– Дети мои, прислушайтесь, пока не поздно, к мудрому моему совету, – начала Лавиния, когда все трое наконец облачились в халаты после очередного, весьма насыщенного женевского дня.

– Ну-ну. Послушаем, что ты нам скажешь, дорогая бабуля, – откликнулись непочтительные девушки.

– Если мы здесь пробудем еще хоть неделю, нам грозит разорение, – продолжила та. – «Метрополь» – чересчур дорогая для нас гостиница, а кроме того, кишит фешенебельной публикой, которую я терпеть не могу. Соблазн ювелирных магазинов для нас непреодолим, и это еще один повод бежать отсюда, пока наши кошельки окончательно не опустели. И самое главное: если слухи верны и война действительно вот-вот разразится, Швейцарию наводнят толпы людей, планы которых, подобно нашим, внезапно нарушатся. Поэтому нам с вами лучше всего переплыть вовремя на ту сторону Женевского озера и найти, пока еще есть возможность, удобное место в Веве или Монтрё, где нам, похоже, придется перезимовать.

– Да-да. Мы именно так и поступим. И если революция в Италии помешает нам поехать в Рим[32], удовольствуемся Швейцарией, как самым надежным убежищем для всех странников на этом континенте, – согласилась Аманда.

– А мне так в Женеве нравится. Чего стоит хотя бы одно это торжественное шествие разносящих обед великолепных официантов. Они похожи на денди, съехавшихся на бал. И «Метрополь» красив удивительно. А уж здешние магазины… небывалая роскошь. Давайте лучше останемся на недельку и еще что-нибудь купим, – умоляюще проговорила Матильда, которая в Женеве основную часть времени пожирала алчным взглядом драгоценности, ввергая в ненужный соблазн нестойкую Лавинию.

– Нет, уезжаем завтра же. Я знаю несколько хороших пансионов в Веве. Где-нибудь там для нас уж точно местечко найдется, а потому немедленно собираемся и с утра в дорогу, – объявила неумолимая Лавиния. Потратившись на часы, кольцо и медальон, она считала, что самое время отсюда бежать.

И они сбежали, избрав первым местом месячного пребывания Бекс, маленький городок в верховьях Роны. Место это удручало удушающей жарой и грязью, восхищало окрестными пейзажами и удивляло гордостью, с которой местные жители относились к весьма распространенному здесь почему-то изъяну наружности. У многих из них шеи были обезображены зобом. Но как же величественно они это подавали, обвязывая шею яркими галстуками и с удовольствием выставляя зоб напоказ, к неудовольствию приезжих из других мест.

Американки поселились в окруженном садами старинном отеле «Бен» с балконами и уютными номерами. Украшением его была польская графиня, к которой прилагались дочери, возлюбленный и гувернантка. Кроме нее, украшали сцену венгерский граф, пребывавший в заблуждении, что его род ведет начало от Зенобии, мятежной царицы Пальмиры, а также художник с двумя молодыми, приятного облика сыновьями. Одного из них звали Альфред Констебл Лендсир Рейнольдс, другого – Олстон Уэст Кёйп Вандейк. Одно звучание этих громких имен доставляло большое удовольствие почитающей живописцев Матильде. Не обошлось, конечно, как и повсюду, без английских мамаш в компании достаточно взрослых, но все еще привязанных к материнской юбке дочерей. Добавьте к этому некоторое число странствующих французов из тех, что одну минуту бредят войной, а в следующую готовы вырвать на голове половину волос из-за скверного кофе.

Аманда, прочитывая ежедневно газеты, вела длительные разговоры о политике со старым венгерским графом. Лавиния, с романом Дизраэли и кульком абрикосов, нежилась на балконе или в саду, наслаждаясь жарой, которая предоставила ей блаженную передышку от приступов невралгии.

