Купидон опустила голову ему на плечо. Маленький дорогой сынок Кларибел Мод выглядывал из его нагрудного кармана, близнецы Уолтер Хорнблауер и Рози Рут сидели между ушами лошади, и сердце отца замирало от счастья при взгляде на их улыбающиеся фарфоровые лица.

– Станет еще прекраснее, если лошадь понесет, и мы все разобьемся. Сейчас я дерну ее за хвост, она взовьется на дыбы, тогда уж точно нас сбросит, – возжаждала яркого приключения романтичная миссис Купидон.

И наслаждению мистера Купидона семейной прогулкой был разом положен конец. Глава семьи вместе с процветающим семейством покорно сверзился на пол, а затем все поднялись и приступили к лечению с помощью мела, чернил и бумажных пластырей, которыми оказались обклеены пострадавшие при падении лица.

За суетой и волнением наступил вечер. Миссис Купидон уложила детей спать и сказала мужу:

– Теперь тебе пора в клуб, а я ухожу на лекцию.

– Но я полагал, мы проведем время дома. Ты – за шитьем, а мне хотелось бы что-нибудь почитать тебе вслух. Зажгли бы свечи и посидели уютно, как мои папа с мамой, – ответил ей Купидон, несколько уже утомленный непоседливостью сильной духом жены.

– Мои папа с мамой вечером дома не остаются, – назидательно проговорила Чак-Чак. – Папа уходит в клуб, чтобы там покурить, почитать газеты и поиграть в шахматы. А мама – в Общество борьбы за женские права. Вот и я должна поступать так же.

– Позволь мне пойти с тобой. Я никогда не слышал лекций о женских правах, а жаль, – попросил Купидон, готовый ради прогулки под руку со своим идеалом вынести любую лекцию.

– Нет, не позволю. Моему папе никогда мамины лекции слушать не хочется. Он говорит, что это сплошная болтовня и ерунда. А моя мама говорит, что его клуб – это сплошной дым и тупое времяпрепровождение. Они никуда вместе не ходят.

Чак-Чак заперла дверь, и наша «супружеская чета» разошлась в разные стороны. В соседней комнате одна из взрослых супружеских пар посмеялась над разговором детей, определенно сочувствуя взглядам на жизнь папы мальчика, а другая с недоумением размышляла, каким образом Эллен и ее муж умудряются так хорошо ладить.

Чак-Чак, судя по быстрому ее возвращению, лекция не особенно заинтересовала. Купидон, сидя в кресле и задрав кверху ноги, «покурил» похожую на сигару зажигалку для керосиновых ламп и предался чтению. Книга его захватила, и он не вспоминал о возвращении домой, пока не добрался до конца.

Дома засидевшемуся в клубе джентльмену объявили, что уже утро и, поскольку отсутствовал он всю ночь, завтрака не получит.

Купидон возмутился. Назвал Чак-Чак плохой женой. И добавил категорически, что разлюбит ее, если она откажется с ним поделиться маленьким пирогом, полученным от кухарки в обмен на обещание не заходить на кухню.

Миссис Купидон делиться категорически отказалась, пирог заперла, объявила, что ненавидит домашнее хозяйство, вести совместную жизнь с Купидоном больше не намерена и разговаривать с ним до конца дня не будет. Свою угрозу она тут же привела в исполнение, покинув «дом» и объявив на прощание, что собирается отныне играть одна – свободно и счастливо.

Покинутый муж остался, охваченный отчаянием, с детьми, а бойкая его жена, надев огромную шляпу и размахивая ключом от кладовой, где был заперт пирог, скакала по комнате и упивалась свободой.

Поведение бедного Купидона могло растрогать кого угодно. Он изо всех сил пытался вести хозяйство и заботиться о детях, сознавая, что они теперь полностью от него зависят. Какое-то время ему удавалось честно нести бремя родительского долга, но потом силы его иссякли. Тогда он сложил всех кукол кучкой на кровать, сверху набросил на них черное покрывало и произнес обреченно:

– Буду считать, будто они все умерли от свинки. Дом продам и уеду. Невыносимо мне здесь оставаться, когда ее уже нет.

