– Девочки, меня ночью вдруг осенило. Послушайте и оцените, – выпалила Аманда, влетая в комнату, где две ее спутницы с отчаянием взирали на гору скопившегося за три месяца путешествия барахла, которое, определенно, не могло поместиться даже в два огромных сундука.

– Благословенная девочка! Ты всегда привносишь луч света в самый непроглядный мрак, – облегченно вздохнула Лавиния.

Матильда глядела растерянно на баррикаду из альбомов для рисования и кистей, которые угрожающе щетинились в ее сторону своими головками.

– Вот что я нам всем предлагаю, – продолжила Аманда, усаживаясь на один из ковчегов. – Мы ведь решили медленно и комфортно следовать по Франции в Швейцарию, останавливаясь везде, где захочется и на сколько захочется. Как вольные существа, перед которыми открыт целый мир.

– Ты предложила нам такой восхитительный маршрут, что его ничем невозможно улучшить, – проговорила Лавиния.

Вообще-то, именно ей полагалось – по праву старшей – приглядывать за двумя младшими спутницами, направлять их и защищать, но девушки – при ее попустительстве – поступали как им заблагорассудится, а она, прикрываясь ролью дуэньи, оставляла за собой право вволю стонать, когда на нее нападал в очередной раз вечный демон под названием невралгия.

– Необходимо внести только одну поправку, и она касается вот этого. – Тут Аманда многозначительно постучала холеными пальчиками по крышке сундука. – Источника томления нашего духа, бремени и проклятия.

– Именно! Именно! – подтвердили хором Лавиния и Матильда, с отвращением озирая монструозные вместилища багажа.

– Так давайте избавимся от него и продолжим путь налегке. То, без чего нам не обойтись, вполне поместится в узелках, связанных из шалей.

– Избавимся! Избавимся! – подхватил вслед за Амандой стройный дуэт.

– И как же мы поступим с лишним барахлом? Сожжем или раздадим? – спросила Лавиния, склонная к крайностям и готовая пустить по ветру хоть весь свой гардероб, если это избавит ее от укладки багажа.

– Ни за что не отдам свои рисунки и ботинки! – Тут же сгребла в охапку то и другое, а затем крепко прижала к груди Матильда.

– Ты лучше успокойся и слушай, – усмехнулась Аманда. – Ничего раздавать или жечь не придется. Упакуйте все лишнее в сундуки, и мы отправим их экспрессом в Леон, а сами пустимся следом, можно сказать, налегке, только с дорожными сумками и узелками из шалей.

– Великолепно! Великолепно! – приветствовал ее решение дуэт.

И они посвятили себя сборам, с которыми каждая справлялась в присущей ей манере.

У Аманды, похоже, одежды с собой почти не было, но при этом ей каким-то образом удавалось всегда выглядеть одетой элегантно и к месту. Она быстро отобрала несколько самых необходимых деталей гардероба, пару книг, коробку с медальонами из римских монет, броши со скарабеями, штук пятьсот своих колец, отличную шляпу, костюм для верховой езды, а затем, захлопнув и заперев сундук, тщательно наклеила на него багажный ярлык со своим именем.

У Матильды возникли трудности: как совместить краски в баночках с шелковыми платьями, синими шляпами, французскими ботиночками и американской галантереей? Но в конце концов хаос ее усилиями был упорядочен, и она отвела душу, разрисовав весь сундук огромными красными буквами «М», чтобы всем сразу сделалось ясно, кому он принадлежит.

Мисс Лавиния паковала и перепаковывала свой скарб пять раз, каждый раз забывая отложить в сторону что-нибудь совершенно необходимое для путешествия налегке и по какой-то странной закономерности погребенное на самом дне сундука. После последнего погружения в его недра она решительно пресекла дальнейшие попытки предательской своей памяти отравлять ей жизнь, свалила все вытащенное при поисках обратно в сундук, потанцевала со зверской миной на его крышке, пока та не закрылась, и на этом сочла сборы завершенными.

Затем дамы обзавелись самыми крупными и надежными перетяжками для шалей, и под множество веселых реплик были сложены три узла. Аманда в свой положила здоровенный том Шекспира, необходимый ей не меньше зубной щетки, обернутые носовым платком туалетные принадлежности, небольшое количество одежды и большое – бумаги. Последнего требовали, во-первых, неожиданные приступы поэтического вдохновения, а во-вторых, непрестанная переписка с множеством закадычных друзей. Кроме того, она захватила большую краюшку хлеба, коробку с изысканными маникюрными принадлежностями для подпиливания и полировки ногтей и пистолет.

Узел Матильды составился из альбомов для рисования, некоторого количества галантереи, щипцов для завивки волос, то и дело норовивших высунуться наружу, яркой голубой ленты и походного табурета, притороченного к узлу снаружи, вместе с японским зонтиком, подарком толстого доктора. Подарок это послужил причиной множества разноязыких проклятий со стороны пострадавших от тычков его острия в спину, глаз или живот, пока Матильдины странствия с ним не закончились.

Лавиния ограничила себя отборной коллекцией бутылочек и коробочек с таблетками, французскими меховыми ботиночками, шалью, похожей на серое облако, и нескольким французскими романами на случай бессонницы. Свою походную аптечку она завернула в ярко-красное армейское одеяло с крупной надписью «U. S.», несколько оживлявшее мрачноватый облик этой старой девы, чье черное одеяние и хриплый голос вполне могли снискать ей прозвище Ворон.

С внушительными узелками из шалей в одной руке и повешенными на плечо дорожными сумками три путешественницы в простых дорожных костюмах и непритязательных шляпках ощутили себя решительными, свободными и добродетельными странствующими девицами и в один из ясных весенних дней оказались готовы отправиться куда им только взбредет на ум.

Их ничто не страшило. Мир обращался к ним самой лучшей, лучезарной своей стороной. Вежливые мужчины. Отзывчивые женщины. Талантливая Аманда, говорящая на всех нужных им языках, прекрасно к тому же ориентировалась в чужой валюте, путеводителях Мюррея, железнодорожных расписаниях Брэдшоу и оберегала спутниц от сложностей, умело прокладывая маршруты сквозь хитросплетения географических карт. Ни один представитель мужского пола, муж или брат, не указывал им, куда и когда направиться или возвращаться. Совершеннейшая свобода. Они наслаждались ею, но в разумных пределах, ибо, даже сторонясь избитых туристических маршрутов, держали себя на людях так, словно на них взирал придирчиво весь чопорный Бостон. Не убедительное ли это доказательство того, что женщины вполне способны с успехом путешествовать без мужского сопровождения, если достойно ведут себя?

Как приятно было проплыть ранним утром по реке Ранс от Динана до Сен-Мало, потом уютно позавтракать в цветущем дворе гостиницы «Франклин», а после прогуляться по причудливому старому городу, любуясь церквями, покупая фрукты и мужественно сопротивляясь искусам пыльных антикварных лавок. Лавиния до сих пор жалеет о не купленных там прелестных старинных часах, а Аманда потом несколько месяцев вздыхала по бретонскому кружеву и пленяющему своим архаичным уродством кресту.

Матильда отважно разложила походный табурет, раскрыла зонтик и, не обращая внимания на обступившую ее толпу мальчишек в круглых шапочках, синих блузах и деревянных сабо, принялась рисовать церковь.

– Я поставила себе целью изучить местную архитектуру и запечатлею все соборы, что нам попадутся, – объявила эта пылкая поклонница искусства, хотя непокорный зонтик так и норовил упасть, из сточной канавы отвратительно пахло, а мальчишки с раздражающей непосредственностью заглядывали ей через плечо на рисунок, совали сопящие носы под шляпу, стараясь разглядеть ее лицо, или тыкали грязными пальцами в ее вещи.

– Если бы ты еще понимала, какие дерзости отпускают эти негодники, – усмехнулась Аманда, прервав на мгновение лекцию о дренаже почвы, которую читала Лавинии, пока та тщетно пыталась втиснуть в обеденную корзинку пузатую бутыль вина, завернутую в капустный лист клубнику и несколько прекрасных пирожных.

– Вот и хорошо, что я ничего не понимаю. В этом и заключается преимущество человека, который знает только родной язык, – беспечно откликнулась Матильда, считавшая пустой тратой времени изучение чего-либо, кроме искусства.

Надо заметить, впрочем, что своим крайне скудным запасом французских слов она распоряжалась достаточно ловко, восполняя их недостаток громкостью и беглостью речи, а также бурной жестикуляцией, поклонами и нежно-приветливыми улыбками, так что порой умудрялась с помощью одного лишь утвердительного «уи» выразить массу смыслов.

Толпа возле рисующей Матильды тем временем густела.

– Скоро сюда сбежится разный сброд со всего города. Быстро садимся в омнибус и едем обратно в гостиницу, потому что я этого терпеть больше не желаю! – выкрикнула Аманда, чуждая романтического преклонения перед простонародьем.

– Полагаешь, я не смогу их отогнать?

Резко вскочив с табурета, Матильда взмахнула зонтиком, как дубинкой, и оглушительно проорала:

– Алле!

Синеблузые огольцы бросились врассыпную, словно солома, подхваченная порывом ветра.

– Убедилась, как мало мне надо, чтобы достигнуть цели? Вот и не приставай ко мне больше со своими дурацкими французскими глаголами, – захлопнула альбом очень довольная собой Матильда.

– Все равно давайте вернемся в гостиницу и отдохнем. Здесь так жарко, что я почти растаяла, – жалобно простонала Лавиния, всю зиму мечтавшая о летнем тепле, но теперь недовольная его избытком.

