– Ну что же, настал момент мне сложить с себя обязанности главнокомандующего. Ливи обожает Англию, знает язык, разбирается в местных деньгах, и о Лондоне ей все известно. Вот пусть теперь и командует, а я отдохну наконец от тяжелых трудов.

С этими словами овеянная славой Аманда покинула свой высокий пост, а товарки дружно проголосовали за установку ей памятника в знак вечной своей благодарности.

Ливи взяла бразды правления в свои руки с тех пор, как судно встало у причальной стенки в доках Святой Екатерины, и, несмотря на некоторую разбитость после тяжелого восемнадцатичасового плавания из Антверпена, оказалась на высоте. Англию она и впрямь любила, а Лондон считала лучшим после родного Бостона городом в мире.

Сердцу ее были дороги и грязь его, и туман, и говядина, и пиво. После континентальных помоев и хаоса все здесь представлялось ей сплошными амброзией и нектаром. Люди уравновешенны, респектабельны, слова «дом» и «комфорт» приобретают истинное значение, а не оборачиваются сплошным надувательством.

И «бабуля» блаженствовала. Полной грудью вдыхая дымный воздух и с нежностью глядя на закопченные дома, она, образно говоря, устремилась в распростертые объятия толстого румяного носильщика, как кидаются при встрече к любимому брату, который всегда вам виделся воплощением мужественности и надежной опорой.

Дородный британец, ответив радушием на радушие, заработал шиллинг – сумму, которая в Англии открывает перед дающим практически безграничные перспективы, что немедленно подтвердилось. Носильщик купил путешественницам билеты, зарегистрировал багаж, отвез их на вокзал и, посадив в купе, снабдил исчерпывающими сведениями насчет гостиниц, которые им требовались, а когда прозвенел звонок к отправлению поезда, с милой улыбкой коснулся почтительно козырька фуражки, после чего растроганная Лавиния добавила, в мыслях благословляя его, к шиллингу еще шесть пенсов.

– Вот ведь до чего прекрасна эта страна! Глядите, какая забота о человеке. Все здесь честны и вежливы, а мужчины мужественны, – оседлав любимого конька, повела Лавиния атаку на предубеждения Аманды, которой Англия не нравилась – единственно потому, что была ей незнакома.

– Кебмен надул нас, содрав двойную оплату, – откликнулось милое создание, зябко кутаясь сразу в несколько одежек и отказываясь восхищаться туманом.

– Вовсе нет, – возразила Лавиния. – Сундуки-то у нас огромные, и ты скоро поймешь, что за это везде придется доплачивать. Так и бывает, когда их взвешивают и в зависимости от тяжести назначают цену перевозки. Но кебмены с весами не возятся. Просто за крупную кладь взимают двойную плату. Очень удобно и сберегает пассажирам время. Ты лучше погляди на красавца-часового. Насколько же он симпатичнее болтливого француза или итальянца, который сперва наговорит тебе кучу комплиментов, а затем превратится в подлинное животное. Душа моя наслаждается видом этих чистых, румяных лиц и звуками английской речи вместо тарабарщины.

– Еще никогда не видела таких высоких, красивых мужчин. Жаль только, что большей частью они блондины, а это не в моем вкусе, – посетовала Матильда, украдкой вздохнув о темноглазых туринцах.

За разговорами они вскоре прибыли в гостиницу. Та стояла прямо возле вокзала, и путешественницы, едва покинув его, оказались в комфортабельных номерах.

– Вы только посмотрите на все эти умывальные принадлежности! Два вида тазов. Один бак с холодной водой, второй – с горячей, два больших кувшина, куча мыла и шесть полотенец размером со скатерть. О что за благотворные перемены по сравнению с континентом, где кувшины размером чуть больше чашки, тазы похожи на блюдца, а полотенца не больше салфеток, – с гордостью продемонстрировала Лавиния сестре и Аманде умывальник величиной с обеденный стол, а рядом такое количество стекла, фарфора и мануфактуры, словно его собрались накрыть для дюжины едоков.

– Англичане, бесспорно, чистоплотный народ, – признала Аманда, немного смягчившись при воспоминании о безуспешных попытках отыскать таз для умывания в Бретани, где местные жители с убежденностью утверждали, будто засуха вызвана англичанами, которые льют на себя чересчур много воды.

– Им требуется гораздо больше воды и принадлежностей для мытья, потому что живут они в закопченной стране, – стирая сажу с лица, начала было Матильда, но тут Лавиния изловчилась заткнуть ей губкой рот.

– Здесь, дорогие мои, у вас будет еда, пригодная для христианских женщин. Вы не вкусите больше ни жидкого супа, ни кислого вина, ни тушенной с изюмом телятины, ни залитого маслом салата из всех сорняков, которые отыскались поблизости. Вместо этого вам подадут говядину, от которой вы ощутите в себе невиданный прилив сил, и пиво, которое развеселит ваши сердца до самого донца. Не говоря уж о хлебе – аппетитном, пухлом, круглом, с пимпочкой на макушке, как у Великого Панджандрума[50] из старинного стишка, и сыре, до того остром, что жмуришься от удовольствия.