А Мат предпочла нечто более захватывающее. Вместе с родственной душой из Америки она отправилась покорять перевал Сен-Бернар под бодрящий аккомпанемент свирепого ветра, грома, ливня и молнии. Более осмотрительных путешественников столь славная погода остановила бы на полпути, вынудив вернуться в гостиницу. Но какое там! Неугомонные американки, несмотря на предупреждения проводника, продолжили экспедицию к монастырской гостинице «Большой Сен-Бернар». Под руководством проводника и при поддержке лишь одного мула они пересекали вброд вышедшие из берегов ручьи, оказываясь по колено в ледяной воде, взбирались по скользким тропам, боролись с ветром, который на такой высоте обретал шквалистую силу, и, не смущаясь ревом стихии, поднимались все выше. Мориц, их проводник, потом с восхищением говорил, что и мужчины редко совершают восхождение в такую непогоду, что уж говорить о леди – ни одна до того случая на подобное не отваживалась.

В «Большом Сен-Бернаре» всегда были готовы принять усталых или заплутавших путников. Привратник, красивый монах, моментально впустил девушек, с которых уже лила вода. Им дали сухую одежду, и все дружно посмеялись над высокой Матильдой, вынужденной надеть сразу несколько юбок, чтобы добиться нужной длины. Еще один симпатичный монах накормил их. И вот обе отважные альпинистки уже грелись возле ревущего огня, слушая, как за окнами неистовствует непогода, и внимая рассказам монаха о тяжких испытаниях, которые довелось пережить ненастными зимами здешним обитателям, и о дарах, которыми вознаграждали их за отвагу благодарные путешественники и сильные мира сего.

Принц Уэльский прислал им фортепьяно. Прекрасные картины на стенах тоже были пожертвованы обладателями громких имен.

Пожилая английская леди, проводившая в горах летние месяцы, восхитилась дерзкой отвагой американок, но, судя по озадаченному ее виду, одновременно спрашивала себя, о чем они только думали, затевая восхождение в подобное ненастье, и куда только смотрели их опекуны.

Вечер выдался веселым и запоминающимся. На ночлег девиц устроили в кельях, и они оказались приятно поражены тем, что простыни в их кроватях подогреты. «Самое восхитительное сочетание романтики и удобства, какое только можно вообразить! – восторгалась Мат. – Буря в Альпах и теплые постели! Феноменально!»

В шесть утра их разбудило пение невидимой братии, и, ориентируясь по звуку, девушки добрались до часовни, где отстояли мессу. Когда потом им пришла охота полазить по скалам, их немедленно обступило штук восемь больших собак. Они игриво наскакивали на девушек, облизывали им лица, похоже проверяя, все ли с теми в порядке и не нуждаются ли они в неотложной помощи. Глядя в ясные, доверчивые глаза сенбернаров, легко было поверить всем историям о храбрости и выносливости этой породы, больших, сильных и ласковых собак, которым многие люди были обязаны жизнью.

Вдоволь наигравшись с обаятельными четвероногими спасателями, девушки оставили свою лепту в ящике для пожертвований и спустились с перевала. Спуск оказался куда приятнее подъема. Ветра как не бывало. День был ясным и солнечным. Пейзаж, спокойный и величавый, радовал взор.

Достигнув города, они зашли в магазин, чтобы купить и отослать чудесную гравюру в подарок монаху, воспламенившему их романтическое воображение, а затем вернулись к взволнованным родственникам и друзьям. Помятые, усталые, изрядно отсыревшие, но полные гордости своим героическим штурмом Сен-Бернара.

А вскоре началась война. Вальяжный и респектабельный метрдотель Александр, оставив свое занятие, встал под ружье и ушел сражаться за Францию. Гостиница без него, определенно, осиротела, а город сильно утомил трех американок жарой. Покинув его, они переместились в Веве.

Там ожидало их лучшее пристанище для утомленных путников, а точнее, пансион «Парадиз», вполне заслуживающий своего райского имени. Удобный и чистый, с превосходной едой, доброжелательной хозяйкой и вежливым хозяином преклонных лет, располагался он среди красивейших мест, а из окон его было видно Женевское озеро.

Веве кишел беженцами. Дон Карлос Младший, или герцог Мадридский[33], как его здесь называли, расположился вместе с герцогиней и придворными на своей вилле, где ему постоянно наносили визиты суроволикие мужчины весьма обтрепанного вида.

