Ночь три путешественницы проспали так глубоко и спокойно, будто сам дух святого Карло Борромео, воспарив над загадочным озером, ниспослал им благословенный отдых для полноты наслаждений грядущим днем. Утро они провели на озере в роскошной, выложенной подушками лодке с ярким тентом и живописным гребцом. Каждый знает, какой рукотворный рай простирается на этой земле, а потому восторги по поводу мрамора, террас, корзин с дивными цветами и хорошеньких грациозных детей, которые их продают, оказались бы тут совершенно излишни.

Днем американки отправили багаж во Флоренцию, а сами, бросив прощальный взгляд на Монте-Розу, уплыли в Луини и по пути насладились великолепием итальянского заката на итальянском же озере.

Въезд в Луини начался с переполоха. Юные ветреницы не пожелали ехать вместе с благопристойной своей дуэньей внутри экипажа.

– Мы должны видеть лунный свет и все остальное, – твердо проговорила Аманда и полезла наверх.

– Что может быть романтичнее, чем сидеть рядом с кучером в красно-черном одеянии, который трубит в рожок и вид имеет самый разбойничий? Хочу сполна насладиться тем, как четверка лошадей помчит нас вверх и вниз по холмам и долинам, – подхватила Мат, поднимаясь вслед за Амандой на крышу.

– Вы обе умрете от простуды, если прежде не сломаете себе шеи. Одно утешает: есть кому вас выхаживать или хоронить, – изрекла Лавиния и, поняв, что призывы к разуму, равно как и мольбы, бесполезны, расположилась с угрюмым достоинством в экипаже.

Под восторженные крики и рукоплескания толпы, на которые дерзкие девицы отозвались милостивыми поклонами, дилижанс с грохотом пустился в путь, неся на своем борту, а вернее, на крыше двух донельзя довольных пассажирок.

Как прекрасны были легкие сумерки, таинственной тенью окутавшие округу! Они мало-помалу сгущались. Затем медленно начала подниматься роскошная полная луна. В свете ее даже самые обыденные предметы казались загадочными, почти нереальными. Девушки на облучке то и дело восторженно вскрикивали. Ливи в ответ на их восклицания высовывалась из окна чуть не по пояс, рискуя вывалиться наружу, ежась от холодного ветра и уворачиваясь от веток придорожных деревьев, которые так и норовили хлестнуть ее по лицу. Но, вопреки опасениям, ни сестре, ни подруге решительно ничего не угрожало, и дилижанс продолжал свой стремительный бег вверх по лесистым взгоркам, вниз по крутым спускам, где дорога частенько закладывала такие виражи, что девушки лишь чудом не слетали на землю. Подобные мелкие неудобства с лихвой окупались тем наслаждением, которое их охватывало, когда дилижанс, дребезжа и оглашая округу призывными звуками кучерского рожка, въезжал в маленькие городки и толпа людей возникала возле него столь стремительно, словно сгущалась прямо из воздуха.

Обмен парой реплик, смена лошадей, тихое «felice nota» (доброй ночи), еще один трубный возглас рожка – и вот дилижанс уже вновь с грохотом несется под светом полной луны, и ветер свистит в ушах, а сердце захватывает восторг стремительного движения.

Можно только гадать, что думал о двух американках смуглый кучер в красной жилетке, форменной куртке, украшенной множеством пуговиц, и шляпе, на полях которой приплясывали пышные желтые кисти. Кажется, если можно себе такое представить, он, испытав поначалу недоумение, стал получать затем удовольствие от их общества. Аманда, освежая свой итальянский, задавала ему множество вопросов. Матильда то и дело просила его исполнить какую-нибудь итальянскую арию, рассыпаясь потом в похвалах, каких удостаивается обычно от взрослых симпатичный бутуз.

Лавиния осталась при мрачном убеждении, что лишь чудом уцелела в той поездке. То и дело доносящееся до нее пение подсказывало, что девицы совершенно вскружили кучеру голову и теперь вовсе не он правит несущимся дилижансом, а Матильда, в рожок же трубит Аманда. Впрочем, стремительное продвижение в ночи захватило даже «дорогую бабулю». И, очарованная моментом, она ожидала крушения дилижанса даже с какой-то лихой радостью. Потому что была уверена: если они и опрокинутся, то в романтичном месте, где тут же, словно гриб из-под земли, возникнет какой-нибудь доктор Антонио, который сперва спасет их всех, а затем женится на одной из ее бесшабашных спутниц. Таким вот виделось ей неизбежно счастливое завершение неминуемой катастрофы.

К счастью, крушения не произошло, и к девяти часам они, целые и невредимые, прибыли в Лугано. Там, после долгого и неохотного расставания с разбойником-кучером, три путешественницы вверили себя заботам призрачного существа, которое утолило их голод в мраморном зале, где статуи трехметровой высоты грозно следили за ними на протяжении всей трапезы. Справившись с едой, они были препровождены тем же самым существом в коттедж с бледно-зелеными дверями, красным ковром, синими стенами и желтыми покрывалами. И весело же было вкушать там сон – все равно что спать на радуге.

Из окон открывался вид на еще одно чудесное озеро, мерцавшее под лунным светом. И, словно для полноты наслаждения, зазвучала чудесная музыка. Лавиния, забыв о сне, принялась расхаживать по комнатам и свешиваться с балконов, поведя себя самым что ни на есть романтическим образом, совершенно не подобающим особе ее возраста.

Именно ей принадлежало открытие, что источник музыки, услаждавшей их слух, располагался рядом и, отворив окно кладовки, они могут заглянуть в театр и увидеть сцену.

Все, разумеется, немедленно бросились к окну. На сцене шла опера. Действие было в полном разгаре, и американки, не упустив выгоды своего положения, смогли от души насладиться тем, что происходило на сцене, и даже видеть певцов, когда те уходили за кулисы. Весьма забавное зрелище.

Донна Анна сосредоточенно укладывала волосы. Дон Жуан, довольный своим выступлением, от полноты чувств затанцевал. Величественный дон Оттавио приник к черной бутылке с прохладительным напитком, а статуя Командора резвилась с комичностью Пульчинеллы[37].

Мат и Аманда к полуночи крепко заснули, но Лавиния никак не могла угомониться и продолжала бродить, будто тень, от балкона на фасаде, с которого любовалась чудесным озером, до окна кладовой с его театральными видами. Она хотела запомнить все до последней детали этой волшебной ночи. Ее так и распирало от гордости: вряд ли где-то еще путешественникам посчастливилось слушать оперу из собственного номера, завернувшись в желтые одеяла.

Вдоволь налюбовавшись поутру красотами Луини, после переправы по воде через озеро и путешествия посуху на празднично ярких дилижансах до Менаджо, они добрались на лодке, больше напоминающей рыночную повозку без колес, до Каденаббии, на озере Комо, где им предстоял недельный отдых.

Палаццо, в котором они расположились, не «простирало мрамор стен своих к вечному лету»[38].

Погода стояла дождливая, мраморные стены и пол так пропитались влагой и дышали таким холодом, что отогреться удавалось лишь в постели. Словом, мрамор этот, напоминающий кастильское мыло, для ревматической Лавинии совершенно не годился.