С этими словами Лавиния провела свою стайку из двух девиц в столовую, усадила за стол возле большого окна и, пока они дожидались обеда, продолжала славить Британию:

– Разве можно с этим сравнить всякие там континентальные кафе с каменным полом, девятью разными часами, ни одни из которых не показывают верного времени, грязными драпировками, стайками снующих как полоумные гарсонов и отвратительной до дрожи едой? Посмотрите на эту высокую комнату, на этот тяжелый, толстый ковер, на жарко горящий уголь в камине. А официанты? Сколько в них ощущается спокойного достоинства и поистине отеческой предупредительности. Любое ваше желание они исполняют охотно и с удовольствием. Но самое лучшее, что нас здесь ожидает, – это простая, полезная и хорошо приготовленная еда.

Пламенный монолог Лавинии самым достойным образом завершило появление восславленных ею бифштексов и блестящих кружек с пенящимся элем. Набросившись на еду, словно несколько дней подряд голодала, она нашла в себе силы снова что-то произнести не раньше, чем на тарелках сильно поубавилось мяса, а в кружках – эля.

– Действительно вкусно, – признала Аманда, прихлебывая эль, как природная англичанка, и расставаясь с предвзятостью по мере уничтожения превосходной говядины.

– Утешительно сознавать, что мне больше не подадут телячьих мозгов или свиных ножек и я могу спокойно наслаждаться вот этим, – ткнула вилкой в тарелку Матильда. – А вид вон тех старых джентльменов еще сильней стимулирует мой аппетит. – И она кивнула в сторону стола неподалеку, за которым два бодрых старичка с немыслимой для американцев неторопливостью наслаждались своим обедом.

– Так приятно видеть людей, которые сохраняют спокойствие, не запихивают в себя впопыхах еду и не мечутся, как взбесившиеся паровозы. Именно благодаря своей уравновешенности англичане бодры, основательны, веселы и долго живут. Они не разрываются на части, подобно нам. У них на все отведено свое время. На работу, отдых, развлечения, занятия спортом. Они разумные люди. Среди них комфортно, как на пуховой перине. Для моих усталых нервов нет ничего лучше, – провозгласила Лавиния, приступив к хлебу и сыру с таким видом, словно именно ради этого прожила всю предыдущую жизнь.

– Хорошо бы тебе хоть немного поторопиться, «бабулечка». Иначе, боюсь, мы угрохаем все наши денежки на любезный твоему сердцу комфорт. Гостиница эта не только очень уютна, но и очень дорога. Поэтому чем скорей мы подыщем и снимем жилье, тем будет лучше для нас, – предупредила рачительная Аманда, видя, что Ливи, плененная всем окружающим, далека от мыслей об экономии.

– Завтра первым же делом отправлюсь посмотреть комнаты в пансионе, который мне рекомендовала миссис Бланк. Но сегодня мы отдыхаем и пишем письма, если, конечно, кто-нибудь не нагрянет с визитом, – ответила ей Лавиния, препровождая девушек в библиотеку, где удобные кресла, столы с письменными принадлежностями и кипы газет располагали к уютному отдыху.

Едва, однако, они там обосновались, как гостиничный лакей Джимс сообщил им о прибытии друга, который, будучи предупрежден о дне их приезда, поспешил с ними встретиться.

Увидеть знакомое лицо в чужой стране всегда приятно. И уж тем более было приятно узреть мистера К., который не только сам их навестил, но и принес радушные приглашения от других друзей, а к тому же еще и билеты на несколько открывшихся художественных выставок.

Едва он ушел, проведя с ними полчаса, как Джимс явился с новой визитной карточкой, и при виде имени, на ней обозначенного, американки слегка переполошились. С визитом прибыл брат бостонского друга Лавинии, заботам которого этот самый друг поручил трех приезжих леди на все время их пребывания в Лондоне. Раньше девицы с означенным братом никогда не встречались и мучились подозрением, что бедняга отнюдь не жаждет тратить на них свои силы и время. Опека приезжих всегда чревата большими хлопотами, тем более в таком городе, как Лондон. Но героический джентльмен, подчинившись безропотно воле брата, покинул творческое уединение и с отвагой, достойной спартанца, взвалил на плечи тяжкое бремя.

Среднего роста, смуглый, серьезный, он отличался подкупающим простодушием, которое замечательно гармонировало с бесхитростной прямотой мисс Лавинии.

Этап знакомства, как правило весьма неловкий, ему удалось преодолеть на удивление легко и быстро, и вскорости все почувствовали себя давними и добрыми знакомыми. Но больше всего поразила три благодарные американские души невозмутимость, с какой их новый знакомец принял роль преданного пажа, исполняющего самые каверзные пожелания.

Первым делом он загрузил американок в кеб и отвез в банк, где они получили деньги и письма, а затем несколько недель отдал беззаветному служению, которое, должно быть, для него было хуже плена египетского. Через несколько дней компания пополнилась двумя крупными особами, снявшими себе жилье в Кенсингтоне, но даже сей факт не обескуражил благородного джентльмена, и страдалец стоически сопровождал уже не трех, а пятерых леди в театрах, галереях, поездках по городу. Он отправлялся с ними на загородные пикники, ходил по магазинам, притаскивал им посылки, выполнял любые их поручения, оплачивал счета. Надежный и крепкий, как швартовочный канат, готовый к любому натиску стихий.

Нетрудно себе представить, какие эмоции испытывал этот застенчивый по природе кавалер, когда вынужден был составлять компанию стольким весьма импозантным дамам, способным заполнить сразу два кеба, поддерживая больных в недомоганиях, легкомысленных в капризах, любопытных в любознательности и день за днем выслушивая болтовню всех пятерых.