Один из отелей стал резиденцией испанской королевы Изабеллы Второй, окруженной немыслимым количеством вельмож. Несколько испанских грандов проживало и в «Парадизе», хотя по наружности их мало кто мог догадаться, сколь значительны эти персоны. Но вот настал праздничный день, когда мрачные эти личности вдруг предстали во всем своем блеске – графы, маркизы и генералы, увешанные орденами, крестами и прочими знаками высших отличий. Великолепное зрелище.

Особенный интерес публики привлек крайне молчаливый и не слишком представительный испанец с гладко выбритой головой и прекрасными черными глазами, которого никогда не видели улыбающимся. Мундир его был воистину роскошен. Сильнее всего озадачивал огромный позолоченный кузнечик, свесившийся с широкой зеленой ленты не на грудь, а на спину. Что представлял собой этот человек с загадочным наспинным кузнечиком? Куда отправился он в роскошной карете? Какие замыслы вынашивал вместе с прочими угрюмыми молодыми карлистами[34], то и дело заходившими в его номер? Сколько ни пытали американки молоденького испанца, карточного партнера интересующей их персоны, тот лишь отмалчивался, сообщив одно: этот самый Мирандола носит очень высокий титул и, возможно, вскорости вернется на родину, где, скорее всего, лишится свободы, а то и жизни, ибо наверняка примкнет к каким-нибудь отчаянным заговорщикам-карлистам.

После этого черноглазый носитель позолоченного кузнечика сделался свободолюбивым американкам еще интереснее. Лавиния сокрушалась о его тяжелой участи. Аманда стала учить испанца игре в вист. А Матильда набросала в своем альбоме его портрет, воспользовавшись наичернейшей тушью. Стоит отметить также, что этот обреченный на лихую погибель и никогда не смеявшийся молодой дон изменил своему обыкновению, когда американки объяснили ему правила детской карточной игры «ограбь меня».

Сразу оказавшись «ограбленным», он вдруг совершенно по-мальчишески захохотал. Но то был единственный раз, после которого, словно наказывая себя за недостойную его титула слабость, Мирандола вновь нацепил маску вечной угрюмости.

Симпатии американок снискал также застенчивый русский, носивший костюмы из сукна тончайшей выделки и обладавший безупречными манерами. Американки обучали его английскому языку, за глаза именовали бароном и постоянно стремились заводить с ним длительные беседы на своем родном языке во время общих трапез, отчего он приходил в сильное замешательство.

Самой забавной постоялицей была мадам А. – красивая вдова из Лиона с двумя некрасивыми детьми и дородной старой маман, носившей оранжевые чулки и невыразимой формы черную кружевную шляпу, которую обрамляли лиловые астры.

Мужем мадам А. был итальянский художник, люто ее ревновавший ко всем мужчинам, которые на нее заглядывались, а белокурая ее красота и впрямь привлекала в Риме, где жили супруги, многих. Завершился их брачный союз трагически. Вспыльчивый итальянец затеял ссору с натурщицей, которая ему позировала. Та, видимо, тоже отличалась горячим нравом. На его беду, под руку ей попался нож, ударом которого она сразила несчастного насмерть, оставив мадам А. вдовой.

Высокая блондинка с профилем Марии-Антуанетты, она носила белые одеяния с фиолетовыми лентами и очень много старинных украшений.

Дом ее в Лионе разграбили. Она громогласно о нем сокрушалась, проклиная неистово пруссаков и кипя от ярости.

Пока она хранила молчание и оставалась неподвижной, красота ее поражала своим совершенством, но голос и манеры, увы, сводили очарование на нет. О небо! Что эта женщина вытворяла! Ковыряла в своих жемчужных зубах шпилькой для волос. Грубыми тычками подгоняла дорогих чад к отведенным им местам за столом. Голосом базарной торговки орала на них, если они хоть в малейшей степени ее раздражали, а порой вела себя и похлеще.

Впрочем, совершенная неотесанность сочеталась у нее с добротой, любовью к семье, которой она себя посвятила, и мужеством, позволявшим ей стойко переносить невзгоды. За подобные качества многое можно было извинить. Дети ее, внешне малопривлекательные, отличались к тому же неряшливостью, и одевали их престранно. Девочка носила грязные шелковые платья, а волосы подвязывала бечевкой. Мальчик появлялся в костюме из желтой бязи в черную крапинку, который делал его похожим на забрызганную чернилами канарейку. Парадный его костюм, сшитый из белого сукна, тут и там украшали красные ленты, к костюму шли в дополнение высокие красные ботинки.