Шарманщики с танцующими под их музыку медведями, две гостиницы, одна вилла, никакого иного пути, кроме водного, по озеру, одноглазый лодочник с вкрадчивыми манерами, который таился в засаде среди ив и тут же выскакивал, чтобы завладеть тем безрассудным, кто отважился выйти из дому на дождь и поехать куда-нибудь, – вот и все воспоминания о Каденаббии.

Несколько выдержек из путевого блокнота Лавинии дают представление как об их пути в Рим, так и о весьма дерзкой критике, которой она подвергала иные достопримечательности и произведения искусства, в них находившиеся.

«Миланский собор напоминает огромный свадебный торт. „Тайная вечеря“ Леонардо да Винчи в церкви Санта-Мария-делле-Грацие, трапезную которой войска Наполеона использовали как конюшню, не вдохновила. Пыталась проникнуться гениальностью, но не удалось. Фреска такая тусклая, что едва удается что-либо различить на ней.

Амвросианская библиотека. Старинные книги великолепны, но прикасаться к ним запрещено. Локон Лукреции Борджиа. Волосы чайного цвета и грубые. Ни за что не поверишь, глядя на них, в ее красоту. Уголок Данте ужасно мил.

Присутствовали при иллюминации Миланского собора. Весьма театральной. В толпе завывали по поводу депутатов из Рима. Зачем иллюминировали собор, что это за депутаты такие и почему они вызывали столь оголтелый вой, не спрашивайте. Понятия не имею.

Мужчины здесь красивы, но грубы. Женщины ходят без головных уборов, но в вуалях. Много попадается толстых и страшных, но перчатки на них диво как хороши.

Арка Мира. Поменьше бы арок и побольше мира – вот что, несомненно, пошло бы на пользу Италии.

„Обручение Девы Марии“ Рафаэля – полотно статичное и глупое. Не могу полюбить этого художника. Мне больше по сердцу старый, добрый, простой и благочестивый Фра Анджелико.

В парке нам с Амандой повстречался черный страус с красными ногами. Он вышагивал грациозно, словно балетный танцор. Мы уселись на ограду и долго с хохотом наблюдали за ним.

Павия. Отправились в Чертозу-ди-Павия, картезианский монастырь, основанный в 1396 году. Крытые аркады, сады и двадцать четыре обиталища со спальней, гостиной, часовней и садиком. По одному на каждого монаха, которые не разговаривают, да и из домиков своих появляются только раз в неделю.

Великолепная жизнь для лентяев! И это при том, сколько существует работы во имя Господа, для помощи страждущим мира сего. Монахи, безмолвные и нелюдимые, выглядели донельзя умиротворенными в своих одеяниях с капюшонами. Мне же, видящей, как они одиноко бродят по галереям и церкви, хотелось их хорошенько встряхнуть. Впрочем, возможно, они именно для такой жизни и созданы.

Парма. Церковь, купол которой расписан фресками Корреджо. Царство Небесное как наизнанку вывернуто, чтобы предстать перед нами. Пухлые ангелы кувыркаются. Святые похожи на мясников. Губы мучеников кривятся в улыбках. Чуть приятнее выглядят дети. Отобразить мир небесный с подлинной достоверностью, на мой взгляд, невозможно, и художникам лучше бы вообще не пытаться. Мадонна Джироламо прекрасна. Комната настоятельницы монастыря с малым решетчатым куполом. С него взирают на что-то очень мило написанные розовощекие дети. „Мадонна делла Скоделла“ („Мадонна у лестницы“) с очаровательным младенцем Христом.

Театр Фарнезе. Взяла на память кусочек холста от заплесневелой сцены. Один из мертвых памятников старины, каких в Парме немало.

Болонья. Под проливным дождем поехали в Академию. Много увидели там картин Гвидо Рени. Особенно впечатлила „Пьета“. Облик Богоматери Скорбящей с мертвым сыном на коленях еще долго меня преследовал[39].

„Святой Антоний Падуанский, припадающий к стопам младенца Христа“ Элизабетты Сирани мне понравился, а вот Рафаэль для меня все же решительно нехорош. Не могу, на свое несчастье, я восхищаться мадоннами, лица которых напоминают картинки из журналов мод, и младенцами, словно распухшими от водянки и лишенными обаяния.

Флоренция. Купила меховую накидку. Климат здесь благоприятен для моего ревматизма. Италия мне всегда представлялась сплошным надувательством. Теперь убеждаюсь, что так и есть. Целые акры картин, а нравятся мне из них не больше шести. Не выношу „Спящую Венеру“ Джорджоне и висящую над ней обнаженную деваху Тициана! А бюсты знаменитых древних римлян меня просто до хохота довели. Все эти Юлии, Фаустины и Агриппины. Ужасные лица. И волосы словно губка. Теперь понимаю, откуда произошли современные прически.

Философы и подобные им очень интересны. Цицерон похож на Уэнделла Филлипса[40]. Я едва удержалась от аплодисментов и восклицания: „Приветствую вас, великий мой современник и соотечественник!“

Нанесла оскорбление Аманде, заявив, что колокольня Джотто напоминает инкрустированную шкатулку для рукоделия. Куда больше меня впечатлил красавец-кедр.

Больше всего мне пришлось по душе увиденное в старинном монастыре Сан-Марко. Там было много картин Фра Анджелико. Я их люблю. Это художник с благочестивым сердцем, пусть даже у его святых по шесть суставов на каждом пальце и немыслимые носы. Особенно дорого мне „Провидение“, где монахи сидят за пустым столом, а ангелы спешат наделить их хлебом.

Анджелико пишет тот рай, который наиболее соответствует моему представлению. Ни Бога, сурового и карающего, ни дурацкого вида мадонн. Одни лишь счастливые души, беззаботно резвящиеся, как дети, поющие или с благочестивым усердием дующие в свирели.

Реликвии Савонаролы. Камера, где он был заключен, его бюст, четки, власяница и кусок полена из костра, на котором его сожгли. Мне более интересны предметы, напоминающие о человеке, который действительно существовал, трудился и страдал, чем мириады ангелов, богов и богинь.

Приятные поездки. Видели художников. Окна дома Гвиди[41]. И кукольный домик с именем куклы на двери, который изваял скульптор, создавший многие известные статуи. Этот кукольный домик мне кажется лучшей его работой. Особенно мило выглядело бы это место на фоне небольшого землетрясения с легкой снежной бурей.

Посетили могилу Паркера[42]. Мне стало жаль, что похоронен он на старом, неприглядном, забитом захоронениями кладбище. Впрочем, так ли уж это важно? Главный ему памятник – тысячи душ, которые воспламенял он своим благородством.

Маленькая коричневая птичка прыгала среди виноградных лоз, росших возле его надгробия, выклевывая семена из засохших ягод, а затем уселась на камень, прощебетала, словно благодарственную молитву вознесла за пищу, и улетела. Я оказалась очень утешена такой краткой, но выразительной проповедью».

– Не хочу ранить твоих чувств, дорогая, но, если это Рим, признаюсь, мне он кажется очень скверным местом, – брюзжала Лавиния, пока они, прибыв в Вечный город, пробирались сквозь хаос и грязь большого недостроенного вокзала.