Подвиги храбреца, воспетого в стихах немецким поэтом Готфридом Бюргером, меркнут в сравнении с отчаянной смелостью лондонского опекуна, который пестовал своих подопечных не только днями, но и вечерами, терпеливо снося бесконечные партии в вист, выпивая галлоны жидкого чая и поддерживая многословные беседы на любые темы.

Соседи его подопечных по пансиону составляли решительно не то общество, которое способно доставить удовольствие мужчине. Два египетских юноши и три суетливые старухи, одна из которых, необычайно полная, носила ярко-зеленый чепец, украшенный уймой свисающих ей на лоб алых вишен. О чем бы ни начинали при ней говорить, она моментально вмешивалась, пользуясь любым поводом для демонстрации окружающим альбома с множеством стихов собственного сочинения.

Вторая старуха, судя по ее поведению, приходилась сестрой безымянной «тетушке мистера Ф.» из романа Диккенса «Крошка Доррит». Мрачная и легко теряющая связь с реальностью, она то сидела с отсутствующим видом в углу гостиной, ни на что не реагируя, то вдруг огорошивала присутствующих каким-нибудь поразительным замечанием вроде: «Если бы этот забор был покрашен в зеленый цвет, мы гораздо скорее попали бы в рай» – или: «Пока у меня не случались припадки, с моей памятью все обстояло не хуже, чем у других, но потом моя дочь вышла замуж за священника и забрала ее с собой».

Третий реликт былых дней представляла собой хозяйка пансиона, пышногрудая дама, питавшая склонность к ярким нарядам и воспоминаниям о минувшей славе, которые начинались обычно словами: «До того как мой муж посвятил себя общественной деятельности…» Сперва американки наивно предполагали, что мистер К., покойный спутник жизни этой дамы, был по меньшей мере членом парламента. Каково же было их удивление, когда выяснилось, что под «общественной деятельностью» почтенная вдова подразумевала на самом деле занятия ростовщичеством.

Египетские юноши, красивые, темноволосые, смуглые, с мелодичным голосом и блестящими глазами, отличались настолько взрывным темпераментом, что зачастую трудно было понять, хочет ли кто-то из них отрезать вам кусок хлеба или вонзить в вас хлебный нож.

Веселое это общество несколько разбавил давешний русский из пансиона «Парадиз», который появился в костюмах из еще более тонко выделанного, шелковистого сукна. В Риме американки тоже с ним сталкивались, но он быстро оттуда уехал из опасения подхватить лихорадку. Успел улизнуть он также из английского пансиона, хозяйка которого вознамерилась, по примеру миссис Макстингер[51], выдать за него свою дочь.

В таком вот разнообразном кругу вышеупомянутый герой и проводил вечера, которыми завершались дни его каторжного служения. И когда кто-то высказывал ему сочувствие, сетуя, что он оказался вынужден вести жизнь раба на галерах, мужественный джентльмен, скрывая страдания за стоической улыбкой, отвечал: «Я выполняю просьбу брата, а она всегда для меня закон. Но мне и самому нравится».

Насчет «нравится» он, конечно же, лгал. Имя юного Касабьянки, который сгорел вместе с пылающим кораблем, но не покинул палубы, где велел ему дожидаться своего возвращения отец, меркнет перед сияющим подвигом человека, который из любви к брату постарался полюбить докучливое поручение, сколь бы тяжело оно ни было.

Погибни тогда Англия, справедливо бы оказалось отметить:

Поначалу путешественниц охватила лихорадка осмотра достопримечательностей, и компания их перемещалась из Виндзорского замка в лондонский Тауэр, из Вестминстерского аббатства – в Музей восковых фигур мадам Тюссо с энергией и воодушевлением, ужасавшими лондонцев. Утром путешественницы умудрялись охватить не меньше трех галерей, затем обедали в «Долли», маленьком полутемном мясном ресторанчике, куда в прежние времена часто наведывались Джонсон, Голдсмит[52] и другие замечательные личности.

Далее они совершали бросок в Ричмонд, где обедали в «Звезде и подвязке», или ехали в Гринвич и лакомились жареными «мальками», как называл это прославленное кушанье русский. Позже вечером отправлялись в театр, откуда около полуночи возвращались домой целой процессией, состоявшей из пары кебов и одной двуколки.

Когда первый ажиотаж несколько поутих, Лавиния и Матильда переключили внимание на визиты, так как в Лондоне у них было много знакомых. Аманда, не в силах справиться с предрассудками насчет английского общества, составлять им компанию не желала и, оставаясь дома, посвящала эти часы развитию интеллекта.

– Я чувствую себя здесь персонажем романа из великосветской жизни. Ты – герцогиня Девонширская, а я – леди Мод Плантагенет, собираюсь на бал в Букингемский дворец и знаю, что рождена для жизни в объятиях роскоши и неги. Ох, как же мне это подходит! – говорила Матильда, когда они однажды катили в карете с ярко горящими фонарями, изнутри отделанной атласом, к шикарному особняку Обри-хаус.

Длинный синий шлейф лежал сложенный перед ней. Лучшие из приобретенных в Риме серег сверкали, стоило на них упасть хоть лучику света. Локоны были уложены живописнейшим образом. Но особенно гордилась она перчатками. Кремовые, с шестью пуговичками на каждой, они грели Матильде душу как своей элегантностью, так и сознанием того, за сколь малую цену сумела она эту роскошь приобрести у римского торговца, который еще не пришел в себя после наводнения.