Еще более странное впечатление производила на трех американок мамаша вдовы. Бо́льшую часть времени пожилая эта особа неуклюже ковыляла вверх-вниз по лестнице, из-за чего оранжевые ее чулки постоянно оказывались у всех на виду.

Если она не ходила по лестнице, то дремала в гостиной или ела с таким аппетитом, что даже облизывала пальцы, на каждом из которых красовалось по старинному кольцу.

Лавинии не давал покоя головной убор престарелой мадам, без которого та не появлялась на людях. Что это, шляпа, капор или часть ее естества, врожденный нарост? Последнее представлялось Лавинии наиболее вероятным, и ее не особенно удивил бы вид мирно спящей дамы в ореоле из пышных астр.

Еще одна компания весьма забавляла наших путешественниц. Американка, ее болезненного вида дочь и развязный русский, с которым последняя была помолвлена. Девица, вероятно, могла бы сойти за хорошенькую, если бы не ее жеманство и сентиментальность. Жених каждое утро преподносил невесте большой букет цветов. Целыми днями он таскался следом за ней повсюду, как преданный пес, испепеляя свирепыми взглядами каждую особь мужского пола, которая обращала хоть беглое внимание на томную деву в белом муслине с распущенными волосами, «обрызганными жемчугом», по выражению одной романтичной леди.

Брачные устремления русского, в чьем труднопроизносимом имени почти не содержалось гласных, были, определенно, тверды. Вялая родительница невесты радовалась, но наблюдателям беспристрастным сделка казалась сомнительной. Молодого человека явно интересовали лишь деньги невесты. Этого не скрывали ни приобретенный во Франции лоск, ни ежеутренние букеты. Каждая черта недоброго, пресыщенного маленького лица, вся фигура буквально кричали: «Тиран!» Девушку увозил он к себе на родину, руководствуясь холодным расчетом, и все жалели ее. Жизнь в Санкт-Петербурге, по-видимому, не обещала ей ничего, кроме унылой и беспросветной кабалы.

В гущу избранного общества вдруг ворвался стремительно соотечественник трех путешественниц – живой, общительный и веселый молодой человек, только что возвратившийся из Алжира с грузом реликвий, впечатлений и историй, затмевавших «Книгу тысячи и одной ночи». С ним для трех девушек начались веселые дни.

Вновь прибывший, прозванный троицей Пери, перепел им все оперы, которые слушал в Париже, перетанцевал все балеты, увиденные в Берлине, рассказал об опасностях жизни среди мавров и поведал множество сплетен и слухов со всех четырех концов света, а с каждым из постояльцев и постоялиц беседовал на их родном языке.

Славным товарищем был этот Пери. Он самым естественным образом влился в компанию трех девиц, и с ним любое занятие оказывалось донельзя веселым. И поедание винограда, и долгие прогулки по городу, и выслушивание рассказов о его приключениях.

Доктор медицины, он совершенствовал свое профессиональное мастерство, странствуя по свету с гитарой, наподобие средневекового трубадура.

Простукивание и прослушивание легких марокканской принцессы, укрытой чадрой, было самым обыденным из положений, в которые доводилось ему попадать. Лавиния очень многое почерпнула из его историй, а позже использовала в своих романах. Поражали и раритеты, которые он демонстрировал. Запонки из осколков мрамора с руин Карфагена, купленные в Толедо бриллиантовые полумесяцы и серьги такого почтенного возраста и великолепия, что у Аманды, поклонницы старины, просто дух захватывало. Пери привез с собой фотографии константинопольских красавиц, мавританские монеты и курительные трубки, фрагменты изысканнейшей индийской вышивки. Но пожалуй, ценнее всех этих предметов были красочные его рассказы о том, где и как ему удалось отыскать их. Восточные базары, руины, дворцы и многое прочее живописал он столь ярко, что слушатели внимали ему не менее завороженно, чем в детстве при чтении волшебных сказок.

Вот только он до обидного скоро вновь собрал свой рюкзак и, пообещав каждой из новых американских приятельниц нос или ухо каменного святого из разбитого войной собора, поторопился из пансиона в Страсбург.