– Давайте сразу условимся, что в разговоры со случайными встречными не вступаем. Эти знакомства часто оказываются ужасно нудными и обременительными. Насчет старушки Лавинии я спокойна. Она такая брюзга и бука, что из нее слова не вытянешь, если можно без этого обойтись. А вот ты, Мат, едва услышишь английскую речь, сразу готова дружить с кем угодно. Призываю тебя поумерить свой пыл. Иначе покою и миру нашей компании настанет конец, – назидательно проговорила Аманда.

– Зря тревожишься, дорогая Мэнди. Возможность встретить в этой глуши кого-нибудь, кроме местных жителей, равна нулю, – отозвалась Матильда.

Общительная по натуре и наделенная, помимо привлекательной наружности, располагающими манерами, она и впрямь была склонна походя заводить множество ненужных знакомств, чем раздражала своих благоразумных спутниц. И стоило ей увидеть в цветущем саду гостиницы американское семейство, из тех, что попадаются вам на глаза повсюду на европейском континенте, включая и эту бретонскую глушь, она, конечно, не удержалась.

Отец и мать, толстые и утомленные, были несколько подавлены новизной окружающей обстановки. Сын, громкий, важный и любознательный, олицетворял собой образ молодой Америки. Хорошенькая же дочка, жеманная и слишком нарядная, вся пребывала в ожидании приключений, знакомств с титулованными особами, а также с соотечественниками, которым сможет продемонстрировать свое превосходство.

Аманда, издали заприметив опасность, поспешно зарылась в карманный мюрреевский путеводитель и начала вычитывать оттуда сведения о могиле Шатобриана[17], составе населения и прочую полезную информацию. Такой уж она была, эта Аманда. Умела все обратить себе на пользу.

Для Лавинии цветущий дворик оказался сыроват, и, развернув одеяло с походной аптечкой, она подкрепила себя таблеткой аспирина.

Матильда, неугомонная душа, бродила туда-сюда, то поглаживая стоящих возле ворот лошадей, то беззаботно срывая цветы, на которые не покусилась бы ни одна французская рука, то изучая игру светотени на рыжей голове молодого официанта, который, бросая на блондинистую мисс томные взгляды, одновременно украдкой разбавлял водой обеденное вино.

Американское семейство на нее воззрилось и, видимо, пришло к выводу, что если остальные две путешественницы вполне могут оказаться черствыми, сухими англичанками, то эта уж точно своя. Миг – и они, к ужасу Аманды и Лавинии, уже обстреливали Матильду залпами вопросов, по пятьдесят в минуту. Наивная Мат, восторженно внимая музыке родного языка, немедленно очутилась в ловушке.

– Она уже им выкладывает семейные истории, – в отчаянии прошептала Лавиния.

– А теперь они к ней пристали с расспросами, откуда она приехала, – показав лицо из-за путеводителя, со страдальческим видом произнесла Аманда.

– Подай ей знак, чтобы умолкла, – посоветовала Лавиния.

– Нет, лучше ты позови ее, – велела Аманда, сообразив, что знаками тут не поможешь, коль скоро Матильда уже принялась выбалтывать сокровенную тайну их дальнейшего маршрута.

– Мат, принеси мне мою шаль, – тут же скомандовала старшая сестра, а Аманда, сбивая врага со следа, громко воскликнула:

– Как думаете, не лучше ли нам отсюда направиться прямиком в Тур?

Тут Матильда наконец подошла к спутницам, и они излили на нее потоки гнева, не успокоившись до тех пор, пока спешно не влезли в омнибус, не отъехали и не убедились, что злополучное семейство их не преследует.

– Пообещай отныне больше не болтать ни с кем, кроме местных жителей, – потребовала у Матильды самым непреклонным тоном Аманда. – Иначе я сложу с себя руководство экспедицией.

– Обещаю, – с кротостью кающейся грешницы отозвалась Мат.

– Теперь ей никуда не деться, – прокаркала с категоричностью Ворон-Ливи. – Либо французский выучит, либо язык прикусит.

– Ты забываешь о третьей возможности. Остается еще язык взглядов, и в этом я мастер, – парировала Матильда, возмущенная посягательством на ее свободу контактов с окружающим миром.

– Беседуй с кем угодно и сколько угодно глазами, моя дорогая, – на сей раз смилостивилась Аманда, а затем посвятила себя покупке билетов и отправке сундуков, втайне опасаясь, что имущества своего они, возможно, больше уже никогда не увидят.

– Вот же блаженство! – выдохнула счастливая Матильда, когда они сели в пустой омнибус, чтобы продолжить свое путешествие. – Ни взвешивать багаж нам больше не нужно, ни возиться с дорожными квитанциями, ни тревожиться по сто раз, все ли нужное взяли из сундуков. С этими узелками из шали мы вольны как ветер.

Чувство блаженной легкости и свободы усиливалось прекрасным солнечным днем, и можно было с уверенностью сказать, что ни для кого еще переезд из Сен-Мало в Ле-Ман не проходил так весело, как для этих трех девушек. Даже Ворон, забыв о своих болячках, швырнула в окно бутылку с успокоительной микстурой и, заявив, что у нее все прошло, попыталась спеть «Да здравствует Колумбия!»[19] голосом, сильно напоминавшим хрипы астматической волынки.

Мат забавляла себя и спутниц, то и дело подбирая различные предметы, которые выпадали с багажной полки ей на голову из неудачно сложенного узелка. Аманда до такой степени блистала остроумием, что Лавиния и Матильда от смеха распластывались на сиденьях.

Так они ели, пили, сплетничали, иногда ненадолго задремывали, пока к ним не присоединился еще один пассажир, вынудив девиц принять облик прилежно читающих статуй.

Попутчиком их был священник, до того нежно-румяный и молодой, что Лавиния тут же мысленно окрестила его Преподобным Мальчиком. Общество девушек поначалу его встревожило и смутило, но вскоре, ободренный их скромностью и молчанием, он вполне воспрял духом и углубился в молитвенник. Впрочем, чтение не слишком его занимало. Иногда он бросал из-под полей шляпы заинтересованный взгляд то на белые руки Аманды, то на Матильдины золотистые локоны, словно вся эта суетная плоть еще не окончательно потеряла для него прелесть. А потом он заснул, явив в своем уголке омнибуса прелестную и трогательную картинку.

Уродливая шляпа упала с его головы на колени, открыв спокойное, как у младенца, лицо, и спал он с младенческой безмятежностью, сложив руки на раскрытом молитвеннике, ноги в черных чулках и туфлях с пряжками расслабленно вытянув и спутав на груди концы ленты-столы.

Девушки могли теперь беспрепятственно его разглядывать, задаваясь вопросом, доволен ли бедный мальчик избранным поприщем, и сочувствуя жертвам, которые во имя этого поприща придется ему принести.

Возможно, потом он спохватится и пожалеет о том, что́ утратил, но окажется слишком поздно. Спал он, однако, с видом вполне счастливым, даже однажды рассмеялся звонким мальчишеским смехом и, пробуждаясь, протер заспанные глаза с улыбкой, как по утрам улыбаются в уютной спаленке дети.

Он сошел с омнибуса раньше их. На улице к нему присоединились еще несколько молодых священников, каждый коснулся почтительно полей шляпы, и они исчезли из виду в своих развевающихся на ходу сутанах.

Юный невинный Преподобный Мальчик… Интересно бы знать, сохранит ли он в будущем такую же безмятежность и будет ли просыпаться счастливым?

К шести часам вечера три путешественницы уже находились в Ле-Мане и после ужина пошли на прогулку, которая привела их к старому величественному собору. Они пробродили возле него до самого восхода луны. Чистая готика двенадцатого века[20], богатая витражами, резным деревом, гробницами королей и королев, сумрачными маленькими часовнями, где благочестивые души, перебирая четки, молились перед потемневшими изображениями святых и мучеников. А надо всем этим парили, один над другим, чудесные арочные своды, легкие и изящные, как изгибы поникших ивовых ветвей или струй в огромных фонтанах.

– Уверена, нам никогда не увидеть ничего лучше. Для меня это настоящее откровение, – трепетно проговорила Матильда, завороженная окружающей красотой.

– От этой церкви так и веет благочестием. Здесь я могла бы молиться от всей души. Тут все пропитано верой множества поколений, – подхватила Лавиния, с сожалением вспоминая уродливые и жалкие имитации подобных шедевров у себя на родине.

– По-моему, вы обе еще до конца нашего путешествия перейдете в католичество, – предрекла Аманда, отходя, чтобы посмотреть на гробницу Беренгарии, жены Ричарда Львиное Сердце.

На площади перед гостиницей находился рынок, оживленный и многолюдный. По нему слонялись толпы солдат, а толпы людей перед входом в кафе поблизости ели мороженое. Три путешественницы какое-то время понаблюдали за этим с балкона, а затем мирно уснули в большой своей комнате с тремя альковами и внушительным количеством муслиновых драпировок.

Забавно выглядели кувшины и тазы для умывания. Как чашки на блюдцах.

Рано утром американки еще раз полюбовались собором, а затем отправились в Тур, большой, красивый и чистый город, охваченный предпраздничной суетой перед праздником Тела и Крови Христовых[21].

– Пробудем до воскресенья, чтобы увидеть праздник, – дружно решили американки, держа путь к огромной церкви.

Увидев ее вблизи, они в полном ошеломлении сели перед ней на скамейку возле фонтана. Грандиозное ее великолепие не отпускало их с час, побуждая то ходить вокруг, то снова садиться. Архитектура церкви была до неправдоподобия впечатляюща и выразительна. Мягкий вечерний свет красноватым тоном ложился на серые ее башни, подобно тому как солнечные лучи падают на убеленную сединой голову величественного старца. Стаи грачей кружили мимо ниш церкви, причудливой формы окон и гротескных горгулий, а на широких ступенях лестницы толпились священники, солдаты, ярко одетые иностранцы, облаченные в черное монахини, дети и нищие попрошайки.