Вдовоподобная Лавиния сурово отозвалась на ее слова из недр серебристо-серого шелка, оживленного розовыми азалиями:

– Возблагодари звезды, дитя мое, что принадлежишь к свободнорожденным янки, а не родовитой семье, чьи престиж и состояние должна сохранять и поддерживать. Букингемский дворец, конечно, хорош. И я была бы не против свести знакомство с кем-нибудь из Вельфов[53] или Саксен-Кобургов, но куда приятнее мне тот дом, в который мы с тобой направляемся. Мистер Т. – член парламента, радикал, стремится всячески улучшать жизнь простых людей, а миссис Т. для меня куда интереснее королевы Виктории, потому что жизнь свою посвящает помощи ближним[54]. Вот, по-моему, истинный образец англичанки, не чванливой, искренней, образованной, полной здравого смысла, ума и энергии.

Дом ее открыт для всех – знакомых и незнакомцев, черных и белых, богатых и бедных. Там бывают великие мужи и выдающиеся женщины: Джузеппе Мадзини и Фрэнсис Пауэр Кобб, Джон Брайт и Джин Инджелоу, поэт Россетти и отважный врач Элизабет Гарретт[55]. Хозяин этого дома, богач, живущий в историческом особняке, ведет себя как самый скромный его обитатель, а хозяйка одевается скромнее всех лондонских знаменитостей. Деньги свои тратят они на другие нужды. Главное украшение Обри-хауса – устроенная миссис Т. школа, под которую она отдала часть собственного сада. Бедные девочки получили возможность учиться, а преподают им друзья миссис Т., которые с поистине материнской заботой стремятся вытащить учениц из трясины отчаяния, куда многих из них загнала беспросветно нищая жизнь. Теперь перед ними открыт путь к образованию. На мой взгляд, это превосходит все, что мы могли бы увидеть в Букингемском дворце, сестра Мат.

– Если им нужен учитель рисования, с удовольствием предложила бы свои услуги, – с чувством проговорила Матильда, когда сестре ее потребовалось перевести дух после длинной речи.

Захваченная этим замыслом, леди Матильда наслаждалась новым для нее обществом, а герцогиня Лавиния увлеченно беседовала с радикалами. Обри-хаус был их штаб-квартирой, и в тот вечер многие знаменитые представители этого направления здесь собрались. Старую деву обрадовало, что со времени прошлого ее визита, состоявшегося три года тому назад, многое изменилось к лучшему. Милль[56] тогда внес впервые в палату общин петицию о правах женщин, занявшую столько страниц, что он едва удерживал ее двумя руками. Встречено это было тогда лишь смехом. И отважные женщины тоже смеялись, однако сказали: «Следующая наша петиция будет такой объемной, что ее придется везти на тачке».

И вот три года спустя те же люди уже всерьез обсуждали проблему женского равноправия, с полным основанием полагая, что усилия их приведут к результатам гораздо более значительным, чем повод для смеха. Зачинатели праздновали несколько побед, пусть и маленьких, одержанных с большим трудом, а тем, кто над ними смеялся, пришлось убедиться, что усилия и кропотливый труд приводят к славе даже там, где все усилия представляются заведомо безнадежными и непопулярными.

Многие из державшихся вдали от арены сражений стали подтягиваться поближе, чтобы забить в барабаны и поднять флаги, торжествуя победу, которой со своей стороны ничем не способствовали.

«Английские женщины меньше, чем мы, американки, шумят, зато куда больше делают, – размышляла Лавиния. – Не осмелилась бы заявить это публично, но их тихий и упорядоченный образ жизни я склонна поставить выше показной экзальтации моих дорогих американских друзей. И пусть у нас англичан называют тихоходами, не удивлюсь, если их женщины, следуя к цели медленно, но упорно, как черепаха из басни, завоюют себе избирательные права раньше наших».

С такой затаенной мыслью Лавиния и покинула замечательный этот вечер. И чему же тут удивляться, если на протяжении всего приема в Обри-хаус с ней делились замыслами стольких реформ, что вскоре она уже оказалась ими захвачена до предела.

«Вот он, результат здорового и спокойного отношения к жизни, – продолжала свои размышления Ливи. – Молодые и старые, они бодры, основательны и невозмутимы. Здравомыслие в здоровых телах. Умение не сдаваться и не впадать в уныние после первых провалов. Они без нервозности и злословия следуют к своей цели медленнее, но разумнее, чем дамы за океаном. И добиваются куда больше, чем мои соотечественницы своими бурными, пламенными речами».

Вкусы у мисс Ливи были весьма своеобразные, картины приелись ей уже до такой степени, что она не могла смотреть без отвращения даже на фигурные вывески, поэтому, предоставив своим благоволящим к изобразительному искусству друзьям им наслаждаться, сама отправлялась в иные экскурсии по городу.

К помощи карт и путеводителей она никогда не прибегала, так что оставалось лишь удивляться, каким образом ей удается не заплутать. Стоило Лавинии где-нибудь задержаться, как беспокойство ее юных спутниц доходило до такой степени, что они готовы были послать на поиски своей дуэньи городского глашатая, если таковой, конечно, в Лондоне имеется. Но тревоги их были напрасны. Старушка Ливи всегда возвращалась сама, забрызганная грязью до самых глаз, усталая до изнеможения и с каждым разом все больше плененная Лондоном.