Три путешественницы посокрушались из-за его отъезда, но вскоре начали строить дальнейшие планы.

Революционные волнения в Италии к тому времени кончилась миром. Путешествию туда больше ничто не мешало. И после короткого обсуждения девицы избрали зимним местом жительства Рим. Отбытие их сопровождалось самым горестным прощанием. Им предрекали разные ужасы, должно быть надеясь, что они, вняв увещеваниям, задержатся в пансионе подольше. Но американские леди были неколебимы и, полные отваги, устремились на грохочущем дилижансе в Бриг.

Прекрасное дневное путешествие по долине Роны завершилось кратким ночным отдыхом в этом городке, затаившемся у подножия гор.

Наутро их разбудили в страшную рань, еще до рассвета. Торопливый завтрак в каменной столовой гостиницы – и они, зябко поеживаясь, спотыкаясь на неровной и узкой темной улице, двинулись к площади, где должны были сесть в дилижанс. Там уже расхаживало несколько человек с фонарями. Свет их танцевал по площади. Два огромных дилижанса смутно виднелись неподалеку. Лошади с цоканьем перебирали на месте копытами. Люди кричали. Путники торопились занять места в дилижансах. Контора была ярко освещена. Кто требовал у кассира скорее продать билеты, кто, уже получив их, подремывал в уголке, одним глазом зорко следя за прибытием дилижансов, чтобы не пропустить нужный.

– Разве это не романтично? – прощебетала Матильда, уже совершенно бодрая и охваченная предотъездным волнением.

– Ужасная холодина. Не понимаю, каким образом мы сможем отсюда уехать, когда все дилижансы под завязку забиты? – спросила Лавиния, потирая заледеневшими руками озябший до лилового цвета нос и сожалея, что не догадалась перед поездкой в солнечную Италию приобрести муфту.

– Билетами я нас уже обеспечила и не сомневаюсь, что кто-нибудь нас своим вниманием не оставит. Вот, кстати, по-моему, Провидение послало нам нужного человека. Уверяю вас, с нами все будет в порядке.

И Аманда направилась энергичным шагом к мужчине, который маячил в сумеречном отдалении, подобно призраку.

Дилижансы тем временем один за другим убыли. Первый – с упряжкой из семи лошадей, второй – из пяти, замыкала процессию одноконная телега, нагруженная багажом. Американки по-прежнему стыли, сидя на холодном камне посреди темной площади. Лавиния и Матильда уже мало на что надеялись, кроме своей одежды, в которую закутались до подбородков, когда призрак, которому Аманда слепо вручила судьбу всех троих, наконец сдержал слово.

Он сдержал обещание по-мужски. Решительно и эффектно. Двери старой конюшни вдруг распахнулись. Из них, дребезжа и звеня колокольчиками, выехала удобная коляска, запряженная парой резвых лошадок. Кучер, вежливо прикоснувшись к шляпе, крайне располагающим тоном пригласил леди садиться, а затем заверил, что скоро они не только догонят дилижансы, но и без усилий обгонят их.

– Никогда больше не усомнюсь в тебе, Аманда! – пылко пообещала Ворон-Лавиния, с благодарно бьющимся сердцем забившись во вдовий угол экипажа.

– Надеюсь, верх коляски поднимается. Я хочу все увидеть, – бурлила воодушевлением Аманда среди хаоса теплых одеяний, книг, бутылок и обеденных корзинок. – Конечно поднимается. Мы обязательно поднимем его, как только будет на что смотреть. Но пока темно и холодно, ничего нет лучше сна. – И, поплотнее завернувшись в свою накидку, Аманда задремала.

Спутницы, однако, примеру ее не последовали. Матильда, высунув голову из окна, тихими возгласами восторга сопровождала увиденное. И скептическую Лавинию виды вскоре заворожили. В безмолвном благоговении она наблюдала, как звезды мало-помалу бледнеют одна за другой, а темное небо, наоборот, исподволь, робко еще наполняется светом, и это медленное зарождение дня возносило ее из унылой долины усталости и боли в прекрасные выси блаженного покоя.