Плененные внешним видом собора, три путешественницы настолько увлеклись, разглядывая то контуры фасада, то изысканную резьбу, которой покрыт был буквально каждый дюйм каменных стен, что не заметили, как сгустилась тьма, и только тут спохватились: внутрь-то они еще и не попали! Но, несколько пресыщенные прекрасным, сочли за лучшее отложить это на другой раз и вернулись в гостиницу, где и во сне продолжали видеть торжественную игру теней и света и лики святых.

Следующим утром они осмотрели башню Карла Великого, а затем стали свидетелями грандиозной праздничной процессии.

Улицы расцветились яркими гирляндами, гобеленами и флагами. Мостовые устланы были зелеными ветками. Море нарядно одетых людей выплеснулось на них. Навстречу процессии во главе со священниками выбегали женщины, разбрасывая лепестки роз. Молодая мать положила на ковер из зелени посреди мостовой румяного своего ребенка и оставила его там, чтобы на него сошла благодать из-под балдахина, осеняющего Святые Дары, которые несут во главе шествия. Трогательное и красивое вышло зрелище. Розовощекое дитя улыбалось солнцу, поигрывало своими голубенькими ботиночками, пока процессия шествовала мимо него и пожилые священники с нежностью на него глядели. Тень балдахина наплыла на его голову, и молодая мать счастливо улыбнулась, усматривая в происходящем благословение своему малышу на все времена.

Великолепно играл большой оркестр. Следом за ним маршировали солдаты в алых мундирах. Дальше шли дети, несшие хоругви с изображениями их небесных покровителей. У отряда хорошеньких девочек, каждая из которых несла по сладко пахнущей лилии, это была святая Агнесса с олицетворяющим Агнца Божьего ягненком. У сирот, с перекрестием черных ленточек на груди слева, видимо в знак страданий, выпавших их одиноким сердцам, – Пресвятая Дева Мария. У детей из неимущих семейств – святой Мартин, отдающий нагому нищему половину своего алого плаща, на что намекали ярко-красные костюмы ребятишек. Прекрасный символ благотворительности, которая служит прибежищем огромному числу страждущих.

Под пение хора звонкоголосых мальчиков вышагивали в полном великолепии праздничных риз священники с курящимися кадилами и свечами, благосклонно принимая восторги толпы, которая при их приближении преклоняла колени. Возвышенная торжественность пышного шествия впечатляла бы еще больше, когда бы не кое-какие вполне земные детали. Хотя Лавиния уронила слезу при виде сирот и с трудом удержалась от желания поцеловать и потискать прелестное дитя, она навлекла на себя укоризны стоявших рядом людей, откровенно прыснув в следующий миг. Корпулентный и очень благостный на вид слуга Божий, который шествовал важно и гудел, аки праведный шмель, распевая гимны, внезапно спугнул благоговейный трепет, дав по уху золоченым молитвенником мальчику из шествия неимущих, а затем вдобавок от души угостился щедрой понюшкой табака с таким шумным удовольствием, что еретического смешка было просто не избежать.

Вторую половину дня наши путешественницы провели в церкви, бродя там каждая сама по себе и наслаждаясь соответственно своим склонностям. Матильда совершенно потеряла голову от совершенства старых картин, которые повергали ее в немой восторг. Аманда молилась перед ликами святых, перемежая это в свойственной ей методичной манере скрупулезным изучением артефактов. Лавинию же куда больше картин рукотворных занимали картины живые, и именно к ним она пристальнее всего приглядывалась.

В одной из сумеречных часовен мерцание единственной свечи перед ликами Богоматери Скорбящей выхватывал из тьмы коленопреклоненную женщину. Черный цвет ее платья свидетельствовал о глубоком трауре. Она молилась и плакала.

Другой уголок, с щедро украшенным цветами изображением младенца Христа, избрала себе молодая крестьянка. На коленях ее мирно спал ребенок. Она набожно перебирала над ним четки, и лицо ее, утонченное и прекрасное, светилось от материнской любви.

В третьей часовне еле сидел, из последних сил удерживаясь на стуле, изможденный бледный старик, пока жена его, старушка румяная и, определенно, крепкая, истово молила святого Грациана, небесного покровителя этой церкви, о выздоровлении своего Джона Андерсона.

Странновато на фоне всех этих людей выглядел смуглый молодой человек, красивый, элегантный и явно благополучный. Что за тревога его снедала? Отчего таким ищущим взглядом взирал он на изображение святого Франциска, крестясь украдкой в темном уголке придела? Не просил ли о ниспослании душевных сил, которые помогут ему отречься от заманчивых земных благ, излишеств и безрассудного наслаждения жизнью во имя праведности и скромности, которыми славен святой Франциск?

– Если мы сейчас же отсюда не уйдем, церковь эта нас окончательно околдует и никогда от себя не отпустит, – сказала Аманда, когда им наконец удалось изрядным усилием воли выбраться на улицу.

– Я отказываюсь рисовать соборы. Их невозможно отобразить с достоверностью. Любые потуги ничтожны и жалки, – досадливо проговорила Матильда.

– Мне кажется, воспоминания грача стали бы превосходной книгой. Птицы эти – долгожители и вполне могут поведать истории из прошлого, которые совершенно затмят современный литературный мусор, – предположила Лавиния, разглядывая величественные башни и птиц, которые много веков как уже их присвоили.

Продолжить странствие путешественницы условились на заре, чтобы к одиннадцатичасовому завтраку оказаться уже в Амбуазе. Аманде были поручены оплата гостиницы и разговор с портье по поводу наилучшего маршрута. Мат побежала за кое-какими покупками. А Лавиния, тщательно увязав все три узелка из шалей, осталась их охранять.

Объединиться девушки договорились в гостинице, но в результате столкнулись все у того же собора, на который каждая, не предупреждая остальных, решила бросить последний взгляд. Матильда, прибыв к нему первой, встретила вышедших из арки одну за другой попутчиц едким смехом, и те, в свою очередь, захохотали, как только прошло первое потрясение.

– Вот и решай после этого больше куда-нибудь ни за что не ходить. Говорила же, эта церковь нас околдует, – развела руками Аманда.

И последний их взгляд до того затянулся, что в гостиницу им пришлось мчаться почти бегом.

– Вперед к новым замкам и новым церквям! – пропела Лавиния, вступая в четвертый этап их летнего путешествия.

Этап очень короткий и завершившийся совершенно иной картиной. Амбуаз оказался скорее не городом, а раскинувшейся на берегу Луары деревней, где время словно бы замерло несколько столетий назад.

И «Золотой лев», где они остановились, представлял собой не гостиницу, а постоялый двор, наподобие тех, что описаны во французских исторических романах. Так и казалось, что мимо «Льва» вот-вот проскочит стремительно какой-нибудь из героев Дюма, в сапогах, шляпе с плюмажем, при пистолетах, спеша доставить в замок на горе любовное письмо великосветской красавице.

Лестницы располагались снаружи и вели на галерею, откуда можно было попасть в номера. К столовой следовало идти через двор, а блюда туда доставляли из кухни за углом дома. Гарсон, сияющее воздушное существо, вихрем то слетал вниз по ступенькам, исчезая в темных закоулках, то вспархивал вверх, доставая необходимое из самых неожиданных мест.

Хлеб появлялся из конюшни, суп – из подвала, кофе – из сундука для еды, а салфетки – с крыши. Адольф, как звали гарсона, карабкался за ними чуть не до самого флюгера.

– Нас никто здесь не знает, никто тут не говорит по-английски, и, если нам суждено здесь умереть, мы просто пропадем без вести. Как это романтично! – воскликнула Мат, пребывавшая в отличном расположении духа, которое полностью разделяли две ее спутницы. С ними здесь обращались как с переодетыми герцогинями. Это было приятно и забавляло.

– Романтика – вещь неплохая, – умерила восторги сестры Лавиния, – но ее одной маловато. Выйди из строя наша надежда и опора, мы попадем в затруднительное положение. Поэтому хорошенько запомни: при малейшей опасности первым делом спасаем Аманду, а уж потом пусть она выручает нас. Ведь нам, если с ней что-то случится, точно настанет конец, – мрачно изрекла ипохондрическая особа, которой будущее рисовалось в черных тонах, едва начинали ныть кости.

Впрочем, стоило им после завтрака подняться на холм, как ее побудили напрочь забыть о страданиях огромные и красивейшие ангорские кошки. Снежно-белые, с перистыми хвостами и кроткими желтыми глазами, они представлялись старушке Лавинии лучшим из целебных бальзамов. В каждом окне сидело по одному из этих обаятельнейших животных. Каждая ступенька пушилась белым комом. И часто глаз старой девы ласкало невыразимо трогательное зрелище целого ангорского выводка, который пристроился на животе у счастливой и гордой матери.

Тут-то Лавиния и поняла, что эта порода ее восхищает ничуть не меньше, чем давние любимцы полосатого окраса.

– Если бы только смогла довезти, взяла бы себе одного из этих малышей, сколько бы он ни стоил! – воскликнула она, захваченная полными жизни ангорскими кошками куда сильнее, чем несчастными гугенотами, которых Екатерина Медичи приказала казнить и вывесить на здешней крепостной стене.

– Но раз уж ангорские твои планы неосуществимы, обогащай свой разум полезными историческими познаниями, – посоветовала Аманда. – Вам с Матильдой следует знать, что именно здесь в тысяча четыреста семидесятом году родился король Карл Восьмой, который стал впоследствии первым мужам Анны Бретонской, а вон там, на холме, – указала она пальцем вверх, – он так приложился лбом к косяку низкой двери в садовой ограде, когда бежал поиграть со своей Анной в кегли, что это его убило.

– Что именно, удар о косяк или кегли? – осведомилась склонная к четкому выражению мыслей Мат.