Однажды она отправилась послушать Сперджена[57]. Ее предупреждали, что всего три мили отделяют место его служения, церковь Табернакль (Скиния), от известного своим убожеством квартала Ламбет, что отыскать эту церковь трудно, а пробиться внутрь еще труднее, столько народу стекается на службы. Ливи, однако, все эти трудности расценила как вызов, сулящий увлекательное приключение, и лишь еще больше захотела туда пойти.

Не проникнись к ней расположением кондуктор омнибуса, ее бы почти наверняка занесло в Хэмпстед или Челси. Лондонские омнибусы способны сбить с толку не меньше, чем лондонские улицы. Но благодаря любезному этому человеку, который почувствовал, сколь сильно она нуждается в его заботе, Лавиния благополучно добралась до окрестностей паба «Слон и замок». Там лицо кондуктора вдруг зарделось, как распустившаяся поутру роза, и, весьма фамильярно похлопав пассажирку по плечу, он многозначительно произнес: «Ну вот вы и добрались, дорогуша».

Столь неожиданное проявление чувств обратило Лавинию в поспешное бегство.

Этому кварталу явно и несомненно требовалась церковь, особенно такая, как Табернакль. Нищета и пороки властвовали тут безраздельно. Совсем зеленые мальчишки, даже не подростки еще, шатались по улицам под хмельком или толклись у дверей питейных заведений. Девицы, простоволосые и растрепанные, горланили песни, по поводу и без повода разражаясь грубой бранью. Несчастные малыши играли в сточных канавах. А мужчины и женщины, в разной степени оборванные и опустившиеся, своим видом и поведением оскорбляли красоту ясного воскресного утра.

Церковь оказалась плотно забита людьми, которые толпились уже у входа, но благодаря рекомендательной записке, которой снабдила Лавинию одна из лондонских подруг, служитель провел американку внутрь и даже усадил на удобное место. По одну сторону от нее сидела потрепанная Магдалина, по другую расположился параличный старик. Ливи огляделась. Помещение было огромным, с двумя галереями, одна над другой, и парой возвышений, под кафедрой и за ней. Кафедра же располагалась на таком уровне, чтобы проповедника хорошо видел и слышал каждый присутствующий.

Скамьи, проходы, ступеньки, дверные проемы были заполнены крайне пестрой паствой всех цветов кожи, всех возрастов, с более или менее заметной печатью бедности и греха на лицах. Они то пели, то разражались одобрительными криками, когда в проповеди им что-то особенно нравилось, и с интересом ловили простые, но пылкие слова человека, который собрал под крышей своего храма это стадо заблудших овец, вызвавшись стать их преданным пастырем.

Многие знают, как мистер Сперджен выглядит на портретах, за кафедрой же он показался Лавинии похожим на Лютера. Полный, с квадратным багровым лицом, как у преподобного Тейлора[58].

Взгляд острый. Манеры решительные и одновременно величественные.

Проповедь он посвятил «маленьким искушениям», иллюстрируя свои постулаты реальными примерами из жизни некоторых прихожан и называя их имена. Паства, похоже, совершенно против такого не возражала. Больше того, своеобразный этот подход встречал у нее сочувствие.

Пастор не пользовался никакими записями и скорее вел с паствой доверительный разговор, нежели проповедовал. Часто склонялся с кафедры, приближая лицо к толпе, убеждал, вступал в споры. Пылко молился. С явным удовольствием пел. Освежающий и эффектный контраст с картинными ритуалами европейской высокой церкви[59] и сонного унитаризма на родине Лавинии.

Время от времени проповедник отвлекался от темы, чтобы крайне непосредственным образом дать указание кому-то из прихожан. Например, вызывая улыбки у новичков, говорил: «Миссис Фолкен, не лучше ли вам отвести этого ребенка в прихожую? Мы явно его утомили», или «Друзья мои, пройдите сюда, здесь достаточно места», а еще «Меннинг! Откройте скорее окна! Здесь уже совершенно нечем дышать!».

Когда церковь внезапно прорезал истошный крик, мистер Сперджен умолк на мгновение, но лишь для того, чтобы тут же спокойным, доброжелательным тоном произнести: «Не беспокойтесь, братья и сестры мои. У одной из наших сестер случаются иногда припадки». И он невозмутимо продолжил проповедь.

В течение двух часов проповедник умудрялся, несмотря на жару, духоту, скученность и прочие досадные помехи, владеть вниманием огромного множества людей, а под конец проповеди отечески их напутствовал: «Постарайтесь не забывать услышанного сегодня в течение всей недели. Мне хотелось бы убедиться, когда мы увидимся снова, что я говорил с вами не напрасно».

Затем он огласил часы встреч на каждый день недели, и Лавинию поразило, что матерям предоставлялась возможность видеться с ним, как только у них возникнет нужда обсудить вопросы обучения и воспитания своих чад. Не жалел явно сил и времени мистер Сперджен для своей паствы. И Лавинии стало ясно: каких бы человек этот ни придерживался богословских воззрений, был он хорошим христианином, возлюбившим ближнего превыше себя самого и готовым к любой работе.

– Эта церковь мне нравится больше всех остальных, которые я до сих пор видела, где лучшие места отведены респектабельным прихожанам, а прочим и тесного уголка не выделено, – возвратясь домой, объявила Лавиния. – Прихожане Сперджена для меня были самым лучшим доказательством действенности его проповеди. Магдалина рыдала так, будто плачет само ее сердце. Убеждена: часть грехов своих она слезами этими смыла. У немощного старика был такой вид, будто ему вручили волшебный посох, который позволит тверже ступать по жизненной стезе. Заблудшие души вокруг меня, похоже, хотя бы на время избавились от гнетущего ощущения безнадежности и поверили, что тоже угодны Отцу Небесному. Это меня вдохновило гораздо сильнее, чем проповеди всех лондонских епископов вкупе с красивой праздничной службой в соборе Святого Петра. Словом, очень удачным вышел сегодня поход, несмотря на дерзкую фамильярность зардевшегося кондуктора.