Дорога спиралью шла вверх сквозь влажный, едва колышущийся под утренним ветром сосновый лес. Становилось теплее. Серое еще мгновенье назад небо зарозовело, словно бы раскрывая объятия навстречу солнцу, и три путешественницы замерли, предощущая восход его, какого им никогда прежде видеть не приходилось.

Предчувствие их не обмануло. Рассвет своей красотою превзошел все ожидания. Далекие пики гор уже заалели, но экипаж их еще несся в сумерках. Солнце явилось внезапно, за поворотом, ринувшись им навстречу сквозь огромное ущелье и заставляя восхититься великолепием пейзажа.

Верх коляски немедленно был опущен. Путешественницы вскочили на ноги, и три пары глаз принялись жадно вбирать картины, благодаря которым путешествие через Симплонский перевал выливается в череду впечатлений, навечно врезающихся в память.

За спинами путешественниц оставались пики Бернского нагорья, серебрившиеся на фоне яркой лазури неба, впереди высился тронутый утренним багрянцем горный массив Монте-Роза, огромные ледники посверкивали на вершинах его. Пугали глубиной темные ущелья. Время от времени раздавался грохот. Это камни срывались вниз. Вырванные с корнем деревья, гигантские валуны, руины пастушьих хижин свидетельствовали о разрушительной силе оползней и лавин, которые обрушиваются на зеленые пастбища, где сейчас самым идиллическим образом бродили белые овцы.

Время от времени экипаж пересекал по хрупким мостам пропасти, от одного взгляда в которые кругом шла голова, нырял в пробитые сквозь каменную толщу туннели или проезжал под навесами крытых галерей, которые оберегают дорогу от воды тающих ледников, а лилась она вниз так обильно, что окна всегда были мокрыми.

Существование этой дороги само по себе чудо. Природа, будто бы на нее ополчившись, неустанно пытается ее разрушить. Кто, кроме Наполеона, дерзнул бы вообразить, что она вообще может быть проложена? Но он того пожелал, и дорогу проложили. Достойный суверена путь в прекрасную страну.

Обогнав дилижансы, резвый их экипаж продолжил подъем. Чуть погодя Лавиния и Матильда решили вылезти из него.

– Ты иди дальше, а меня оставь здесь, – попросила Лавиния, которой хотелось пешком обогнуть ущелье. – У меня от впечатлений так дух захватывает, что хочу посидеть хоть минутку, чтобы наполниться ими, как ведро водой.

Мат, одарив сестру понимающим поцелуем, удалилась, и Лавиния смогла сполна насладиться роскошной мессой в соборе, что был величественнее любого из рукотворных.

Холод, хоть и светило солнце, оставался еще весьма ощутимым, и носы у сестер, когда они воссоединились в экипаже с Амандой, приобрели тот же цвет, что и нос диккенсовской мисс Пексниф, который словно бы пощипывала и поглаживала розовыми перстами богиня утренней зари Аврора[36].

Довольно долго потом путницы ехали молча. Им хотелось только смотреть, и тишину в экипаже нарушал лишь ритмичный звон конских колокольчиков. Аманда с Лавинией сидели закутанные до самых глаз, как египтянки. Матильда сперва попыталась нарисовать Монте-Розу, но, недовольная результатом, переключилась на карикатуру, изобразив всех троих поедающими холодную курицу и по-простецки пьющими вино прямо из бутылок.

Смешной этот рисунок спустил путешественниц с высот созерцания на грешную землю. Человеческий мозг слишком слаб. Переполнясь возвышенным, он устает и напоминает о потребностях тела. Вот и американки, посмеиваясь над тем, как пиршествуют на рисунке, весьма остро вдруг ощутили, что и впрямь голодны.

Обеденная корзинка была раскрыта, курица обглодана до костей и запита вином, и на путниц снизошло умиротворение. Сын кучера их изрядно повеселил. Учуяв со своего места подле отца запах пиршества, он просунул путешественницам букетик бледных альпийских цветов. На обед мальчишка воззрился так вожделенно, что леди стали кидать ему кусочки, которые он ловил и глотал с точностью, быстротой и ловкостью подлинного виртуоза-жонглера.

На пути им попадалось множество гостиниц и приютов.