– Не прикидывайся, будто ты глупее, чем есть, дитя, – отмахнулась Аманда. – Здесь Маргарита Анжуйская и ее сын объединились с графом Уориком. Здесь же томился в плену со своей семьей Абд аль-Кадир, и в саду есть гробница с поистершимся полумесяцем[22] и дорожка, по которой можно въехать прямо в зал башни, – продолжала рассеивать тьму невежества в головах своих спутниц Аманда.

Бойкая пожилая смотрительница, явно с большим почтением относившаяся к замку, демонстрировала американкам заплесневелые часовни, погребальные залы, шаткие лестницы, грязные тюремные казематы и утопающие в густом сумраке коридоры, пока даже романтичная Матильда не предпочла вернуться на свет божий. Под ласковыми лучами солнца все трое отрясли паутину и прах былого с лиц и одежды, после чего сполна насладились прекрасными видами с того самого балкона, откуда добрейшая Екатерина Медичи смотрела на стену, увешанную мертвецами, и полную мертвых тел реку.

Ныне широкая Луара имела вполне мирный вид, неспешно неся свои воды меж зелеными берегами. Мальчики в костюмах купидонов скакали по берегам верхом, собираясь искупать коней своих на исходе дня. Серые крыши города жались к подножию холма, и далеко, насколько хватало глаз, простирался живой, по-летнему красочный пейзаж, полный смутных намеков на новые радости, впечатления и удовольствия, которые предстояли трем путешественницам.

– В Шенонсо надо выехать не позже семи утра. Проявите сознательность и будьте к этому часу готовы, – скомандовала Аманда, перед тем как все разошлись на ночлег по своим комнатам после ужина.

Подан он был торжественно, но Лавиния посчитала его «земляными червями с гарниром из кактуса», настолько ей не пришлись по вкусу тушеные телячьи мозги, печеные угри и залитый растительным маслом рубленый чертополох вперемежку с амарантом.

Ночь путешественниц ожидала беспокойная. Запоров на дверях комнат не водилось, как и звонков для вызова прислуги. Снизу, со двора, доносились скрип и скрежет тележных колес, с лестницы долетал шорох осторожных, крадущихся шагов (то вверх, то вниз) и подозрительные перешептывания, хотя, скорее всего, на самом деле все это были хозяйские распоряжения какому-нибудь из слуг зарезать курицу или нарвать салата к завтраку. Призрачный свист в ночи окончательно лишил Лавинию сна. Встревоженная, она закуталась в зеленое покрывало и отважно выбралась на галерею выяснить, с какой стороны надвигается опасность.

Громкий вопрос на французском: «В чем дело?» – готов уже был сорваться у нее с языка, перепугав даже самого отчаянного из аборигенов, когда, к счастью, ей попался на глаза милый трудолюбивый гарсон, который при свете луны, посвистывая, старательно чистил обувь постояльцев. Лед в ее сердце был мигом растоплен нежностью и сочувствием, и, пообещав себе дать утром ему хорошие чаевые, она удалилась в свою обитель с каменным полом и кроватью, забранной оранжевыми занавесками, где наконец, невзирая на духоту, заснула. И до самого пробуждения ей виделись то извергающиеся вулканы, то устрашающего размаха пожары.

В семь утра открытый экипаж, запряженный парой крепких лошадок и управляемый сонным кучером, вывез трех путешественниц со двора, и они, весело поглядывая то друг на друга, то на простиравшуюся перед ними мирную равнину, очень довольные, покатили навстречу новым впечатлениям.

– Я, кажется, скоро сознание потеряю от счастья, – выдохнула Матильда, когда путь их пролег сквозь поля, то алые от маков, то желтые от обилия лютиков, то пестреющие маргаритками.

На деревьях зеленела сочная летняя листва, щебет птиц оглашал округу.

– Если ты и потеряешь сознание, то от голода, потому что на пустой желудок не дотянешь до завтрака, – спустила ее с поэтических небес на землю Аманда. – Вот возьми. – Она протянула подруге парочку сухариков, большой запас которых всегда прихватывала с собой. Места они занимали немного и пригождались, если в пути ее вдруг одолевал голод.

– Предлагаю успокоиться и помолчать. Давайте прибережем свой энтузиазм, чтобы потом как следует насладиться, – сонно пробормотала Лавиния, которой болтающие девицы мешали предаться дреме, такой желанной после ночных тревог под луной.

Они часа два катили по гладкой дороге, наслаждаясь прелестными видами и ласкающими слух звуками. В садах придорожных коттеджей трудились женщины. Крошечные церковки, окруженные деревнями, попадались им на пути одна за другой. Лопасти ветряных мельниц крутились на вершинах холмов. На виноградниках кипела работа. Кто подвязывал молодые лозы, кто нес на спине в большой корзине обрезки стеблей, которые шли на корм козам. Старики на обочинах дороги дробили камни, не забывая приветственно дотронуться до своих красных шапок, стоило трем путешественницам поравняться с ними. Озорные мальчишки провожали их экипаж криками с верхушек вишневых деревьев. А малыши высовывали им навстречу любопытные мордашки из-за цветущих уже повсюду розовых кустов.

Вскоре вдали показалась извилистая река Шер. Затем они въехали в аллею, обсаженную по бокам величественными деревьями, а после перед ними, словно прямо из реки, вырос прекрасный замок, подаренный Диане де Пуатье ее царственным возлюбленным. Покинув экипаж возле гостиницы, американки пересекли ров и под предводительством девушки с каким-то деревянным лицом, да к тому же еще и шепелявой, вошли в знаменитую «обитель наслаждений». Представлял она собою башню, которая формой напоминала огромную перечницу. Новый ее владелец, мужчина в черном бархатном одеянии, то старательно занимался реставрацией этого исторического памятника, пытаясь вернуть ему былое великолепие, то услаждал слух посетителей судорожной игрой на валторне.

Главной достопримечательностью была большая картинная галерея. Открывалась она аллегорическим портретом самой Дианы де Пуатье, высокой жеманной распутницы, изображенной в роли Дианы-охотницы, в окружении купидонов и своры охотничьих собак, вооруженной луком и слегка задрапированной в некое подобие воздушного голубого хитона. Деревянная девушка стремительно повела их вперед мимо изображений множества прочих личностей, как достойных, так и недостойных, ценных реликвий и совершеннейшего мусора. Портреты всегда интересны. Даже Лавиния, чья душа, по словам Матильды, «редко воспламенялась искусством», с удовольствием, разглядывала барельеф Агнес Сорель, портреты Монтеня, Рабле, Нинон де Ланкло, мадам де Севинье и миниатюры, изображавшие Лафайета и Бена Франклина. Последний выглядел в таком обществе весьма неуместно, но, возможно, сей добродетельный муж появился тут, чтобы прочесть всем этим Дианам и Нинон безмолвную проповедь о порядочности и благородстве. Как бы то ни было, Лавинии было приятно лицезреть его простой и располагающий образ среди пышности прошлых эпох.

Имелся тут и маленький театр, где играли пьесы Жан-Жака Руссо. Золоченые кресла, в которых сиживали короли. Мечи, побывавшие в дланях героев. Книги, страницы которых листали философы-энциклопедисты. Зеркала, отражавшие лики знатнейших красавиц. И стены, хранившие память о монарших забавах.

Гигантский очаг в старинной кухне свидетельствовал, какое количество бульона и прочего поглощалось на здешних трапезах. О том же самом говорили огромные кастрюли и сковородки весьма причудливых форм. Небольшое кухонное окошко выходило прямо на реку, из него во время оно удили рыбу, которая затем тут же готовилась.

Часовня. Залы. Балконы. Террасы. Здесь все сохранилось благодаря тому, что в годы революции владелицей замка и земли была бабушка писательницы Жорж Санд, графиня Мария-Аврора Саксонская, которую революционный Конвент уважал и на собственность ее не покусился. Таким образом много реликвий, связанных с Дианой де Пуатье, дошло до следующих поколений.

Три путешественницы спустились по мшистым ступенькам галереи на простиравшийся вдаль от замка берег реки и, лежа под сенью кряжистых дубов, скоротали полдень. Казалось, здесь до сих пор бродили тени прежних обитателей. Американки чудесно провели это время. Обстановка располагала к мечтательности. И ветерок, напоенный запахом свежего сена, и словно воздушные крепостные башни, и фронтоны старого замка, за которыми будто прятались видения блеска, роскоши и пылких страстей давно ушедшей эпохи.

Наконец насытившись реликвиями, монаршими особами и превосходной архитектурой и под конец вволю накупив памятных фотографий у деревянной шепелявой девушки, которая безбожно их обсчитала, три паломницы возвратились на постоялый двор. К оранжевым покоям с их каменными недрами. Не ведающему сна и отдыха гарсону, постоянно что-то начищающему и бормочущему, как банши. Курам, дружно использующим галерею как свой насест. Лошадям, чье громкое чавканье раздавалось, похоже, прямо под кроватями, словно им оттуда сбрасывали морковку. И мертвым гугенотам, которые в ночных кошмарах спрыгивают на крышу с крепостной стены.

Еще одна попытка подкрепиться яствами, принесенными из недр подвала и, судя по температуре, выстуженными всеми ветрами, а затем три узелка из шалей были надежно увязаны, путешественницы погрузились вместе с ними в полудетский омнибус желтушного цвета и, сопровождаемые низкими поклонами и добрыми напутствиями, какие причитаются герцогиням, с грохотом покатили по направлению к Блуа.

– Сердце мое разрывается от сознания, что мы покидаем этот прекрасный замок, – вздохнула горестно Мат, когда они ехали через мост.

– А я уже начинаю тосковать по дождевым червям с гарниром из кактусов и неугомонному гарсону, – сказала Аманда, получавшая удовольствие как от французской кухни, так и от бесед по душам с Адольфом.