– Человек здравомыслящий не станет судить, хорошо или дурно место, если прибыл туда дождливым вечером, да к тому же устал, голоден и, уж извини, дорогуша, сильно, как ты сейчас, рассержен, – отрезала Аманда, когда они уже ехали в экипаже к Пьяцца-ди-Спанья – площади Испании.

– О, что за божественный фонтан! А этот дворец! Он прекрасен. И статуя потрясающая! По-моему, монах в темноте прошел! Уверена, мне здесь понравится, несмотря ни на что! – стискивая руки, захлебываясь от бури эмоций и не отрывая взгляд от окна экипажа, восклицала Матильда. – О Рома! Рома! Вечный город открывается мне во всем своем величии!

Восторг ее был бы стократ сильнее, откройся ей это величие при ярком солнечном свете. А так она сильно сетовала, что первое свидание с Римом случилось унылым, темным и дождливым вечером. Совершенно вопреки канонам.

Наутро Лавинию спозаранку разбудили радостные вопли сестры-художницы. Кутаясь в халат, неприбранная и растрепанная, Матильда стояла возле окна, то и дело издавая бессвязные восклицания:

– Девушки на ступенях Испанской лестницы напоминают натурщиц. Вон там – Палаццо-ди-Пропаганда-Фиде, знаменитая школа иезуитов[43]. Вот бы увидеть ее маленьких учеников в мантиях и забавных шапочках. А вот эта грандиозная колонна воздвигнута во славу Непорочного зачатия. Она прекрасна, но каменные апостолы[44] у ее основания выглядят утомленными, словно устали поддерживать монумент. Какие милые древние здания! Силы небесные! Из траттории вышел официант с завтраком на голове. Одежды не разглядеть. Где жилеты из овчины, красные юбки и белые платки на головах? Девушка-цветочница прелестна. Ой, прямо на наше окно уставился офицер! Как же я раньше-то не заметила!

Белокурая головка мигом исчезла из окна, лишив офицера удовольствия горделиво демонстрировать прелестнице в синем халате высокие сапоги, серый плащ на алой подкладке, позвякивающую при малейшем движении шпагу и берет, который был ему очень к лицу.

– Ливи! Здесь просто потрясающе! Поднимайся немедленно, и идем на улицу. Там тучи сгущаются, а я хочу хоть что-то увидеть, пока дождь не пошел. Иначе сойду с ума, – завертелась вокруг старшей сестры Матильда с необычайной даже для этой егозы энергией.

– Придется тебе привыкать к дождю, если ты намерена задержаться здесь хоть на неделю, – изрекла с мрачным видом Ворон-Лавиния.

И накаркала. Два месяца кряду лило почти не переставая. Время от времени дожди перемежались снегопадами, грозами, ураганами, налетающей с севера студеной трамонтаной и несущим дыхание африканских пустынь знойным сирокко, равно как и прочими милыми сюрпризами итальянской зимы. А чтобы американские путешественницы не посчитали себя обделенными, словно бы в их честь двадцать восьмого декабря было устроено бодрящее наводнение.

Главное, утро как славно-то начиналось. Сладкое пробуждение после глубокого сна. В апартаментах тепло. В очаге потрескивают шишки и оливковые дрова, большая кошка, по имени Джокерелла, громко мурлыкает на ковре, кофейник испускает ароматный пар, гордо высясь над хлебом, маслом, вареными яйцами и фруктами. Три путешественницы в домашних туфлях и халатах, красном, синем и ярко-желтом, вальяжно расположились за столом. Кресла удобны. И тут Агриппина, служанка, пулей влетает в комнату и прямо с порога их (путешественниц, а не кресла) ошарашивает сообщением, что Тибр вышел из берегов, город уже затоплен и все его население вот-вот потопнет.

Девицы бросились к окну проверить, не залило ли ступени, отрезав им путь к отступлению, но, к собственной радости, не обнаружили никакой воды, кроме той, что замерзла на дне фонтана, над чашей которого склонялся их любимец Тритон. На кончике его носа висела сосулька.

– Я должна пойти туда. Бедняки наверняка пострадали сильнее всего. Может, в наших силах им как-то помочь? – И Лавиния, совершенно забыв о своем ревматизме, с такой скоростью натянула меховые ботинки, словно именно от нее зависела участь города.

Остальные последовали ее примеру. Вскоре все трое, оставив завтрак на разграбление Джокерелле, уже неслись туда, где не на шутку разошелся отец Тибр. Действия его определенно были преступны. Нижняя часть города утопала в воде. По множеству больших улиц люди передвигались уже на лодках, словно в Венеции.

Виа-дель-Корсо, главная торговая улица, напоминала стремительную глубоководную реку. Владельцы магазинов с отчаянным видом орудовали веслами, пытаясь спасти свое имущество.

– Наши платья, наши прекрасные платья! Где они теперь? – горестно возопили Аманда и Мат, глядя на огромный шикарный магазин Мадзони, залитый водой по самый балкон, где заламывали руки и причитали модистки.

Пьяцца-дель-Пополо превратилась в озеро, над поверхностью которого едва виднелись головы четырех каменных львов – фонтанов, окружающих египетский обелиск. Из пастей у них, как обычно, била вода, сейчас явно нежеланная.

В открытые ворота ломился мутный поток, несший по Корсо стога сена, хворост и утонувших животных. Люди, стоявшие на балконах, не знали, что делать. Многим не удалось даже позавтракать. Кофе и готовую еду им по утрам доставляли из тратторий, но пронести кофейники сквозь такие стремнины было решительно невозможно. По улицам менее затопленным, расплескивая по сторонам воду и поднимая волны, катили экипажи с взволнованными людьми, спешившими поскорее убраться туда, где посуше. Кто-то спускался по лестницам прямо в лодки. Другие, сжимая в руках узлы с самым ценным, ждали, когда к ним подплывут.

Солдаты доблестно спасали горожан и их имущество. Сколачивали плоты, перетаскивали на спинах пострадавших, пробирались в самые затопленные места, чтобы снабдить едой тех, кто оказался заперт наводнением у себя дома. Священнослужители, прежде активно включавшиеся в спасательные работы, на сей раз от них устранились и лишь наблюдали за происходящим, полагая, что наводнение это горожане вполне заслужили как кару за неуважение к нынешнему римскому папе. Многих людей тревожил отказ Ватикана молиться и заботиться об их спасении, однако бездеятельность святых отцов они встречали презрительным прищелкиваньем пальцами. Ну а солдаты в деле спасения показали себя ничуть не хуже (а вольнодумцы полагали, что даже гораздо лучше) напыщенных священников.

В римском гетто катастрофа достигла ужасающих масштабов. Вода накрыла еврейский квартал так стремительно, что он уже через час оказался полностью под водой. Евреи здесь жили скученно, как сардины в банках, и, когда их оттуда вымыло, они оказались полностью обездолены. На одной из улиц мужчина и женщина брели по пояс в воде, толкая перед собой старый матрас, на котором сидело трое детей. Они потеряли все, что имели.

Когда чуть позже начали подвозить на лодках провизию, из окон, возле которых толпились дети и женщины, послышались крики: «Хлеба! Хлеба!»

Как ни старались, однако, городские власти, еды на всех не хватало.