Детей похоронили. Дом был продан. Покинутый и бесприютный Купидон пытался себя развлечь путешествиями по свету. Поскакал в Китай на бесхвостой лошади. Долетел на воздушном шаре до Калифорнии. Совершил кругосветное плавание на плоту, сделанном из двух стульев и щетки для камина. Но все эти путешествия приводили его в итоге к руинам семейного очага, и он наблюдал с тоскою за лихими играми своей жены.

Бодрая юная леди, определенно, справлялась с последствиями разрыва успешнее, чем он. Фантазия ей подсказывала увлекательные сюжеты для игр, и она вполне себе наслаждалась жизнью, хотя минутами немного раскаивалась в своем поступке.

Она устроила концерт с пением попурри из популярных мелодий под аккомпанемент барабанов. Скакала в цирке на пяти лошадях одновременно, ловко прыгая через стулья и табуретки. Раскинула ярмарку. Тушила большой пожар. Боролась с кораблекрушением. Охотилась на тигров. Ловила крокодилов. И так замечательно изображала обезьяну, что даже Дарвину бы понравилось.

Но ни одна из этих увлекательных игр не приносила ей полного удовольствия в отсутствие пылкого поклонника ее пения, который разразился бы аплодисментами; партнера по цирковым трюкам, что носил бы ее по манежу, изображая двуногого коня, и ржал бы почти как настоящая лошадь; друга, который оберегал бы ее от наводнения и пожара, охотился бы вместе с ней и составил бы пару, когда изображала она обезьяну, чтобы прыгать по стульям-пальмам, разбивая кокосовые орехи (на самом деле грецкие).

Скука одиночества делалась все сильнее, и ей впервые стало решительно не хватать маленького ее приятеля. Запертый пирог давил на совесть. Из-за ее каприза лакомство пропадало напрасно в кладовке. Слопать пирог целиком Чак-Чак не отважилась, предложить Купидону – тем более. Все мольбы о прощении казались ей бесполезны, после того как исключительно по ее вине случился такой бесповоротный разрыв.

Настроение у нее начало портиться, и к тому времени, как Купидон возвратился из последнего своего путешествия, она вовсю уже размышляла над незавидным положением, в которое сама себя загнала.

Заинтригованный тем, что из смежной комнаты не слышится больше ни звука, Джордж заглянул туда. Разбежавшаяся парочка сидела по разным углам, украдкой бросая друг на друга косые, мрачные взгляды.

Было видно, что оба мечтают преодолеть бездонную пропасть, которая между ними разверзлась, но способа для этого не находят. Зрелище драматичное и одновременно смешное. Джордж поманил остальных взрослых посмотреть.

– Мой мальчик первым не выдержит, – тихонечко усмехнулась Эллен. – Глядите, с какой мольбой он смотрит на эту ведьмочку.

– Нет, он не пойдет на попятную, – покачал головой папа Купидона. – Она его так обидела, что должна сделать первый шаг. Вот если вернется, тогда уж простит и забудет, как и должен мужчина.

– Надеюсь, дочь моя, верная своим принципам, проявит стойкость, – начала было Сьюзен, но Джордж перебил ее:

– Если поступит так, останется несчастной.

– Да я как раз именно к этому и вела. Чак-Чак виновата. И мне хочется верить, что у нее хватит стойкости признать вину, помириться с ним и таким образом спасти положение, – быстро и тихо проговорила Сьюзен, не сводя на удивление мягкого взгляда с дочери, которая обрекла себя на грустное одиночество, хотя совсем рядом с ней находился тот, кто готов был принести ей столько любви.

Рука Джорджа с нежностью обхватила жену за талию, и он коротким кивком одобрил ее слова.

– Ну как, поможем им преодолеть разногласия? – спросила Эллен, делая вид, что не замечает, как двое взрослых у нее за спиной с успехом преодолевают собственные разногласия.