Ожидая смены лошадей, спутницы наблюдали за буднями местных жителей. Лавинии всегда представлялось, что горцы должны быть людьми деятельными, умными и выносливыми. Увиденное самым печальным образом опровергало ее суждение. Аборигены зачастую производили впечатление флегматичных и неуклюжих увальней, весьма небрежно и грязно одетых, грузных и не склонных перетруждаться даже ради возможности заработать.

Симплонский ужин оказался настолько невкусен, что в любой другой обстановке вызвал бы у путешественниц немалое раздражение, но ущелье Гондо, истинная услада для глаз, заставило их примириться со скверной пищей. А после ужина путь их лежал вниз, сквозь огромные скалы, между которыми с шумом и ревом пенился бурный поток. Все ближе и ближе к Италии продвигались они, и все отчетливее ощущалось преддверие этой земли обетованной.

На границе, в Изелле, они разыграли небольшой фарс. Кто-то предупредил их, что итальянские таможенники могут потребовать паспорта. У Лавинии и Аманды они при себе имелись, а у Матильды – нет, и спутницы велели ей прикинуться горничной. Мат вынула из ушей серьги, на голову накрутила потрепанную вуаль, облачилась в самый старый свой плащ и ко времени прибытия на пограничный пункт вполне освоилась с ролью служанки.

Выйдя из экипажа, Лавиния и Аманда принялись громко и строго наказывать ей, чтобы не вздумала хоть на шаг отойти от вверенных ее присмотру вещей, после чего отправились на таможню. В связи с недавними итальянскими беспорядками они предвидели множество неприятностей, однако на самом деле все обошлось на удивление просто. Никаких паспортов у них не потребовали. Беглый, крайне небрежный осмотр багажа – и они были пропущены. Матильда немедленно сбросила маскировку, торопясь вернуть себе истинный социальный статус. Вот только здесь американкам пришлось покинуть уютный свой экипаж и проститься с приветливым кучером, смешным его сыном и мелодично звенящими колокольчиками.

В готовом уже отбыть дилижансе нашлось только два свободных места. Девушки впали в растерянность, но дружелюбный джентльмен, устроившийся наверху, предложил кому-нибудь из леди разделить с ним достаточно широкое для двоих сиденье.

Наверх отправилась Аманда, где отвела душу, обсуждая с попутчиком политику и богословские материи. Когда же окончание путешествия вынудило их расстаться, этот достойный человек, разрезав пополам книгу, вручил половину Аманде, чтобы она могла развеять путевую скуку изрядной порцией восхитительно нудного исследования, посвященного останкам друидов, протоплазме и положению церкви в допотопные времена.

Сила контраста придала особое очарование их первой встрече с Италией. После грандиозного величия Альп и мрачной дикости ущелья Гондо улыбка, которой приветствует путешественника при въезде Домодоссола, чарует вдвойне. Усталость, голод и сонливость были мигом забыты. И когда наши путешественницы достигли берегов озера Лаго-Маджоре, мерцавшего в лунном свете, они могли только вздохнуть от счастья и смотреть, смотреть, смотреть.

– Вот он, триумф! Реют победно знамена нашего войска странников! Восхитительное путешествие. Думаю, мало кому посчастливилось за один только день полюбоваться альпийским перевалом, восходом солнца, полуднем, закатом и лунным светом, – проговорила в блаженной истоме Матильда.

– Я просто чувствую, что сегодняшний день сделал меня лучше и совершеннее. Сомневаюсь, что испытаю большее потрясение, даже если проживу в Италии хоть еще десять лет, – сказала Лавиния, заворачиваясь в свое красное армейское одеяло, как воин – в походный плащ.

– Не зарекайся. Вот доедем до Рима, и погляжу, что ты тогда почувствуешь, дорогая наша бабуля, – многозначительно произнесла Аманда, которой уже довелось познать чары Рима, до сих пор ею владевшие.

– Сомневаюсь, что он мне доставит хоть половину сегодняшнего счастья, – упорствовала Лавиния, ставившая, к негодованию Аманды, природу гораздо выше искусства.

– Посмотрим, – с раздражающим высокомерием обронила та.

– Посмотрим, – уже через зевок согласилась Ливи и завязала покрепче тесемки ночного чепчика, подведя тем самым черту под разговорами.