Старуха, лишившаяся всего, молила спасателей во имя Неба дать ей, что характерно, хоть понюшку табака. Один бедняк пытался спасти больную жену и детей, но опрокинул тележку, на которой их вез, и младенцы утонули возле собственного дома. Фарс и трагедия нередко соседствуют во время таких катаклизмов.

За городом наводнение унесло немало домов, и много людей погибло. Мосты оказались разрушены внезапным и мощным натиском воды. Ливни растопили льды на вершинах гор, вода хлынула вниз, и уровень ее в Тибре оказался даже выше, чем при знаменитом потопе 1805 года.

Многие иностранцы, прибывшие в Рим, встретили Рождество наедине с собой и оставались без еды, дров и света, пока спасатели не вывезли их на лодках или не доставили им необходимое через окна.

– К счастью, мы живем на холме и, вероятно, какое-то время продержимся. Пина ведь наготовила нам еды на несколько дней вперед. Но если вода скоро не схлынет, нам придется туго. Лесопилка и дровяные склады затоплены. Железные дороги не работают. А крестьяне не смогут доставить в город съестные припасы, разве что их ослы поплывут, – трезво рассудила Аманда.

– И все равно это так увлекательно! – воскликнула Мат. – Надеюсь, вы не забыли, что собирались сегодня посмотреть фреску с Авророй в Палаццо Роустпиг? – Так своеобразно в ее устах звучала благородная фамилия Роспильози, наводя на мысли о барбекю.

– Предпочитаю любому из ваших лéдников с живописью вот этих славных солдат, которые выручают из беды младенцев и женщин. Мне это больше по сердцу, чем мраморный гладиатор, умирающий уже много столетий, – презрительно фыркнула Лавиния, раня художественные натуры двух своих спутниц таким отношением к знаменитой статуе. – Хоть бы уж окончательно умер, а не лежал там, корчась, – добавила она.

– Пошли отсюда, Мат. Двери в искусство для нее закрыты, и тщетны все попытки открыть их для нее, – обреченно проговорила Аманда, много чего прочитавшая о каждой великой картине или статуе, а потому имевшая четкое представление о том, чем, где и когда следует восхищаться и вдохновляться.

И девицы удалились, оставив Лавинию сидеть на стене.

– Природа превыше всего! – размахивая руками, прокричала она им вслед, к ужасу благовоспитанной английской леди, которая скорее смирилась бы с тем, чтобы Рим ухнул под землю, чем со столь непристойным выражением эмоций.

Той ночью на улицах не горели газовые фонари, и по домам был распространен загадочный приказ не гасить свет до утра. Мародеров орудовало много. Американки на всякий случай приготовили оружие: пистолет, кинжал и один большой зонтик. Обезопасив себя таким образом, они мирно уснули, ни в коей мере не потревоженные суматохой на кухне, где проживали, не внося за то платы, пять бабушек Пины в компании с кошками и живыми курами.

Уже перед самым сном Аманда сказала, что, возможно, к полуночи они обнаружат, что сплавляются на кроватях мимо Пиевых ворот. Мат принялась оплакивать затопленную картинную галерею, в которой намеревалась завтра основательно промерзнуть. Лавиния лелеяла надежду, что папа римский сильно промочит свои папские одеяния, лишь чудом не утонув, и ужасно испугается. Хорошее, на ее взгляд, наказание за испорченные рождественские праздники и запертые по его распоряжению красные кареты кардиналов.

На следующий день вода начала уходить, и люди поверили, что конец света их миновал. Благородные господа отправились на спинах крепких солдат наносить визиты. Дамы поехали на лодках за покупками. Провизию для семейных обедов передавали в окна вторых этажей так спокойно и деловито, словно подобное происходило каждое Рождество. Люди быстро приспосабливаются к неизбежному.

Едва утихли тревоги, связанные с наводнением, город взбудоражило новое событие. Король, которого ожидали не раньше десятого января, решил по доброте душевной нанести визит поскорее и, как только дороги стали проезжими, явился с тремястами франков, предназначенными для помощи пострадавшим римлянам.

Он прибыл в четыре утра. Никто в такую рань визита не ожидал, однако новость моментально разлетелась по городу, и толпа вышла с факелами, чтобы сопроводить короля в его резиденцию на холме Квиринал.

И снова к американкам ворвалась пулей Пина. Только на сей раз не в панике, а со слезами радости на глазах, ибо люди уже полагали, что король никогда не приедет, и скорый его визит в столь трагический для них час многих тронул до глубины души. Ох, что за эффектное зрелище являла собой красотка Пина, когда, грозя кулаком папе римскому, одновременно приветствовала появление короля: в одной руке – ковш, и артишок – в другой.

Прекрасные глаза ее сверкали, голос дрожал, когда выкрикивала она: «Да здравствует король!» – забыв о гибнущей на кухонной плите поленте.

Кое-как нахлобучив шляпы, американки вылетели из дому, спеша к Квириналу, где огромная толпа с нетерпением ожидала выхода короля.

Чиновники страшно суетились. Великолепные господа в парадных мундирах сновали туда-сюда. Росло количество дорогих экипажей. В них прибывали сильные мира сего, зевавшие, невыспавшиеся, но готовые приветствовать преданно своего суверена. Генерал делла Мармора, худой, энергичный, а сейчас еще явно взволнованный до предела, был вездесущ, опасаясь каких-нибудь беспорядков. Палаццо Дорио и Колонна восторгали простонародье. Люди приветствовали всех подряд, от главнокомандующего до какого-нибудь величественного ливрейного лакея, который нес хозяину завтрак, благосклонно принимая знаки внимания толпы.

Битый час американки мокли на холме под проливным дождем, после чего удалились. Насквозь промокшие парадные шляпки послужили, на их взгляд, достойной данью почтения его величеству от граждан свободной Америки. Дома, правда, они еще вывесили за окно прекрасное итальянское знамя, которое втайне от квартирной хозяйки (убежденной папистки) изготовила и хранила Пина, а также два небольших американских флажка, чьи звезды и полосы вызывали изрядную озадаченность у ослов и мальчишек, резвившихся на Пьяцца Барберини.

Но Аманду и Мат все-таки заразил всеобщий ажиотаж. Пока Лавиния тешилась общением с кошкой возле пламени очага, они поддались соблазну устроить еще одну охоту на королевских особ и, наняв экипаж, преследовали его величество, пока не настигли у Капитолийской площади.

Им удалось прекрасно его разглядеть, когда он спускался по длинной лестнице почти без охраны, чем подвергал жизнь немалому риску. Толпа приветствовала его взмахами носовых платков, от обилия которых улицы стали казаться белыми.

Аманда и Матильда, усевшись рядышком с кучером, от всей души и во все горло кричали «ура». Увиденное вполне стоило тех усилий, которые были ими потрачены на погоню. Король вел себя, вне всяких сомнений, мужественно. Доверие, оказанное городу, где у него имелось много врагов, равно как добрые побуждения, с которыми он приехал, подкупали людей, окружая его чуть ли не ореолом святости.

Второй раз девицы увидали его на квиринальском балконе, куда он вышел, уступая настойчивым призывам толпы: «Короля! Короля!»

Римские бархатные портьеры раздвинулись, и его величество Виктор Эммануил Второй поклонился своим подданным, которые, по выражению Аманды, «на головах стояли от радости».