– Нет, пусть уж сами. Мне любопытно, смогут ли они справиться, – проговорил, не спуская глаз с детей, папа Купидона, который очень надеялся, что первая любовь принесет его сыну счастье, хотя бы путь к ней и был тернистым.

Взрослые подождали, и все разрешилось самым неожиданным образом.

Чак-Чак внезапно вскочила на ноги, словно была не в силах больше сносить молчание и неподвижность, и суетливо проговорила:

– В лекцию-то мне так и не удалось поиграть, а надо. И место здесь подходящее.

Выдвинув ящики секретера, она превратила их в некое подобие ступеней лестницы, осторожно по ним поднялась до широкого плоского верха, встала на нем, как на сцене, и разразилась крайне курьезными воззваниями. Почерпнула она их от папы, не понимая, что так он подшучивал над маминой увлеченностью женской эмансипацией.

– Останови ее, Джордж. Она несет полную чушь, – прошептала Сьюзен.

– Рад, дорогая, что ты так считаешь, – рассмеялся он.

– А мне кажется, в этом есть определенный смысл, – возразила Эллен. – Это принесет свои плоды, когда мы, женщины, научимся отделять истинное от пустопорожнего. Когда поймем, насколько далеко хотим зайти, отстаивая свои права, и станем готовы к новым своим обязанностям, не забывая при этом о старых.

Эллен умела видеть хорошее даже там, где многое представлялось ей чрезмерным и вряд ли необходимым. И уж сама, при столь ярких женственности, обаянии, силе духа и уме, имела все основания претендовать на любые права.

– Как не похоже это на большинство твоих сподвижниц, Сьюзен. Вечно несетесь куда-то, о чем-то спорите, собственный дом бросаете на произвол судьбы. А успеха добьются в итоге женственные натуры. Именно они, пока вы ломаете копья в горячих спорах, по мере возможности помогают людям, ожесточенным нуждой, павшим духом и недовольным. Такие вот женщины и заслуживают поддержки, и я буду рад приложить усилия к тому, чтобы они получили права в любых областях.

Пока Джордж это говорил, Чак-Чак, заметив уже, что взрослые наблюдают за ней, и сильно воспламенившись от их внимания, завела длинную и страстную речь. Голос ее делался все громче. Она размахивала руками, подпрыгивая на крышке секретера и яростно по ней топоча, словно чувство вины перед Купидоном лишило ее рассудка.

Секретер такого напора не выдержал и покачнулся, ящики вылетели наружу, дверцы распахнулись, Чак-Чак с визгом рухнула вниз, а следом за ней с секретера низринулась мраморная плита, похоже вознамерившись навсегда положить конец разглагольствованиям неугомонной юной витии.

Как удалось Купидону в мгновение ока поднырнуть под падающую на Чак-Чак плиту, для всех было непостижимо, но он сделал это и умудрился держать плиту на своих плечах, пока девочка выкарабкивалась из-под деревянных обломков, заработав лишь шишку на лбу. Папа торопливо освободил сына от непосильной ноши, мамы бросились к своим дитяткам, охваченные одинаковой тревогой и нежностью. Сьюзен, опередив Джорджа, притянула к себе Чак-Чак, и та разрыдалась в крепких материнских объятиях. А Сьюзен ее утешала ласковым мурлыканием, и девочке первый раз в жизни открылось, как это, оказывается, хорошо умаляет страх и боль.

– Никогда больше не стану играть в противные женские забирательные права, – объявила она, ощупывая шишку на лбу.

– Я тоже. А если буду, то по-другому, иначе, чем раньше, – отозвалась ее мама с таким видом, что у дочки вырвалось удивленное:

– Почему? Ты разве тоже ушиблась?

– Боюсь, что да, – ответила Сьюзен.

– Тут вот какое дело, крошка, – улыбнулся дочери Джордж. – Прежде чем снова затеять какую-нибудь игру, убедись, что стоишь на надежной платформе. Иначе она неожиданно рухнет, и в результате не только ты сама пострадаешь, но и друзьям твоим тоже достанется, – добавил он, поднимая упавшую «трибуну».