Кроме этого похода, настроившего Лавинию на серьезный лад, выпала на ее долю и очень веселая экспедиция. Один милый профессор осведомился у нее как-то, что или кого она больше всего хотела бы увидеть в Лондоне.

– Дом бессмертной Сары Гэмп[60], – стиснув от волнения руки, выпалила Ливи. – Я поклялась посетить его, если когда-нибудь снова попаду в Лондон, потому что раньше не удалось. Помогите же мне исполнить клятву!

– Извольте, – пылко откликнулся профессор, и Лавиния, больше не тратя попусту слов, нацепила дождевик.

На улице лило вовсю, и эта парочка энтузиастов, наверное, вызывала изрядное недоумение у редких прохожих своим довольным и целеустремленным видом. А они знай себе шагали вперед. По пути им встретилось немало старых друзей и знаменитых мест. Майор Бэгсток и кузен Феникс уставились на них из окна клуба. Кеб Тигга Монтегю пронесся мимо по Риджент-стрит и выглядел даже шикарнее прежнего. Братья Черибл, розовощекие, улыбающиеся, держась за руки, спешили к Сити, не забывая походя одаривать полупенсами каждого попавшегося им на пути нищего. Семья Уилкинса Микобера ехала на омнибусе, вероятно сопровождая этого неисправимого оптимиста в долговую тюрьму.

На одной из овеянных атмосферой мрачного благородства улиц Лавиния и ее спутник остановились, тут же приметив в ряду мрачно-респектабельных домов именно тот, где, как они были совершенно уверены, до сих пор жил мистер Домби.

Тут не требовалось никаких дверных табличек, которых и не было. Главное, что косматый пес лежал на пороге, а в открытом окне наверху подрагивала на ветру занавеска. Пес во сне рычал, а комната наверху выдавала присутствие юного Поля, ожидавшего, когда стена покроется солнечными бликами, словно золотой водой. Преданная сестра Флоренс пела ему. А няня Сьюзен Ниппер перестала фыркать и подмигивать в кладовке и за дверью из-за экономки миссис Пипчинс.

Добравшись до более бедной части города, Лавиния и профессор повстречали героев «Рождественских повестей»: крошку Тима, который постукивал на ходу своим костылем, Тоби Века, вывернувшего навстречу им из-за угла продуваемой всеми ветрами улицы, а затем играющих в грязи маленьких Тетерби.

– Давайте теперь спустимся вниз по этой улице и глянем на Сент-Джайлс, худшую часть Лондона, – предложил профессор.

И в следующие пять минут Лавинии довелось столкнуться с таким морем невзгод, что у нее потом до конца дня щемило сердце.

Полицейский при виде Лавинии и профессора вызвался сопровождать их, сказав, что без охраны им здесь будет небезопасно. В этом квартале, всего в двух шагах от одной из больших центральных улиц, властвовали порок, нищета, грязь и страдание. Эльзасия[61] и впрямь была не лучшим местом для людей почтенных. Зато профессор и его спутница увидели много знакомых фантомов. Бедного подметальщика улиц Джо, маленького Оливера Твиста за руку с Нэнси, голова которой была покрыта шалью, а под глазом темнел синяк. Билл Сайкс с самым что ни на есть злодейским видом толокся у задней двери одного из домов. Лукавый плут Доджер следовал за Лавинией и профессором, выжидая момента, когда сможет незаметно обчистить карманы двух забредших сюда простофиль.

Когда эти образы им наскучили, они двинулись по Хай-Холборну, пока не дошли до Кингсгейт-стрит, которую Диккенс описал до того точно, словно, бродя по ней, делал заметки в блокноте. Им сразу бросился в глаза этот дом. Дом Сары Гэмп. Птичья лавка. Над ней два грязных окна. Клетчатые шторы задернуты, но за ними наверняка отыщутся бездонные короба, пара деревянных башмаков, зеленый зонтик и портрет миссис Харрис. Все это выглядело таким реальным, что Лавиния и профессор ожидали вот-вот увидеть краснолицую, шмыгающую носом особу и услыхать сонный голос: «Будь проклят этот колокольчик! Я уже иду. И не говорите мне, что это миссис Уилкинс и даже подушечка для булавок не подготовлена».

Пока Ливи любовалась домом, сетуя лишь, что на дверной табличке значится фамилия какого-то Пендергаста, а не Свидлпайпа, модного парикмахера и любителя птиц, у которого квартировала миссис Гэмп, профессор вдруг обратился любезно с вопросом к шедшей мимо женщине:

– Вы не подскажете, где здесь найти миссис Гэмп?

– А чем она занимается? – поинтересовалась женщина.

– Она медсестра, – ответил профессор.

– Такая маленькая и полная? – последовал уточняющий вопрос.

– Определенно. К тому же и старая, – без тени улыбки на невинном лице внес еще одну поправку спутник Ливи.

– Она живет в доме номер пять, за углом, – не заставил себя ждать неожиданно четкий ответ.