Предстал он перед ними в гражданской одежде. Плотный смуглый мужчина с военной выправкой, не столь безобразный, каким изображен на портретах, но и далеко не Аполлон.

Ярый противник роскоши, он запретил готовить себе богатые покои, выбрав простую комнату: «Всю пышность приберегите для моего сына, а мне и тут хорошо».

Он отправился в гетто и прочие пострадавшие от наводнения районы Рима и, поразившись размаху бедствия, велел отцам города деньги, предназначенные для устройства пышного приема королю, раздать наиболее обездоленным горожанам.

Визит его продлился лишь день. Ночью он уехал во Флоренцию. Толпы стеклись к вокзалу его проводить. Дамы с огромнейшими букетами прибыли в экипажах. Солдаты стояли на платформе. Как и множество бедняков, чьи сердца королевское сочувствие завоевало настолько, что они боготворили своего монарха.

Три американки тоже прониклись симпатией к Виктору Эммануилу и были готовы, когда он снова торжественно въедет в Рим, украсить балкон и кричать с него «ура» этому честному человеку. Потому что таким его и считали. И не было, по их мнению, награды выше для короля.

А в ожидании этого события (происшедшего на самом деле уже после их отъезда) три леди предавались всем развлечениям, которые мог предложить Вечный город. Мерзли, бродя по бесчисленным галереям, где с риском свернуть себе шею усердно крутили головами, разглядывая фрески, и подвергали нешуточным испытаниям зрительные нервы, когда пытались различить, что изображено на старых полотнах, помимо конечностей цвета красного дерева, тускло поблескивающих лиц или смутных очертаний святых среди вихря бледно-розовых ангелов. Углублялись в катакомбы, выходя оттуда в налетах плесени. Устраивали пикники у гробницы Цецилии Метеллы. Развлекались мимолетными и ни к чему не обязывающими знакомствами во Дворце цезарей. Коченели при лунном свете в Колизее. И ходили рисовать в термы Каракаллы. Последнее развлечение завершалось обычно тем, что леди и джентльмены рисовали друг друга и, довольные приобщением к древнеримскому искусству, направлялись по домам.

Ходили еще три путешественницы на костюмированные вечера, где скульпторы и художники представали в образах героев собственных скульптурных и живописных произведений. Это напоминало средневековые действа, настолько очаровательные, что оставалось лишь сожалеть, почему весь остальной мир не устраивает подобного.

Одно за другим следовали светские чаепития с титулованными особами, которых в Риме хоть пруд пруди, и несравненно более интересные встречи с теми, кто громким именем был обязан не родословной, а плодовитому перу, талантливой кисти или резцу.

Путешественницы наносили визиты во дворцы, чьи первые этажи были отданы под конюшни, вторые – под апартаменты богатых иностранцев. На третьих жили художники, на чердаках – принцы. Довелось американкам увидеть однажды даже лисью охоту, где множество всадников в красных рединготах верхом на породистых лошадях демонстрировали скверную выездку и не затравили ни единой лисы.

Иногда наши леди для разнообразия устраивали в собственной небольшой гостиной игровые вечеринки в духе Маленьких Афин. Разыгрывали шарады, пантомиму «Картошки», изображали, избрав местом действия один из семи холмов Вечного города, восковые фигуры из передвижного паноптикума незабвенной диккенсовской миссис Джарли[45].

В честь путешественниц был устроен настоящий завтрак янки. Рыбные тефтели, маисовые лепешки и тосты, перед обжариванием вымоченные в молоке. Особенную пикантность трапезе придавала изысканно-роскошная обстановка столовой: бледно-зеленые стены с нарисованными на них камышами и тростником, стулья в форме ракушек и зеркало, обрамленное кораллами. Несколько необычно было поглощать нехитрые яства в знаменитом дворце, где этажом ниже висел портрет злосчастной Беатриче Ченчи[46] кисти Гвидо Ренни, а в комнате по соседству красовались прославленные скульптуры. Причем угощения подавали к столу три очаровательных юноши. И началось все с Тициана, а продолжилось финиками с берегов Нила и скетчами в египетском духе, что побудило всю компанию высказаться за скорейший отъезд в страну «коркендилов» и пирамид.

Так день за днем развлекались три путешественницы, пока подобные радости им не приелись, и пустились они тогда в дальнейший путь, по Кампанье, и были счастливы.

С грустью приходится признать, что особенно радовалась Лавиния, чей своевольный разум, увы, быстро пресытился светской жизнью, античными древностями и живописными шедеврами. Древний Рим прекрасно бы ей подошел, думала она, но современный?.. Только не этот хаос, сотканный из легкомыслия и фанатизма, нищеты и великолепия, грязи и чертовщины, мертвого величия и живого невежества. Хаос, заключенный в величественную гробницу, чей скверный дух отравляет душу и тело.

Единственным для нее утешением служил ворвавшийся в Рим благотворный ветер свободы. Пусть старожилы оплакивают диктат священников, пышность их ритуалов и праздников. Старая дева-республиканка приветствовала Рим, покой которого будут оберегать войска Итальянского королевства и править которым станет король Италии, уже приказавший очистить улицы, починить фонтаны, открыть бесплатные школы и массу других учреждений, призванных бороться с нищетой, вместо того чтобы прикрывать бедность, невежество и суеверия папским пурпуром. Куда внушительнее красных кардинальских карет, грохочущих по улицам, ей казались мальчики, которые покинули иезуитский колледж с требованием принять их в бесплатные школы. И куда мелодичнее серебряных ватиканских труб звучали для нее голоса счастливых мужчин и женщин, распевающих запрещенные еще недавно в Риме песни свободы.

Этими чувствами – равно как и прочими, не слишком популярными – шепотом поделилась она со своей сестрой Матильдой уже в Кампанье, когда настал очередной момент обменяться секретами – потребность, назревавшая еженедельно. Ибо после посещения студий и приемов, после необходимости прибегать к вежливому вранью обо всем, что видишь вокруг, поневоле ищешь отдушину, чтобы не задохнуться.

И вот среди тишины акведуков Матильда призналась, что гениальность – редкая гостья в тех студиях, где она ожидала многому научиться. Лавиния же заявила, что вечеринки, на которых они побывали, весьма далеки от ее представлений об интеллектуальном времяпрепровождении. Сплетни, затем чай, а после музыка, или в обратном порядке: музыка, чай, сплетни, либо все это одновременно и ничего другого. И все попытки высказать собственное суждение о картинах или скульптурах грозили покрыть несмываемым позором их скромные имена, так что остается загадкой, почему небо до сих пор не упало на вандалов и камни Древнего Рима не вздыбились, чтобы их сокрушить.

Нет, обе наслаждались, но по-своему и не тем, чем дóлжно восхищаться, по мнению бедной Аманды, страдания коей проще представить, чем описать словами. И когда Лавиния, едва настал март, предложила бежать в горы, пока они окончательно не деморализовались, выучившись красть и разить исподтишка кинжалом, лгать и предаваться праздности, Аманда сдалась, и подруги отправились в Альбано.

– Закат и падение Римской империи ничто в сравнении с этим. Мне еще не доводилось видеть двух других столь же неблагодарных особ, – сокрушалась она.

И американки убыли из дома два на площади Барберини, оставив в окне наверху рыдающую Пину, а внизу – хозяйку, которая провожала их реверансами.