– Кошки, кошки, кошки… – завороженно пробормотала Лавиния. – Умерла бы счастливой, если бы удалось увезти с собой хоть одно из этих чудесных ангорских созданий.

Так, сожалея каждая о своем, они покинули Амбуаз.

Вряд ли можно представить себе что-либо более жаркое, чем Блуа в тот момент, когда они там оказались. Река пересохла, бульвары густо покрывала пыль, улицы дышали зноем, как раскаленная сковорода. Американские леди, однако, не дрогнув, отправились в церковь и в замок. Первая достопримечательность была признана ими не особо интересной, а вторая – вполне заслуживающей внимания. По велению императора замок восстановили и сделали это самым добросовестным образом, хотя внутреннее пространство сильно дисгармонирует своей новизной и свежестью с потрепанными фасадами здания. Впрочем, драпировки из тисненой кожи, полы из керамической плитки, гербы на потолочных балках и резные камины реставрации не требовали, поскольку неплохо сохранились до наших времен. Геральдические драконы и короны, дикобразы и саламандры, монограммы и орнаменты из цветов сияли повсюду, ослепляя смешением алого и золотого, коричневого и серебряного, пурпурного и белого.

Здесь любящая историю Аманда почувствовала себя в своей стихии и наслаждалась, выплескивая на кроткого пожилого гида потоки сведений, а тот покорно слушал, взирая с затравленным видом на «сумасшедших англичанок».

– Вот, мои дорогие, спальня Екатерины Медичи. Именно здесь она замыслила убийство герцога де Гиза. А это кабинет короля Генриха Третьего, ее сына, где он вручил кинжалы своим приближенным, велев им избавиться от возглавившего восстание против него де Гиза. А здесь, в Гвардейском зале, де Гиз, вызванный к королю, стоял, опершись о каминную полку, в ожидании аудиенции. А потом вон в той маленькой комнате, когда герцог отодвинул портьеру, чтобы войти, на него набросились и нанесли ему сорок ножевых ран.

– Ужас какой! – ахнула Матильда, будто бы наяву увидав приближение кровавых убийц.

– Удивительно интересно. Пожалуйста, продолжайте! – Теперь Аманда, обожавшая такие вот жуткие эпизоды из прошлого, с иными чувствами внимала речам застенчивого экскурсовода.

– В этом зале тело де Гиза лежало в течение двух часов, – начал было экскурсовод, но тут Аманда принялась вещать сама:

– Накрытое плащом. На грудь ему положили крест из соломы. А потом подошел король, чтобы полюбоваться на труп Генриха Меченого, еще недавно такого могущественного, пнул его и сказал: «Не так ты велик, как считали». И распорядился тело сжечь, а прах выбросить в реку. Прошу вас, запомните эту дату! Двадцать третье декабря тысяча пятьсот восемьдесят восьмого года.

Тут Аманда умолкла, вынужденная перевести дух, и застенчивый экскурсовод получил наконец возможность засы́пать посетительниц градом фактов и выдумок относительно окна, из которого якобы была спущена на веревке заговорщиками Мария Медичи, сосланная в замок сыном, королем Людовиком Тринадцатым.

– Хотелось бы мне, чтобы следом за ней из окна выставили и всех остальных. Я теперь окончательно убедилась: эти короли и королевы – настоящий сброд! – воскликнула Мат, до такой степени возмущенная монаршими безобразиями, что даже волосы на невинной ее голове встали дыбом.

Зал Генеральных штатов готовили к процессу над людьми, недавно покушавшимися на жизнь императора, и этот весьма театральный акт правосудия должен был совершаться в присутствии публики[23].

На всем протяжении лестницы, ведущей к залу, вились изображения огненной саламандры, символа Франциска Первого. Однако путешественницы, уже порядком уставшие и утомленные жарой, сочли куда более привлекательными и освежающими поданные на обед горшочки с топлеными сливками, прикрытые виноградными листьями и украшенные сверху лютиками и клевером.

Выказав бурный восторг по поводу этого блюда, Аманда снискала расположение важного гарсона, который принес ей одну за другой две новые порции и до того убедительно уговаривал насладиться третьей, а затем и четвертой, что отказаться не было сил. «Ну, прекрасная мадемуазель, еще одну порцию. Вам же нигде больше не удастся попробовать настоящего крема „сен-жерве“. Это подлинное искушение. О нем мечтают в Париже, но оно, увы, столь нежно и деликатно, что не выдерживает длительной перевозки. Такова уж изысканная его натура».

Пусть история умолчит о том, сколько порций в итоге съели благородные американские леди, покорив сердце большого, толстого гарсона и с большим трудом улизнув из-под его опеки.

Когда они отдали ему ставшие ненужными походный табурет и пару старых ботинок с расчетом, что он их выбросит, он вдруг прижал оба эти предмета к груди, как бесценные сувениры, и, молитвенно сложив ладони, проговорил восторженно: «О прелестные мадемуазель! Я буду счастлив сажать своего ребенка на столь восхитительный табурет, а мадам жена моя зарыдает от радости, когда ее ноги окажутся в этих прекрасных ботиночках, которые я ей преподнесу!»

Произнеся сей мелодраматический монолог, он наконец позволил гостьям удалиться, но они увидели его еще раз на следующее утро. Стоя возле ворот под палящим солнцем, огромный, простодушный и всецело преданный, с каплями пота на круглом лице, он махал им на прощание грязным полотенцем.

– Вот возвращусь домой и напишу статью о гарсонах, – объявила Лавиния, часто строившая подобные планы, но быстро о них забывавшая. – Мы столько их перевидали, и все они были к нам бесконечно добры, так что я своим долгом считаю воздать им по заслугам. Помните милого блондина из Морле, который подавал нам с улыбкой улиток и приборы для выковыривания этого кошмарного деликатеса из раковин?

– Да. И мрачного типа в черных сатиновых нарукавниках, который сердито на нас смотрел, шумно дышал нам в самые уши и все время, пока обслуживал, капал на одежду подливой, – подхватила Аманда.

– Не забудьте брюнета с томными испанскими глазами и шапкой кудрей, который попался нам на пароходе, когда мы плыли по Рансу. Как живописен и галантен он был, когда бросился ловить наши бутылки с пивом, вдруг покатившиеся по палубе, – сказала Матильда, любовно запечатлевшая в своем альбоме этого юношу с большими и черными, словно кляксы, глазами.

– А тот надутый, из Тура, что брызгал из окна сельтерской водой на нищих попрошаек? Разве он был не забавен? И еще мне понравился коротышка с грязными руками. Помните, как он нес огромное блюдо и от натуги просто шатался, но все равно норовил ухватить самое тяжелое, – рассмеялась Аманда.

– А мое сердце покорил тот быстропарящий в Амбуазе. – Были свои приоритеты у Лавинии. – Сверхъестественно живое существо, полное торопливой любезности. Очень милый гарсон.

– Если уж собралась писать, посвяти хоть несколько строк гарсону из Бреста, – потребовала Аманда. – Глаза у него, когда он чем-то бывал взволнован, чуть не выскакивали наружу. И конечно, упомяни милого сына Фламбо. Ох, как же пылко он обожал нашу Мат, как томился по ней! Вылитый купидон в синей блузе.

– Каждому воздам должное, – пообещала Лавиния, хватаясь за карандаш, чтобы сразу же кое-что записать.

Орлеан, старинный и чопорный, встретил их прекрасной статуей Жанны д’Арк и забавными солдатиками, оголтело бившими в барабаны на площади. Посмеявшись над ними, три путешественницы направились в Бурж.

– Очень милое место, и мы немедленно идем на прогулку, потому что, похоже, пойдет дождь, а нам нужно использовать с максимальной пользой и свое время, и деньги, – сказала Аманда.

Ну, они и отправились на прогулку, немедленно обнаружив, что вода тоже вышла на большой променад. Казалось, каждый мужчина в городе вознамерился поиграть со шлангом, каждая женщина скребла площадку возле входной двери, а дети весело играли в чехарду посреди натекших из шлангов луж.

– До чего же противное, мокрое место! – прокаркала Ворон-Лавиния, скача, как и две ее спутницы, по мокрым булыжникам мостовой, потому что тротуаров здесь вовсе не наблюдалось.

– Вот и нет, это чудесное избавление от жары и пыли, – порадовалась разгулу воды Аманда. – Отлипни, пожалуйста, от витрины, Мат, и пойдем дальше, иначе нам ничего не удастся увидеть до темноты.

Матильда вечно приклеивалась к витрине каждой встреченной по пути ювелирной лавки и стояла зачарованная выставленными там сокровищами, пока ее от них не оттаскивали. Раздражающая мания, но не в данном случае. Две спутницы уже собирались самым решительным образом пресечь попытку Матильды остаться навеки возле девятой по счету витрины, когда их взгляды выхватили из всего выставленного там кольцо, до того изящное и, несомненно, старинное, что обе, к изумлению Матильды, тут же ринулись внутрь маленького магазинчика.

Продавец показал им кольцо. Вблизи оно оказалось еще прекраснее. Бледный изумруд, опоясанный бриллиантовой крошкой и обрамленный серебристой нитью, был утоплен в широкую золотую шинку с тончайшим лиственным узором.

– Кольцо Франциска Первого. Выставлено на продажу всего лишь за сто франков благородной, но обедневшей семьей, – с вкрадчивой величавостью произнес продавец, определенно стремясь облапошить прекрасных иностранок: цену он вздул раза в четыре против реальной.

– Это выше моих возможностей, – поникла Лавиния и удалилась.

Но проницательная Аманда сдаваться была не намерена.

– Очень миленькое колечко, – с томным вздохом признала она, но тут же продолжила, пожимая плечами: – Жаль, что цена так высока. У меня с собой только сорок франков.