Ошеломленная Ливи обменялась с профессором веселыми взглядами и уже приготовилась поспешить на свидание с незабываемой Сарой, когда местная жительница прокричала им вслед:

– Полагаю только, фамилия этой сестры не Гэмп, а Бритиэн. Но лучше бы вам у нее самой уточнить.

Пробормотав слова благодарности, наша парочка под прикрытием зонтиков юркнула за угол и там уже, к великому изумлению прохожих, вволю нахохоталась.

Следующим пунктом паломничества по диккенсовским местам стал Фёрнивал-инн, где в арендуемых некогда начинающим писателем комнатах, разнесенных на три этажа, родился «Пиквикский клуб». Там экскурсантам особенно повезло. Носильщик, сосед Диккенса по дому, оказался жив и обитал на прежнем месте. Как же загорелся этот скрюченный высокий старик от воспоминаний о красивом молодом человеке, которого миру еще только предстояло узнать.

Услышав, что Диккенс читал носильщику вслух «Посмертные записки Пиквикского клуба», главу за главой, по мере их написания, профессор с сияющим взором, способным растопить даже сердце нортумберлендского льва, имейся оно у каменного истукана, поинтересовался:

– Думали ли вы тогда, в тысяча восемьсот тридцать четвертом году, что книга эта станет знаменитой?

– О да. Конечно, сэр. Уверен был: все пойдет хорошо. Книга его меня так смешила. Сам-то он в ней еще сомневался. Но я завсегда распознаю хорошую вещь, коли мне ее показали.

И старик кивнул с такой важностью, будто именно его мнение обеспечило славу великому «Пиквикскому клубу».

– Здесь он жил, когда женился на мисс Хогарт, – продолжил старик. – Если хотите, можете осмотреть комнаты, – проявил он любезность, после того как ладони его коснулся протянутый профессором шестипенсовик.

По стертым ступеням визитеры поднялись наверх. Дверь комнаты оказалась заперта. Они благоговейно потрогали бронзовую ручку, прочли на металлическом прямоугольнике имя «Эд Пэк» и вытерли ноги об очень грязный коврик, который лежал у порога. Со стороны это, вероятно, выглядело довольно смешно, но поклонение кумирам не самое худшее из современных безумств. И не особенный грех проявить немного сентиментальности на темной лестнице по отношению к человеку, чьи персонажи вызывают восторг, сочувствие и улыбки у целого мира.

Затем они отправились в «Голову сарацина», где останавливался мерзкий хозяин йоркширской школы Сквирс, когда приезжал за новыми учениками. Время, похоже, было не властно над этим местом. Оно оставалось таким же, как описал его Диккенс в «Николасе Никльби». Снаружи тянулась деревянная галерея, куда выходили горничные, встречая и провожая кареты. И арка, через которую стылым утром проехал несчастный Николас, была тут как тут. И бар гостиницы, где Сквирс шпынял бедолаг-учеников, пока никто не видел, и одарял отечески ласковыми наставлениями на людях. Оголодавшие его жертвы прихлебывали из одной кружки и судорожно заглатывали куски хлеба с маслом.

Здесь у Ливи возникло искушение унести на память висевшую за дверью оловянную пивную кружку, но, опасаясь косого взгляда Сквирса, она прихватила лишь грязный камушек.

После гостиницы они с профессором заглянули в лондонский Темпл, это средоточие судебных иннов (юридических корпораций), и сад при нем. Фонтан не работал, но смотреть на него все равно было приятно, тем более что сквозь тучи словно бы нарочно прорезались вдруг солнечные лучи. Грела сердце мысль о том, что здесь, в Миддл-Темпл-холле, второго февраля 1602 года состоялось первое представление «Двенадцатой ночи» Шекспира. Тут к тому же росли белые розы Йорков и алые – Ланкастеров. На Иннер-Темпл-лейн жил доктор Джонсон. В Миддл-Темпле (в Бригкорте, дом два) – Оливер Голдсмит. Но в тот день события прошлого представлялись Лавинии и профессору куда менее реальными, чем сцены, происходившие здесь между Пенденнисом и Фанни или Джоном Уэстлоком и маленькой Рут Пинч[62]. Именно из-за них Ливи явилась туда и из-за них до сих пор отчетливо помнит этот вызолоченный солнцем островок зелени в сердце Лондона.

Паломничество завершилось захватывающим дух восхождением на Монумент[63], откуда открывался прекрасный вид на Лондон, а еще лучший – на пансион миссис Тоджерс. Ливия по наитию набрела на дом, где у окна во двор сидела Черри Пексниф, остроносая и сильно состарившаяся, а через двор шла встревоженного вида дама с корзиной в руке.

– Это миссис Тоджерс, – тут же произнес профессор. – И по-видимому, она до сих пор тревожится из-за того, что одинокий джентльмен съедает слишком много подливки.

Завершающим штрихом в этой картине представился им взъерошенный мальчишка, который чистил в подвальной кухне то ли ножи, то ли ботинки. И все адвокаты Лондона не убедили бы их, что это не кто иной, как юный Бейли, тот самый, что мыкался ежедневно в компании черных жуков и пыльных бутылок.

На вопрос профессора, где хотелось бы ей пообедать, Ливи – во имя достойного финала экскурсии – ответила: «Там, где нам подадут добрый пирог с рубцами и по кружке славного портера». На самом деле такая еда ей не слишком нравилась и была выбрана исключительно в знак уважения к вкусам бессмертных персонажей Диккенса.