– Уверена, образ Ченчи будет преследовать меня всю оставшуюся жизнь, как и многое другое, – выдохнула Матильда, переводя благосклонный взгляд со смуглого монаха-капуцина на отряд бравых берсальеров, марширующих мимо со своими сверкающими мушкетами, в шляпах с игривыми плюмажами из петушиных перьев. Их ноги в аккуратных ботинках печатали шаг по грязной мостовой в воинственном ритме.

– Когда сумбур в моей голове уляжется, я, несомненно, останусь довольна тем, что повидала Рим. Теперь же мне отчетливо вспоминаются только три факта: у папы римского случился припадок, наш дорогой Ромео однажды ночью сильно напился, а в Сикстинскую капеллу нас понесло посреди солнечного затмения, когда там было темно, как в кармане. Да, именно так, – продолжала Лавиния с самым решительным видом. – Я рада, что повидала эту классическую клоаку, и еще больше рада, что выбралась из нее живой, – добавила она, вдыхая горный воздух с таким облегчением, будто ей претил дух святости, витавший в Вечном городе.

В Альбано грохотали огромные пушки и, кажется, проживало больше ослов, чем людей, но американки все равно наслаждались тамошней жизнью. С каждым днем, проведенным здесь, они все отчетливее обретали себя. Ранний подъем, много движения и полное отсутствие светских чаепитий быстро помогли им оправиться от зимнего разгула.

Три события внесли приятное разнообразие в монотонность альбанских дней. Первое произошло на следующее же утро после их приезда. Продуваемый всеми ветрами номер гостиницы их не очень устраивал. Хотелось вместо него найти небольшую квартирку, и Матильда с Амандой отправились на поиски.

Травянистая дорога, петляющая под виадуком, вывела их к ограде, за которой простиралось прелестное местечко. Ворота были распахнуты. Девушки прошли внутрь. Впереди высился холм, на нем стояла величественного вида старинная вилла, с балкона которой изящный молодой человек задумчиво оглядывал простиравшийся внизу перед ним красивый ландшафт.

– Я думала, здесь сейчас никто не живет, иначе бы мы не зашли, но раз уж зашли, то глупо теперь возвращаться. А если кто-то к нам выйдет, скажем, что заблудились по пути в Аяччо, – проговорила Аманда, спокойно следуя дальше мимо цветущих клумб.

Приготовила она объяснение очень вовремя. Молодой человек, узрев их с балкона, уже продирался к ним, весьма грациозно, сквозь кусты ежевики. Этот незнакомец самой приятной наружности не только охотно принял их извинения, но и умолял, не стесняясь, гулять здесь сколько угодно, если им это доставляет удовольствие. Сад его, дескать, всегда открыт, местным крестьянам разрешено пользоваться дорогой через него, и они любуются окружающей красотой, не причиняя вреда ни единому листику.

Девушки рассказали ему, что ищут жилье. Молодой человек оживился и предложил им посмотреть некоторые из комнат на вилле. Принадлежала она, как выяснилось, его отцу, французскому эмигранту, подумывающему о сдаче внаем части дома.

Молодой человек так явственно и с таким подкупающим очарованием проявлял интерес к их скромным персонам, что девушки не смогли устоять против его предложения.

– Посмотрим, Аманда. Комнаты в таком доме должны быть очаровательны! – воскликнула Мат.

Кажется, им предстояло забавное приключение. И, обменявшись украдкой выразительными взглядами, обе последовали за молодым человеком на виллу.

Он с располагающим гостеприимством провел их по всему дому, включая комнаты матери и детскую. В последней они обнаружили двух мальчиков, до того похожих на Наполеона Первого, что Аманда и Мат, не сдержавшись, высказали свое изумление.

– Так и есть, – кивнул молодой человек. – Мы с ним родственники. Матушка моя происходит из семьи Бонапарт, а отец мой – граф… – Тут он назвал громкую аристократическую фамилию.

– Вот это да! Просто полная чаша романтики. Интересно, что скажет Ливи, – прошептала Матильда, когда молодой человек, оставив новых знакомых в гостиной, отправился за отцом.

– Она осудит и обругает нас. Ведь мы явились без приглашения к совершенно незнакомым людям. – Аманде мигом вспомнились лекции о приличиях, которые Лавиния не раз читала Матильде.

– Но сменит гнев на милость в ту же секунду, как мы расскажем про Наполеона. Она ведь у нас без ума от этого скверного маленького человечка. Это один из ее героев, – с уверенностью проговорила Мат, притворяясь, будто любуется видом из окна, хотя на самом деле украдкой, но внимательно разглядывала леди в беседке – полную темноволосую даму с внушительным набором фамильных черт, которые не оставляли сомнений в правдивости слов молодого человека.

Он вскорости вернулся вместе с пожилым господином, весьма приветливым, но заломившим баснословно высокую цену за комнаты и, похоже, совершенно уверенным, что условия его будут приняты, поскольку любой нетитулованный незнакомец выложит какую угодно сумму за право поселиться под кровом Бонапартов.

Аманда решила оставить последнее слово за дуэньей, после чего, обменявшись с хозяевами потоком благодарностей и комплиментов, девицы удалились.

Молодой граф проводил их до ворот, попутно нарвав для каждой по огромному букету. Весь путь они ловили на себе его задумчиво-тоскливые взгляды, выдающие, что общество двух неглупых американских барышень куда желаннее для него компании высокородных родителей и местных крестьян.

Назад Аманда с Матильдой чуть не бегом бежали и, едва увидав Лавинию, с ходу обрушили на нее историю нового знакомства, после чего призвали немедленно посетить обитель блаженства, где в поистине итальянском изобилии произрастают Бонапарты, графы и крокусы.

Но не успели они отдышаться и унять волнение, как дуэнья загасила их энтузиазм, будто огонь, на который наброшено мокрое одеяло. Она решительно отказалась делить кров с каким-то корыстолюбивым старым аристократом, уверяя, что вдобавок к заоблачной сумме он примется взимать с них дополнительную дань в виде поклонов и реверансов и станет ссылаться на славных предков при любой попытке уличить его в обмане.

Виллой Лавиния тем не менее заинтересовалась и даже захотела на нее взглянуть, не наведываясь, однако, в дом, ибо не желала ничем, пусть даже подаренным одуванчиком, быть обязанной обаятельному молодому Аполлону.

Скорбящие Аманда и Мат повели суровую наперсницу к имению не живописной дорогой под виадуком, а через грязный город, и к вилле они приблизились с самой неприглядной ее стороны. В окне второго этажа маячили две детские головки с типично наполеоновскими большими черными глазами, волевыми подбородками и темными волосами, ниспадавшими на широкие, оливкового оттенка лбы. Их корыстолюбивый родитель на винограднике возле дома подрезал лозы собственными аристократическими руками, защищенными, правда, перчатками. Высокородную его спину прикрывало потертое бархатное пальто.

А дальше, на балконе, – тут учащенно забились чувствительные сердечки Аманды и Мат – стоял молодой граф, с тоской взирающий на Альбано. Чаровницы, им не замеченные, пробрались вдоль садовой стены к проселочной дороге и печально побрели назад по цветущей тропе к «могиле четырех наперстков», как назвала дерзкая Лавиния почтенные развалины, орнамент по углам которых и впрямь напоминал эту швейную принадлежность, правда гигантских размеров.