Продавец, молитвенно сложив у груди руки, уверял, что уговор с владельцами вещи просто не позволит ему опустить цену ниже восьмидесяти франков. Только так, и ни сантима меньше. Не сможет ли мадам зайти снова? Возможно, ему удастся уговорить владельцев.

«Мадам» в ответ объяснила со скорбным видом, что уезжает и больше сюда не вернется.

– Ох, как обидно! – всплеснул руками продавец. – В таком случае… Да, вещь, конечно, редчайшая, и я не знаю, как отнесутся к такому владельцы, но возьму, пожалуй, на себя риск уступить ее за шестьдесят. Исключительно ради очаровательной мадам.

«Мадам» разыграла совершеннейшее отчаяние:

– Шестидесяти франков у меня нет. Только сорок. И если их недостаточно, то увы, мерси и адье. – И она сделала шаг в направлении двери.

– Погодите! – окликнул ее продавец в знак того, что с большой неохотой капитулирует. – По какому адресу вам прислать кольцо?

– Тысяча благодарностей! Я избавлю вас от хлопот с отсылкой. – С этими словами «мадам», положив деньги на прилавок, удалилась из магазина с кольцом на пальце.

– Ну что за люди! – воскликнула Лавиния, чья доверчивая, прямая натура заставляла ее при любом столкновении с плутоватыми французами ощущать себя мухой в паутине.

– А по-моему, это очень забавно – иметь с ними дело, – возразила Аманда, крайне довольная тем, до чего ловко провернула сделку с кольцом. – Мадам, не будете ли вы так любезны подсказать нам дорогу к дворцу Жака Кёра? – обратилась она к немолодой француженке, чьи сабо выбивали дробь по булыжнику.

– Ступайте направо, а потом прямо, пока не увидите его слева, – с улыбкой отозвалась пожилая особа, кивая так энергично, что ленты на ее чепце взвивались вверх.

Наша троица пустилась в путь, следуя ее указаниям, но, так и не обнаружив искомого, была вынуждена обратиться к другой старушке, которая ела суп на пороге крыльца.

– Это вам направо, а после налево, – последовал ответ, дополненный жестикуляцией, с помощью которой добрая женщина обозначила основные точки маршрута.

– Силы небесные! Что за язык! – воскликнула Лавиния, тщетно пытаясь сохранять равновесие на мокром булыжнике, чтобы не ухнуть в полную мусора сточную канаву.

Дворец наконец обнаружился, старинный, загадочный, с любопытными фальшокнами, высеченными в камне. Из-за приоткрытого ставня выглядывал человек, в одном окне – мужчина, в другом – женщина. Смотрелось это до того натурально, что путешественницы сперва опешили. Если верить мюрреевскому путеводителю, фигуры за ставнями изображали слугу и служанку месье Жака Кёра, с волнением ожидавших хозяина, который внезапно исчез, после того как ссудил немало денег самому королю. Хозяин так никогда и не появился, потому что король прибег к весьма популярному для Средневековья способу расчетов с кредитором, попросту избавившись от него.

В церкви рядом шла служба, музыка путешественницам понравилась, и они остались послушать. Обилие красных и белых драпировок придавало храму сходство с парадной гостиной. Острая на язык Лавиния тут же не преминула сравнить священнослужителей с красным мебельным гарнитуром: «Вон тот корпулентный каноник сойдет за диван. Четыре дьякона – за кресла. А три мальчика-служки – вылитые скамеечки для ног. Сплошной малиновый шелк и кружевные оборки».

Тут, будто в упрек ее легкомыслию, из невидимой взгляду капеллы полился прекрасный свежий голос, звучавший настолько чудесно, что все присутствующие застыли, благоговейно внимая, а голос, подобно песне жаворонка, свободно взмывал под своды церкви, чуть ли не уносясь в поднебесье. И пока он звучал, маскарадная аляповатость церкви мигом была путешественницами позабыта, как будто слух увлекал сердца по лестнице сладких звуков в горние выси. Голос этот не потерялся даже средь громко вступившего хора и плыл над ним, сохраняя свой уникальный, звонко-детский тембр, словно ангел-дитя забавлялся игрою эха под арками перекрытий.

Какой-то абориген гордо сообщил американкам, что семья этого мальчика очень бедна, а голос его – гордость города и со временем посредством своего дара малыш сколотит солидное состояние. Лавинии любопытно стало поглядеть на юного певца. Когда мальчики по окончании службы сбежали вниз, стаскивая с себя на ходу потрепанное облачение, она попыталась распознать среди них маленького ангела, но не смогла. Все они смахивали один на другого. Невыразительная круглоголовая и медноволосая ватага.

Дождь и впрямь припустил, загнав путешественниц под кров гостиницы. К ночи стало прохладно. Девушки попросили разжечь камин в самой большой из трех душных, сообщающихся между собой комнаток, которые они занимали, но от ветра, свистевшего сквозь щелястые стены, даже пламя очага до конца не спасало. Тогда Лавинии пришла счастливая мысль подогреть немного вина, и она сварила слабый пунш. Он согрел путниц, поднял им настроение, но не опьянил. Во время варки, а затем и питья Аманда, достав том Шекспира, читала подругам вслух. Тем временем беглый карандаш Матильды запечатлевал в альбоме, как их благородная предводительница возлежит на софе, предоставляя им любоваться своим рельефно обрисованным египетским профилем и аристократическим великолепием красных домашних туфель. Большой серый гостиничный кот присоединился к ним. Уютно устроившись у очага, он свернулся клубочком и громко мурлыкал, что добавляло сцене почти домашнего уюта.

– Ну, Мэнди, теперь твоя очередь предложить нам что-то для общего развлечения, – сказала Матильда, когда стаканы их опустели, а Монтекки и Капулетти были отложены в сторонку.

– А давайте-ка мы теперь поухаживаем за ногтями. – И Аманда извлекла на свет свой полиссуар, полировочную пудру и нож.

Подержав кончики пальцев в чашке с теплой водой некоторое время, они принялись за тщательную обработку и полировку ногтей. Озадаченный кот, понаблюдав за ними, тоже попробовал смочить лапки водой из чашек в тщетной надежде понять смысл загадочного американского обычая.

– Ну и что сказала бы наша благословенная мать, если бы это сейчас увидела? – спросила Матильда, с гордостью разглядывая свои ухоженные ровные ноготки.

– Нас предупреждали, что путешествие за границу может иметь самые пагубные последствия. И вот, пожалуйста. Первый шаг вниз сделан, – трагикомически покачала головой Лавиния, будто скорбя о своем падении.

– Нет, это уже второй шаг, – внесла коррективу Матильда. – Первый был сделан, когда мы отведали телячьих мозгов и чего-то еще с грибами, где, уверена, содержались также лягушачьи лапки. А мы-то клялись, что не прикоснемся к ужасным французским блюдам. Но знаете, они мне теперь нравятся. Сегодняшний ужин со всяким таким был, по-моему, просто восхитителен.

Аманда, расхохотавшись, вскочила с софы:

– А вот возьму сейчас и сложу об этом стихи.

Из узелка ее возникли ручка, бювар с бумагой, и вскорости она уже принялась читать:

Эта проба пера была встречена бурными аплодисментами, после чего Аманда и Лавиния с легкостью почти гениальной сложили еще много стихов, чередуя рифмы в духе Бомонта и Флетчера[25], что придало особый шарм этим опусам. Затем обе девы осведомились у Матильды, как предлагает развлечься она, но та с изящным зевком ответила:

– Давайте укладываться.

Так и закончились их посиделки. Две младшие леди немедленно забылись сном в своих кельях, однако к Лавинии, взбудораженной часами бурного веселья, сон все не шел. Она продолжала шуршать и топотать по натопленной комнате, к досаде заснувших спутниц. Гремела кочергой и каминными щипцами, пела песню коту, налетала на мебель. А затем, как будто и этого было недостаточно, бессонная пташка заявилась на порог одной кельи с загадкой, другой – с шуткой, потом призывала рассказывать анекдоты в ее собственном гнездышке, пока две измученные жертвы не убедили ее принять снотворное, прежде чем они не разъярились вконец. Лавиния подчинилась и – после пары рецидивов с блужданиями и прибаутками – заснула-таки.

Той же ночью, в самый темный час, их счастливое путешествие ознаменовалось захватывающим приключением. Мат разбудил подозрительный звук, донесшийся из соседней комнаты. «Лавиния, это ты опять, что ли?» – спросила она.

Никакого ответа. Шуршание и скрежет, однако, не прекращались. «Воры», – пронеслось в голове у Матильды. Вероятно, Лавиния забыла запереть наружную дверь, и кто-то прокрался в номер. Мат тут же вспомнила, что на столе в большой комнате лежат их часы и кошельки. Действовать следовало немедленно.

Отважная Мэт, не страшившаяся ни людей, ни призраков, схватила нож, которым до сих пор пользовалась лишь для разрезания книжных страниц, и в полной решимости, если вынудят обстоятельства, омыть его кровью грабителя или хищного зверя подкралась к двери и заглянула внутрь. Слабый свет догоравшего очага выхватывал из ночной тьмы фигуру, которая скорчилась в дверном проеме напротив. Сухо щелкнуло. Фигура, определенно, взвела курок револьвера. Но наша героическая дева не растерялась и, прибегнув к нехитрой уловке, выкрикнула, скрытая занавесом кровати Лавинии:

– Выходи или я стреляю!

– О Господи! Это ты? – произнес знакомый голос, и Аманда, в спешке накинувшая на себя дождевик, распрямилась, а потом зажгла спичку.

– Чего ради ты бродишь здесь?

– Чтобы вышибить тебе мозги, очевидно, – выдохнула Аманда. – А тебя-то зачем сюда понесло?