– Не нужно мне никаких надежных плафонов. Хочу быть просто хорошей и играть с Купи, если он мне позволит.

И она робко перевела на него глаза, в которых еще не успели высохнуть слезы. А Купидон, стоявший рядом в разорванном пиджачке, с синяком на многострадальной руке, при этих словах вытянул девочку из материнских объятий, чтобы жарко обнять самому и усадить рядом с собой на скамеечку, где они любили вместе сидеть.

Безмолвное, но выразительное это прощение растопило ей сердце, и красный бант немедленно лег на плечо Купидона. Будто флаг неприступной крепости наконец опустили, возвещая о полной капитуляции. А победитель отпраздновал свой триумф, нежно погладив Чак-Чак по густым взъерошенным волосам, после чего, кивнув в сторону взрослых, с улыбкой во весь рот произнес:

– Теперь все хорошо, и все счастливы, и наплевать на шишки.

– Поэтому нам лучше удалиться, – обратился к взрослой части компании Джордж. – Мы с вами здесь только мешаем.

И старшие удалились, но обнаружили, что не в силах пропустить сцену примирения, и, пока она длилась, тайком подглядывали и подслушивали.

– О Купи… Я была такой плохой. Наверное, ты теперь больше не сможешь меня любить.

– Смогу. И как только мне удастся собрать достаточно денег, мы заживем в лебедином домике, правда? – поторопился использовать с выгодой так удачно сложившиеся обстоятельства верный возлюбленный.

– Готова туда отправиться прямо завтра, и наплевать мне на деньги. Я люблю славные блестящие новые пенни, но много их нам не нужно. Для начала вполне достаточно моей новой кастрюли, – произнесла Чак-Чак тоном истинной женщины, хотя и склонной порою требовать невозможного, но вполне способной, когда сердце ее завоевано, обойтись и одной кастрюлей, если ей на любовь отвечают любовью.

– Вот здорово! А у меня есть барабан, – сообщил сияющий Купидон, готовый, подобно бессмертному Трэддлсу[65], наслаждаться жизнью, имея лишь вилку для поджаривания тостов, птичью клетку да пару-другую столь же незначительных мелочей.

– Но я очень дурно поступила с пирогом.

Множество прегрешений промелькнуло вдруг перед мысленным взором Чак-Чак, но сейчас ей не терпелось загладить именно это. Пирог моментально был извлечен из кладовки.

– Съешь его весь, – с героическим самоотречением вложила она угощение в руки Купидона. – Я даже кусочка не стану пробовать.

– Нет, как раз ты-то его весь и съешь. Я так хочу. Потому что тебя люблю больше, чем миллион пирогов, – возразил Купидон, отдавая ей несколько пострадавший от постигших его превратностей судьбы пирог.

– Тогда дай мне маленький кусочек, а остальное съешь сам, – по-прежнему мучилась совестью Чак-Чак.

– В таком случае правильнее всего будет разрезать его пополам, и пусть каждому достанется половина. Мама моя говорит, что это самый честный способ.

И, достав складной ножик, Купидон с мужской прямотой и решительностью воплотил мамин принцип в жизнь.

Сидя на своей любимой скамеечке, дети умяли пирог раздора, весело обсуждая ближайшие планы. Когда же последние крошки исчезли в их ртах, Купидон веско изрек, словно за поеданием пирога неизбежно следовала самая торжественная часть церемонии примирения:

– А теперь давай поцелуемся и станем друзьями, какие никогда уже больше не поссорятся.

И губы их встретились в примиряющем поцелуе, отзвук которого оказался столь заразительным, что в соседней комнате Джордж поторопился тем же способом скрепить мир со Сьюзен, а та не возражала. Ни слова при этом не было сказано ни ею, ни мужем. Взрослые, в отличие от детей, не слишком склонны к милым своей откровенностью примирительным речам. Но после урока, преподанного детьми, Джордж и Сьюзен почувствовали, что впереди их ждут куда более счастливые времена.