Чуть позже наполеоновой родне была отослана записка, в которой Аманда на безупречном, изысканнейшем французском сообщала, что из-за нежелания мадам дуэньи девушки вынуждены отказаться от любезно предложенных апартаментов. Так перед странствующими пери раз и навсегда закрылись врата этого рая. Больше они туда не вошли ни разу, наблюдая дом на холме и сад только издали, когда трусили на осликах к озеру Неми или другому живописному месту.

Вторая история приключилась с Амандой, что было и к лучшему. Однажды она поехала по делам в Рим. Соседями ее по купе оказались красавец-офицер и кроткий молодой человек, весь путь проведший за чтением газеты. Офицер, высокий, в серебристо-сером мундире с меховой опушкой, галунами и аксельбантами, не говоря уже о потрясающих сапогах и фуражке, которая шла ему необыкновенно, был так вежлив и предупредителен с одинокой леди, что ее холодное молчание выглядело бы нарочитой грубостью.

И она повела с ним беседу в свойственной ей изящной манере, вдохновляясь взорами темных глаз и звуками мелодичного голоса своего визави, ибо туринские офицеры – воплощение красоты и источник радости для всех, кому не чужд вкус к обществу представителей сильного пола.

Среди прочего эти двое слегка прошлись по адресу барона Ротшильда, который разъезжал по Альбано на крохотном ослике в сопровождении двух слуг, а также его донельзя непривлекательной, простоватой баронессы и весьма на нее похожей уродливой собаки.

Аманда и офицер очень по этому поводу веселились, пока поезд не доехал до Рима. Тут-то и выяснилось, что кроткий молодой человек с газетой – секретарь барона и, несомненно, перескажет их беседу, как только вернется к своим обязанностям. Аманда была не прочь проехаться в той же компании еще раз, только бы вновь увидеть, как смущенный красавец в мундире хлопает себя по лбу, а потом заходится от хохота, словно мальчишка. Но настала пора покинуть купе. Туринец самым галантным образом усадил ее в экипаж, отдал ей на прощание честь и, гремя шпагой, отправился по своим делам.

К четырем пополудни Аманда вернулась на вокзал, и каково же было ее изумление, когда в окне купе возникло смуглое лицо того самого офицера, который своим мелодичным голосом попросил разрешения войти.

Она разрешила. И так как на сей раз присутствие застенчивого секретаря не портило их тет-а-тет, Марс принялся с подкупающей доверительностью изливать ей душу.

Вот уже несколько месяцев, как полк его расквартирован в Альбано, и каким же это для него, Марса, обернулось мучением. Mio Dio[47], он просто не знает, куда деваться от тоски. Но теперь, если синьорина собирается там пожить и если дозволит получше с ней познакомиться, он спасен.

Синьорина ведь любит ездить верхом, а у него томятся в конюшне великолепные лошади, и они будут отныне полностью к ее услугам. Благородные господа из хороших семей, его сослуживцы, храбрые как львы и умирающие, подобно ему, в Альбано от скуки, тоже окажутся счастливы, если синьорина позволит их ей представить. В ее обществе им будет даже лучше, чем в столице, и Альбано покажется раем.

Он долго еще разливался, восторженно, пламенно. Аманда слушала его с удовольствием, но положительный ответ насчет продолжения знакомства давать не торопилась, сказав, что сперва синьору Марсу следует познакомиться с одним американским джентльменом и замужними леди, без участия коих для нее невозможны предложенные им развлечения. Полковник пообещал немедленно этим озаботиться, и тут они как раз прибыли на станцию Альбано.

Аманда заранее заказала экипаж, но он почему-то к приходу поезда не прибыл, и ей пришлось его дожидаться. Станция опустела. Только галантный офицер по-прежнему не уходил, вышагивая взад-вперед, как часовой, пока не появился его ординарец с лошадью. Тогда Марс испросил дозволения выяснить, почему экипажа синьорины до сих пор нет.

Аманда не возражала. Проделать две мили пешком до гостиницы темной ночью представлялись ей не слишком заманчивой перспективой.

Ординарец кинулся исполнять приказ. Офицер же по-прежнему оставался на станции, объявив, что здесь, кроме них, ни души, даже смотритель ушел, поездов до утра не предвидится, а значит, синьорине нужна защита, и это его долг – проследить, чтобы с ней ничего не случилось, пока не придет экипаж.

Аманда вновь с благодарностью приняла покровительство, гадая про себя, что ей сулит это приключение.

Полковник вновь принялся расхаживать взад-вперед, наподобие часового, напевая на ходу и явно наслаждаясь как своей ролью преданного стража синьорины, так и возможностью продемонстрировать ей прекрасную фигуру вкупе с впечатляющими вокальными данными.

Экипаж в результате появился, и сопровождали его, к сильному замешательству девушки, трое бравых друзей полковника, которым он через ординарца передал поручение раздобыть и доставить транспорт для синьорины.

Картинно погарцевав на прекрасных лошадях, галантные господа спешились, с множеством поклонов усадили Аманду в экипаж и на глазах у всего города торжественно сопроводили до самой гостиницы.

Матильда, услышав о приключении Аманды, принялась бурно сокрушаться и сетовать, что вместе с ней не поехала в Рим. И даже суровая Ливи не стала читать заблудшей овечке нотации о легкомыслии и недопустимости для приличной девушки подобных случайных знакомств, поскольку со времен Гражданской войны и работы в госпитале для раненых люди в военной форме были дороги ее сердцу.

Стоило трем путешественницам выехать на другой день прогуляться верхом на смиренных осликах, как они увидели трех бравых всадников, трех святых Георгиев, самым изысканным образом их приветствующих.

С тех пор ритуал этот повторялся регулярно, стоило только появиться трем голубым вуалям. Сколько же сцен образцовой вольтижировки разыгрывалось у дверей гостиницы… Сколь часто звон шпор и подвешенных к поясу шпаг оглашал небольшую аллею, на которую выходили окна апартаментов леди. Подобно расцветшим вдруг по весне фиалкам, блестящие офицеры словно невзначай появлялись в каждом облюбованном тремя путешественницами уединенном месте для прогулок.

Девушки оживились. Захолустный Альбано начал приобретать для них привлекательность веселейшего города, блеск которого и сам Рим не затмит, когда печальный поворот событий разрушил воздушные замки и осадил несущихся к ним во весь опор благородных всадников.

Весьма респектабельные американцы, призванные послужить связующим звеном между девицами и компанией офицеров, выступать в таком качестве категорически отказались, считая небезопасным запускать кота в голубятню. После этого бедолагам в военной форме оставалось только тоскливо вздыхать, а девушкам при каждом новом появлении гарцующих господ офицеров сетовать на невозможность конных прогулок, таких заманчивых и желанных.

Они деятельно искали выход из ситуации, пока Лавиния не встревожилась, что Матильда того и гляди, поддавшись чарам, умчится прочь, даже не надев костюма для верховой езды, бросив дуэнью-сестру и забыв обо всех приличиях. Аманда тоже до такой степени потеряла голову, что позволяла черноглазому полковнику перекидываться с ней словечком при каждой встрече. Всего-то на минуточку, но что это была за минута, когда высоченный Марс, перегнувшись через живую изгородь, заговаривал о погоде на нежнейшем итальянском, способном без труда растопить женское сердце.