– Ну, вероятно, чтобы тебя заколоть. – И Матильда спрятала в ножны свой оставленный без кровавой работы кинжал.

– Я услышала шум, – объяснила Аманда.

– Я тоже, – сказала Мат.

– Давай посмотрим, в чем дело, – прошептала Аманда.

И две прекрасные амазонки зажгли свечу и принялись храбро обследовать полную теней комнату.

Лавиния между тем пребывала в объятьях сна. Из-под одеяла, которое девушкам представлялось во тьме туманным облаком, виднелся лишь кончик ее саркастического носа.

Аманда и Матильда проверили наружную дверь номера. Она оказалась надежно заперта. Как и ставни. Никаких обутых в ботинки или сапоги ног внизу занавески не обнаружилось. Как и посверкивающего живым блеском глаза в дырке, проверченной сквозь лососевого цвета лик святого на стене. Шорох и скрежет тем не менее не смолкали. И защитницы спящей невинным сном Лавинии в едином порыве ринулись к столику в углу.

И он был там, полуночный грабитель! Застигнутый с поличным.

Упитанный кот, так мирно гревшийся и мурлыкавший вечером у очага, теперь, под покровом ночной тьмы, увлеченно грыз холодную курицу, которую умыкнул из обеденной корзинки, предусмотрительно собранной американками, чтобы утром сразу отправиться в путь. Заветные Амандины сухарики усатый оттуда выкинул, разметав по полу.

– Проснись-ка и посмотри, что натворил твой дорогой друг! – призвали они к ответу мирно спавшую Лавинию. – Нас тут могли убить или похитить, а ты даже не пошевелилась бы. Хороша дуэнья!

И они продолжали орать, топать ногами и трясти ее, пока она, приоткрыв наконец один глаз, не осведомилась сердито, в чем дело.

Девушки кратко, но весьма выразительно изложили ей суть происшествия, однако черствая эта особа вместо изъявлений горячей признательности снова закрыла глаза, лишь сонно пробормотав:

– Сами велели мне спать, так теперь, когда я заснула, и не мешайте. Без меня разбирайтесь, что там у вас стряслось.

– Выкинь кота в окно, Мат, и пойдем тоже спать, – вздохнула Аманда, кладя на стол пистолет с покорностью человека, не ожидающего от этого мира никакой благодарности.

– Если хоть волосок упадет с милого котика, я разбужу весь дом! – мигом проснувшись, вскричала Лавиния.

Кот, который на протяжении всей перепалки оставался на столе, теперь, похоже, решил, что пришло время срочно искать убежища, и, ведомый безошибочным чутьем, обрел его, конечно же, в объятиях Лавинии. Матильда удалилась с молчаливым негодованием, а Лавиния снова отдалась во власть блаженного сна под мурлыканье своего милого дружочка.

– События прошлой ночи пробудили у меня жажду приключений, – объявила Мат на следующее утро, когда они уже были в пути.

– Мне лично вчерашней ночи более чем достаточно, – проворчала Лавиния.

– А давайте посмотрим, не наведут ли нас газеты на что-нибудь интересное. – И Аманда скрылась за газетным разворотом.

Лавиния тоже уткнулась в купленную на станции газету, зачитывая кое-что из нее вслух.

– Переводи по ходу. Ненавижу слушать абракадабру, – велела Матильда, предпочитавшая не утруждать свой разум изучением иностранных языков.

Она сосредоточенно зашивала перчатки, ярко-желтые, на пуговицах и очень грязные.

Ну, Лавиния и перевела, как умела. До того вольно, что скрытая газетными полосами Аманда затряслась в беззвучных конвульсиях, ибо фраза «Plusieurs faits graves sont arrivés»[26] была переведена их дуэньей как «Несколько сделанных могил прибыли», после чего Лавиния заметила:

– Ну, и странные же обычаи у этих французов.

А чуть погодя слова «Un portrait de feu Monsieur mon père»[27] в ее трактовке прозвучали утверждением: «Портрет огня означает набросок кочерги». Сдавленное хихиканье из-за газеты Лавиния посчитала чихом и от души пожелала Аманде:

– Будь здорова!

– Мне нужны для починки платья синие хлопковые нитки. Напомните мне купить их в Мулене. Кстати, как я должна их спросить по-французски? – осведомилась Матильда.

– Просто зайдешь в магазин и спросишь: «Avez-vous le fils bleu?»[28] – с важным видом отозвалась Лавиния.

– Синий сын? – не выдержала Аманда, у которой уже голова кружилась от подавляемого из последних сил смеха. – Что, интересно, ты сморозишь в следующий раз, драгоценная моя бабушка?

– Не понимаю смысла твоего бормотания, – окрысилась «дорогая бабушка».

– Ну, ты разве не помнишь чудесных слов из «Вильгельма Мейстера»: «Wer nie sein Brod mit Thränen ass»?[29] – невозмутимо ответила Аманда, несмотря на готовый вырваться хохот.

– Я читаю Гёте на достойном английском и никогда у него не встречала ничего про каких-то обучающих ослов, – высокомерно вздернула голову Лавиния.

Для Аманды это было уже слишком. Газета свалилась на колени, и она начала хохотать – только тем и спаслась от подступающего удушья. Остальные взирали на нее в полном недоумении, пока наконец, отдышавшись и обретя дар речи, она не просветила их, насколько «точен и достоверен» был перевод Лавинии как с французского, так и с немецкого. Тут уже все трое зашлись в приступе столь бурного, продолжительного и громкого смеха, что проводник просунул голову в их купе, с тревогою размышляя, не посадил ли к себе в вагон троицу сбежавших из сумасшедшего дома.

– Превосходно поразвлеклись, но теперь пора прийти в себя. К нам ведь вот-вот может войти некто шикарный, – предупредила Аманда, когда поезд остановился на станции.

И «некто шикарный» действительно появился, обнаружив в купе трех чинных леди, настолько поглощенных чтением газет, словно ничто больше на свете их не привлекало и не интересовало. Конечно, на самом-то деле каждая из них заметила красивого молодого человека, и как он с высокомерным видом им поклонился, и во что был одет. Коричневый бархатный костюм, длинные гетры на пуговичках, доходящие до самых колен, и желто-коричневые перчатки. С плеч у него свисали охотничья сумка и мешочек с порохом. А еще его сопровождал слуга, который нес ружье и держал двух собак на поводке. Проводив хозяина до купе, он дотронулся до своей шляпы и, перед тем как закрыть дверь купе, произнес: «Все в порядке, месье граф».

Едва аристократический титул был обнародован, статуи с газетами внутренне впали в легкий трепет, и каждая из трех задалась вопросом, как поведет себя этот элегантный аристократ. Сказать, что он просто на них поглядывал, оказалось бы сильным преуменьшением той настойчивости, с которой его сиятельство направлял благородный свой взгляд, подолгу его задерживая, на каждое из трех лиц напротив. Наконец удовлетворив любопытство, он тоже достал газету и, кажется, углубился в чтение, хотя Матильда периодически замечала посматривающий на нее из-за газеты большой черный глаз, когда ее собственные глаза предпринимали те же маневры.

– Мне он не нравится. Помните: мы не говорим по-французски, – едва слышно призвала своих спутниц к сдержанности Аманда.

– Могу с чистым сердцем в этом поклясться, – отозвалась Лавиния, и губы ее сами собой растянулись в улыбке при воспоминании о «синем сыне».

– Но от языка глаз я не отказываюсь. Не могу все время прятаться, умирая от духоты, за газетой, – сказала Аманда, чьи светлые локоны, определенно, вызывали одобрение его сиятельства.

Легкое подергиванье верхней графской губы повергло Лавинию и Аманду в ужас.

– Возможно, он понимает английский, – очень тихо пробормотала Аманда.

– Тогда мы пропали, – предрекла трагическим шепотом Ворон-Лавиния.

– Да что тут такого? – ничуть не смутилась Матильда. – Наоборот, немного внимания – это даже приятно. Сразу чувствуешь вкус к жизни. – Она уже успела соскучиться по обожанию преданных поклонников, которых оставила на родине.

Вслед за тем благоразумная Аманда и суровая Лавиния решительно и бесповоротно обратили в камень сердца свои и лица, отказывая в благосклонности симпатичному джентльмену благородных кровей, но для ветреной Матильды это было выше сил. Могла ли она остаться равнодушной к очаровательной улыбке, с которой попутчик поднял непослушные щипцы для завивки волос, очередной раз вывалившиеся из дорожного узла?

– Мерси, месье, – поблагодарила она, сопроводив слова грациознейшим из своих поклонов, и, конечно же, улыбнулась ему самым пленительным образом, когда он, окинув ее мягким взглядом черных глаз, изящным жестом протянул ей газету.

Тщетно пыталась Аманда привести ее в чувство, угрожающе хмурясь. Тщетно Лавиния предупреждающе наступала сестре на ногу. Никакого отклика со стороны Мат. Оставалось надеяться лишь на то, что обменяться с искусителем парой французских фраз жеманнице точно уж не удастся.

«Если он вскорости не сойдет с поезда, я свяжу ее своей шалью, а ему объясню, что она сумасшедшая», – решила Лавиния, чью стародевичью душу возмущали даже намеки на флирт.

«Если этот субъект заговорит по-английски, Мат не удержишь», – сознавала Аманда, понимая, что подруга уже забыла про клятву.

И о горе растревоженной парочке! Его сиятельство не только не покинул поезд – оказалось, что он действительно говорит по-английски. Десяти минут не прошло, как Матильда кинулась беседовать с ним с живостью вырвавшегося на волю жеребенка. Мучения двух надзирательниц усиливались одним пикантным моментом. Введенный в заблуждение наимоднейшей шляпой Аманды, ее желтыми перчатками и безупречными ботинками вкупе с черно-серыми нарядами прочих, месье граф явно посчитал ее благородной леди, которая путешествует в сопровождении веселой плутовки горничной, этакой субретки, и хмурой немолодой компаньонки. Предосудительная вольность манер Мат лишь укрепляла его в сем заблуждении, а она, напустив на себя игривый вид, целый час упражнялась в кокетстве.