Зайдя в харчевню и заказав обед, они оказались объектом пристального внимания тамошней публики. Лавиния после прогулки под дождем была вся забрызгана грязью, лицо ее раскраснелось от волнительной суеты, хождений по лестницам и восхищения увиденным, но в целом свете вы не сыскали бы старой девы счастливей ее. Ведь она вкушала пирог с рубцами не просто так, а в память о Сэмюэле Уэллере, а портер пила за здоровье Дика Свивеллера, подводя тем самым итог славного диккенсовского дня.

Можно было бы много всего рассказать о домашних развлечениях и повадках англичан, однако автор этого любопытного, как он надеется, повествования стоит за неприкосновенность частной жизни и содрогается от священного ужаса перед людьми, которые, злоупотребляя гостеприимством, вываливают перед широкой публикой то, что им доверили с глазу на глаз или в очень узком кругу. По сей причине за рамками книги останутся радости, которыми были отмечены прогулки трех путешественниц с известными поэтами, уютные пятичасовые чаи в знаменитых домах и беседы с людьми, чьи имена у всех на слуху.

Словом, добросердечная сдержанность подводит автора к завершению истории для двух из трех его героинь. Матильда решила остаться в Лондоне, дабы изучать живопись, проводить день за днем в Национальной галерее за копированием шедевров Тёрнера, а вечер за вечером – в обществе приятных джентльменов, которые с полным правом считались украшением пансиона, где совместно с ней обитали.

Аманда поспешила домой, к друзьям, планируя вместе с ними весело провести лето на зеленых лужайках полуострова Кейп-Код. Расставаться с ней двум попутчицам было ужасно грустно. И ничто, кроме уверенности в скорой встрече, не могло утешить Лавинию. Она ведь нашла в Аманде редчайшее сокровище, имя которому – близкий друг.

– Аддио, дорогая моя «бабуля»! Заботься как следует о своих дорогих костях и поскорее возвращайся домой, – сказала Аманда, стоя у черного входа в пансион, ожидая, когда спустят ее багаж.

– Да благословят тебя Небеса, дорогой мой опоссум! Я задержусь здесь совсем ненадолго, потому что длительной разлуки с тобой не переживу, – простонала Лавиния, цепляясь за улыбающееся свое сокровище, как цеплялся бы Диоген за честного человека, если бы поиски такового увенчались успехом. Лавинии повезло больше, чем античному философу. Правда, искала она друга-единомышленника много лет, пока тот не возник на ее горизонте в лице Аманды.

– Хватит сантиментов, девочки, – остановила Матильда, хотя у нее самой глаза были мокры от слез, когда обнимала она свою Мэнди, провожая до кеба.

– Рим и Рафаэль навсегда! – Это Амандино восклицание прозвучало как прощальный салют.

– Лондон и Тёрнер! – разразилась воинственным кличем Матильда.

– Бостон и Эмерсон! – всхлипывая, провозгласила Лавиния, верная своим душевным склонностям даже в глубоком расстройстве.

Три носовых платка, увлажненные слезами, приветственно взметнулись, кеб с милым египетским профилем за окном и маленьким тазом, погромыхивающим на крыше, исчез за углом, а сестры остались, чувствуя пустоту в сердце, которую не заполнить целой Европе.

Несколько недель спустя отбыла и Ливи. Оставить Матильду одну она не боялась. Американские девушки, если у них есть профессия и цель в жизни, вполне умеют разумно распоряжаться свободой.

Так закончилось путешествие американского трио. Год, насыщенный впечатлениями до того яркими, что многого никогда уже не забудешь. Они вплотную соприкоснулись с разнообразнейшей и величайшей культурой. А ведь именно это дает возможность счастливчикам, которым подобное дозволено, лучше понять как своих собратьев, так и самих себя.

И пусть очень многие предрекали Аманде, Лавинии и Матильде, что ничем хорошим не может для них закончиться столь далекая экспедиция без охраны и сопровождения, они убедительно доказали обратное.

Три молодые женщины, во многом не схожие, успешно пропутешествовали по воде и по суше целый долгий год без сколько-нибудь достойных упоминания потерь, несчастий, ссор и разочарований. А ведь на пути их случились две революции, война, наводнение и солнечное затмение.

Пусть же такой триумфальный исход послужит вдохновляющим примером их более робким соотечественницам, нерешительно переминающимся на берегу. Свяжите же, дорогие мои, свои шали в походные узелки – и смело в путь! Вам не нужно иной защиты, кроме собственной храбрости, иного наставника и руководителя, кроме собственного здравого смысла и остроумия янки. Обойдетесь и без переводчика, если американский ваш разум проявит немного усердия в изучении французского языка.

Прочь сомнения, дорогие будущие Аманды, Лавинии и Матильды! Разбейте свои копилки и постарайтесь потратить в них сбереженное не на парижские наряды, женевские украшения и римские реликвии, а на нечто гораздо более ценное. Возвращайтесь не с набитыми битком чемоданами, а с головами, полными новых прекрасных идей, сердцами, открытыми для сочувствия целому миру, руками, готовыми к великим свершениям, которые посылает Бог человечеству, и душами, напитанными чудесами искусства и природы.

Оставьте скуку, уныние, слабость и легкомыслие среди руин Старого Света и поторопитесь домой, в Новый Свет, со своим узелком из шали, в который увязаны культура и созидательная энергия, необходимые американкам, чтобы стать самыми храбрыми, яркими, счастливыми и привлекательными женщинами на земле.