– На следующей же неделе уезжаем в Венецию, – решительно объявила дуэнья двум своим подопечным. – И не умоляйте меня еще подождать. Я больше не в состоянии нести такой груз тревоги. Чувствую ведь, что вы вот-вот удерете в Турин с этими обаятельными негодяями. Словом, решение принято и пересмотру не подлежит.

Лавиния еще держалась, хотя и сама уже подпала под очарование происходящего, поэтому осмотрительное бегство представлялось ей наилучшим выходом.

– Я просто не посмею вернуться домой, если буду вынуждена сообщить нашим почтенным родителям, что Мат сбежала с мужчиной, красивым, как Юпитер, и бедным, как Иов. А негодующие родственники Аманды ополчатся на меня и побьют камнями, узнав, что я позволила ей пуститься во все тяжкие с душкой-полковником, судя по всему уже имеющим в Турине жену и десяток ребятишек. Нет уж, от этих рыцарей необходимо избавиться, если я не хочу потерпеть полный крах как дуэнья.

Словом, Лавиния, решительно закрыв сердце свое для вздохов, слез и упрашиваний, занялась письмами, упаковкой вещей в сундуки и прочими предотъездными сборами, не забывая, однако, стеречь своих овечек, как бдительная пастушья собака.

Неизвестно, сколь тягостной выдалась бы для них последняя альбанская неделя, не прибудь туда в это самое время, словно бы по милости Провидения, римские художники, которые вознамерились устроить для местных жителей праздник.

В городе как раз проходила ярмарка, и римляне воспользовались этим, чтобы дать красочное представление. Прибыло их в огромном, ярко украшенном экипаже, запряженном четырьмя разукрашенными лошадьми, целых двадцать пять человек. С собой они привезли корзины, полные разнообразной снеди, флейты, рожки и приготовили для горожан множество развлечений и веселых сюрпризов.

Сам въезд их в город был артистичен. С цветами и лентами на шляпах, они следовали по узким улочкам, распевая песни и отпуская до удивления остроумные шутки.

Правда, задуманный ими обед на открытом воздухе пришлось из-за набежавших облаков перенести под крышу гостиницы, что не помешало ему вылиться в оживленнейшее застолье. Вы легко вообразите его себе, перенеся трапезу из «Декамерона» Боккаччо в наши дни. После обеда праздник продолжился в садах виллы Дориа, где все снова так веселились, словно жизненные напасти, подобно средневековой чуме, были забыты, и даже смерть казалась не более чем выразительным художественным образом.

Флирт и танцы, шарады и пение, рассказы и статуи, стихи и рисунки, сплетни и игры – все это захватило дуэнью и двух ее подопечных, как в былые времена.

И пусть костюмы не поражали своей живописностью, как на прекрасной картине Веддера[48], дамы были милы, а кавалеры галантны, и все вели себя куда лучше, чем герои Боккаччо.

На пике веселья вдруг хлынул дождь, и гуляки-художники унеслись в Рим со всей скоростью, какую только смогли развить четыре лошади. Город, разинув рты, провожал их благодарными взглядами, а три путешественницы еще долго помнили этот день.

Праздник и стал последним из трех событий, расцветивших альбанскую жизнь американок. Два дня спустя они оттуда исчезли. На горе милым офицерам, которым оставалось лишь дожидаться приезда других синьорин, в надежде, что с ними повезет больше.

И последовала неделя в Венеции с ежедневными перемещениями из одной старинной церкви в другую, визитами к шедеврам Тициана и Тинторетто, покупками маленьких черепашек, фотографий с видами Венеции и изделий из венецианского стекла. Девушки лакомились засахаренными фруктами, наблюдали, как на площади Святого Марка кормят голубей. Бегали по лавкам древностей, припорошенных пылью веков. Искали на рынках Риальто кольца с головами мавров. Устремлялись к острову Лидо в гондоле, которой управлял щеголеватый Джакомо, подпоясанный широкой полосой ярко-красной ткани. А по ночам засыпали под хоровое пение веселых компаний, проплывающих под окнами их гостиничного номера.

Лавиния никак не могла привыкнуть к тому, что мясник и булочник подвозят свой товар на лодках и почтальон тем же самым образом доставляет письма. Матильда просто блаженствовала: к ее услугам оказалась личная гондола, в которой она, запасшись бумагой, акварельными красками и кистями, пыталась изобразить все, что видит. Энергия творчества, угасшая было в Риме, здесь ее обуяла вновь.

Аманда случайно напала на магазин, где ей приглянулось очень древнее и уродливое украшение, которое она называла, за неимением лучшего, «спригаларио». Раз за разом она пыталась сбить цену и после очередной неудачи утешала себя осмотром Дворца дожей.

Не прошел мимо внимания путешественниц, разумеется, мост Вздохов. Спускались они в темницу расположенной рядом тюрьмы, хранившую память о стольких ужасах. Побывали на службе в соборе Святого Марка, настоятель которого, тучный старец, весь с головы до ног был в красном, вплоть до носового платка. Богослужение, как им показалось, состояло в том, что шесть священников в пурпурных ризах то облачали, то разоблачали старика, будто куклу, под гундосое пение хора мальчиков в белых одеждах, доносившееся с золотого балкона, и подвывание нищих, устроившихся на грязном полу.

Интересно, случалось ли другим путешественникам есть саранчу, как довелось трем американкам? Только вот, усевшись в солнечный день на ступеньках с так называемой пищей апостолов, они обнаружили, что ели апостолы на самом деле не насекомых, а стручки саранчового дерева[49], сладкие на вкус и напоминающие сухой корм, как заметила нечестивая Ливи, подавившись огромным стручком.

Когда неделя прошла, Матильда пожелала остаться еще на чуть-чуть с горничной Анджелой и большим пуделем Брио, по всей видимости одержимым дьяволом. Но все мольбы ее были тщетны. Матильду буквально с кровью оторвали от Венеции, утешив обещанием, что, когда они доберутся до Мюнхена, она сможет там накупить множество новых перчаток с таким количеством пуговиц, какое ей только в голову взбредет.

– Въезжать в Италию лучше всего через озера, а выезжать из нее – через Венецию. Здешняя жизнь быстро надоедает, и ты с удовольствием ее покидаешь, хотя я бы предпочла какое-нибудь иное средство передвижения, повеселее этого катафалка, – сказала Лавиния, когда они, выбравшись из длинной черной гондолы, поднимались по ступеням вокзала.

– Разве ты не вздыхаешь о чудесных озерах? Не пускаешь слезу при воспоминании об Альбано? Неужели черствое сердце твое не сжимается при мысли, что Рим остался позади? – спросила Аманда, в надежде выжать из «бабули» хоть краткий стон по Италии.

– Ни вздоха, ни слез, ни сердечной боли. Мне кажется, что чем больше я от них удаляюсь, тем сильнее люблю. Возможно, доехав до дома, я смогу сказать, что все это просто обожаю. Хотя сомневаюсь, – ответила неумолимая Лавиния, окончательно убедив Аманду, что «бабуля» решительно равнодушна к дорогим ее сердцу древностям.