И месье граф, словно в отместку за неприкрытые холодность и недоверие, с каким отнеслись к нему Аманда и Лавиния, изливал потоки любезностей исключительно на очаровательную мадемуазель, красноречиво расписывая ей свои охотничьи угодья, свое старинное поместье и замок, где проводит обычно лето. Мало того, он настоятельно приглашал прелестницу посетить его там, если она окажется поблизости.

Мат встречала все эти любезности с ласковым доверием, когда же он наконец, с отчаянием на нее глядя, объявил, что вынужден с ней расстаться, она «на каждый его вздох ответствовала вздохом»[30].

И он таки удалился, галантно откланявшись, пожелав «дорогим дамам» счастливого путешествия и хитро глядя на двух заледенелых леди.

– Я провела время лучше вас, пока он был с нами, не правда ли? – весело спросила Мат, когда Адонис в коричневом бархате их покинул.

– Ты позор нашей компании и своей нации, – сурово отозвалась Аманда.

А Лавиния, не тратя слов, так поглядела на младшую сестричку, что у той с головы свалилась шляпа.

– Все равно при первой возможности поведу себя так же, – только и хватило сил огрызнуться этому неразумному существу.

Остаток пути через зеленые просторы, где паслись живописные белые беррийские коровы, сопровождался ее легкомысленным смехом и томными вздохами по «моему графу», после чего поезд их наконец доставил в «Мулан» (как назвала Мулен наша кокетка). Осматривать там оказалось практически нечего, но город пленял таким уютом и тишиной, что Аманда немедленно загорелась очередным заманчивым замыслом:

– Что, если мы снимем здесь домик? Остановимся на недельку-другую. Мне хочется отдохнуть здесь, поразмышлять среди белых коров, устроить постирушку, наконец. Таким образом я спокойно подготовлюсь к возвращению в большой мир. Следующий пункт назначения у нас с вами Леон, где нам предстоит расстаться с узелками из шалей.

– Прекрасный план, дорогая, – похвалила Лавиния, давно усвоившая, что нет лучшего способа разрушить Амандины грандиозные планы, чем поддаться им, предоставив неумолимым обстоятельствам свести ее прожекты на нет, как совершенно неосуществимые.

И Аманда сразу же по приезде в гостиницу поинтересовалась у хозяйки, где можно снять уютный сельский домик неподалеку от города. Маленькая замызганная женщина, клятвенно стиснув маленькие замызганные руки, моментально объявила, что располагает именно таким жилищем, о котором мечтает мадемуазель. Прелестный домик, и место очаровательное. Лучше им не найти. Поэтому она прямо сейчас приведет себя в порядок, заложит экипаж и продемонстрирует дорогим леди свою «замечательную загородную виллу».

Экипаж – подобие квадратной бельевой корзинки на колесах – запряжен был огромной и костлявой белой лошадью, которой правил полуголый мальчишка. Американки не без сильного опасения втиснулись в «корзинку», где уже сидела мадам хозяйка в высокой шляпе, обильно изукрашенной искусственными цветами, овощами и фруктами. Лавинии удалось насчитать три помидора, гроздь винограда и одну очень красную розу, окруженную маками, анютиными глазками, колосьями пшеницы, веточками ежевики и пучком салата, щедро усеянного бисерными каплями росы. Поистине великолепный убор, какой не скоро забудешь.

Они долго тряслись по булыжным мостовым, затем по пыльным проселкам сквозь пустыри, мимо запущенных садов и мокрых болотистых лугов, пока «бельевая корзинка» не вывезла их через аллею к двери в высокой стене красного кирпича.

«Смотрите сами!» – гордо возгласила мадам, вводя их под громкий звон ключей на огород, посреди которого между капустных гряд стояло нечто вроде сарая с кирпичным полом, очень грязными стенами и застоявшейся между ними затхло-сырой атмосферой склепа.

Внутри взглядам их предстали мешки с зерном, тачки и ящики с луком. Пол толстым ковром покрывала пыль. На древнем столе сиротливо высилась кем-то давно забытая пустая баклажка из-под вина. Очаг усеивало множество сигарных окурков. А на каминной полке, явно для украшения, была выставлена веселенькая глиняная посуда.

– Это гостиная. Здесь спокойно, уютно и тихо. Наверху комната с кроватями. В саду мадемуазель смогут прекрасно проводить дневные часы. Завтраки вам будет готовить горничная. А к обеденному времени я стану посылать за вами экипаж, на котором вы с удобством доедете до гостиницы. Славно придумано, правда?

– Ужас что такое! – содрогнулась от перспективы провести здесь хоть сутки Матильда.

– Решение за тобой, дорогая, но, боюсь, из-за сырости мы не сможем долго здесь оставаться, – жизнерадостно проговорила Лавиния, балансируя на черенке мотыги и разглядывая синюю плесень, которая осталась у нее на пальцах, после того как она провела рукой по поверхности колченогого табурета.

– Это место нам не подходит. Сейчас я быстренько ей объясню, что мы не можем принять ее предложение из-за тяжких недугов, которые сильно испортили твой характер, сделав тебя чересчур придирчивой.

И, вдохновленная новым планом, Аманда увела хозяйку на огород, чтобы, по крайней мере, нанести удар ее надеждам с деликатностью, не при всех.

– О, какое же утешение, что моя невралгия не только отравляет мне жизнь, но и часто оказывается полезна, – сказала Лавиния, небрежным жестом вышвырнув в окно крупного таракана, увернувшись от осы и раздавив ногой толстого паука.

Невралгия ее и впрямь частенько выручала. Если девицам хотелось ехать в омнибусе без попутчиков, «дорогой бабуле» приказывали лечь на сиденье и уныло постанывать. Другие путешественники так пугались, что их прямо-таки выносило прочь. Когда нашу троицу не устраивал гостиничный номер, Аманда с Матильдой заявляли, что «мучимой ужасными болями леди» необходимо солнце, иначе она погибнет. Самые удобные экипажи, дополнительные одеяла и прочие удобства предоставлялись им из уважения к хворям Лавинии, просила она того или нет.

«Я как сегодня, больна или здорова?» – неизменно спрашивала Лавиния у Матильды, которой «нездоровье сестры» служило вечным оправданием, если не хотелось идти на вечеринку или при всей заманчивости приглашения под рукой не оказывалось подходящего платья.

Пока Аманда беседовала среди капусты с хозяйкой, Мат высказалась в том смысле, что живописные белые коровы на редкость свирепы и асоциальны, никаких домов поблизости не наблюдается, а почтенных лет лошадь и корзинистый экипаж вряд ли выдержат постоянные обеденные переезды в гостиницу и обратно.

Лавиния же с прискорбием констатировала то, что Фанни Кембл[31] окрестила «энтомологическими неудобствами». Тихое, уединенное жилище до того изобиловало насекомыми, что вполне могло послужить очагом холеры, грозящей обернуться для жителей Мулена свирепой эпидемией.

– Я все уладила. Едем назад, – объявила наконец с торжествующим видом вернувшаяся Аманда, которая умиротворила пожилую хозяйку «замечательной загородной виллы» тем, что съела, не морщась, несколько ягод кислейшей смородины, а затем отдала дань восхищения полной уховерток беседке с прелестным видом на болото, над которым после захода солнца поднялся под громкие песни лягушек густейший сырой туман.

Курица, поданная гостям на обед, оказалась жесткой, вино горчило, а хлеб был кислым, но ни Лавиния, ни Матильда ни словом не обвинили Аманду в неприятностях этого дня. Когда же на следующее утро хозяйка гостиницы их проводила – с чопорным поклоном, но без тени улыбки, – они возблагодарили судьбу за своевременное спасение. Ведь не пойми они вовремя, что к чему, пришлось бы им гнить среди муленской капусты.

– Ну вот. Теперь мы вернулись к цивилизации, хорошей одежде и христианской еде, – с облегчением проговорила Лавиния, когда, достигнув Леона, они смогли сполна насладиться комфортом своих номеров в Гранд-отеле.

– А также к письмам и багажу, – добавила Аманда, принимая от горничной пачку корреспонденции и глядя на двух коридорных, которые втащили их сундуки.

– Ну, мне лично очень понравилась поездка, пусть даже ничего примечательного с нами не произошло, – сказала Матильда, тут же нырнув в свой сундук.

– Готова годами странствовать по неизведанным краям и весям, если мне будут время от времени доставляться вести о моей семье, – изрекла Лавиния и принялась вскрывать один за другим пухлые и порядком истершиеся по пути к ней конверты.

– То есть вы считаете поездку удачной? – перестала на миг отирать дорожную пыль с благородного своего лица Аманда.

– Полный успех, – подтвердила Лавиния. – Все намеченные планы осуществились, и при этом ничего плохого с нами не произошло. Наслаждались тем, что увидели, и совсем не ссорились. Много смеялись, и, даже когда не умирали со смеху, нам было весело. Ты, Аманда, сподвигла нас на путешествие, и я тебе благодарна. Ох, как мне хотелось бы вывесить свой узелок из шали на крепостной стене замка в качестве трофея, свидетельствующего о доблести моей Аманды и торжестве Декларации независимости Америки!

– Мне тоже хотелось бы, – поддержала Матильда, в последний раз развязывая свой узелок из шали. – Потому что я горжусь тобой. И большое тебе спасибо!

От Аманды в ответ последовал изящнейший реверанс, а затем лицо их предводительницы вновь скрылось за полотенцем.