Поздний ужин напрочь отбил трем путешественницам аппетит блюдом с улитками. Публика поглощала их, как орехи, выковыривая моллюсков иголками из ракушек, а Лавинии, Мат и Аманде казалось, что еда шевелится. Засим последовали ночной отдых, сильно нарушенный оглушительным цоканьем деревянных сабо по рыночной площади, и завтрак. Подан он был жизнерадостным гарсоном. Такого не отказался бы увековечить даже великий Диккенс. Настроение девушек после общения с ним поднялось, и они бодро отправились в Кон-Динан.

Тут, собственно, и начались приключения. До Кон-Динана ехали они четырнадцать миль в ветхом экипаже, запряженном тремя свирепыми лошадками, хвосты которых были заплетены в косички. Управлял этим элегантным транспортным средством горбун, похоже не ведавший осторожности. Экипаж скрипел, кренился из стороны в сторону и с громким скрежетом задевал что-то днищем. Соседями их оказались сонный кюре, без перерыва дымивший трубкой, и болтливый толстяк, исторгавший весьма ощутимое пивное амбре. Это шестидесятилетнее дитя природы говорило без умолку, сообщая попутчицам, что состоит в дружбе с самим Виктором Гюго, а на пиво налегает исключительно ради блестящих коммерческих идей, которые рождаются, когда хмель ударяет в голову. Все было бы замечательно, не рождайся у него от пива, кроме идей коммерческих, много разных других. После каждого нового глотка – а к бутылке прикладывался он часто – в нем разгоралось дружелюбие столь пылкое, что даже не слишком чопорных американок охватило сильное замешательство. От его томных взглядов Матильду бросало в дрожь, вынуждая прятаться за плотной вуалью. Возмущенная Лавиния объявила попутчику, что по-французски не понимает, после чего, приняв позу каменного грифона, сверлила неподвижным взглядом окно, с некоторыми, правда, краткими перерывами, когда с риском вывихнуть себе шею проверяла, не свалился ли на дорогу их тяжелый багаж.

Бедная Аманда, опрометчиво позволив – в ответ на первые, вполне еще невинные знаки внимания пожилого дитяти – втянуть себя в беседу о нынешнем состоянии Франции, стала таким образом единственной его жертвой и не смогла прекратить разговор даже после того, как друг Виктора Гюго повел себя крайне вызывающе, заставляя надеяться, что у гордости французской литературы мало подобных друзей.

Престарелый дитятя читал ей стихи, громко пел песни. Затем перешел к нежным признаниям. И наконец, поднес к губам руку мадемуазель Аманды. Отпрянув и спрятав руки под плащ, она заявила, что в Америке подобные вольности в отношении людей незнакомых запрещены законом.

– О боже! – воскликнул он, бия себя в грудь. – Так прекрасна и так холодна! Снизойдите же до того, кто по сути своей всего лишь дитя. Простите и одарите новой улыбкой, я умоляю!

Но мадемуазель, не желая больше ничем его одаривать, закрыла глаза и, похоже, погрузилась в сон. Седовласое дитя трагически закатило глаза, угостилось новой порцией пива, затрясло головой и, не в силах справиться с обуревавшими его чувствами, забормотало что-то невнятное.

Вид его побудил Лавинию к бдительной слежке. Кого он теперь выберет жертвой? Кому угрожает новый залп его предложений? На кого он нацелился?

Эта бомба с тлеющим запалом и убеждение, что по крайней мере один чемодан остался далеко позади на дороге, мешали дуэнье наслаждаться головокружительной гонкой вверх и вниз по холмам, затеянной безрассудным горбуном, который, кажется, вознамерился добить древнюю свою колымагу.

Но экипаж чудом выдержал, и они наконец остановились у Бретонских ворот, осознав с облегчением, что целы и невредимы, но только по милости Божьей. Именно так и сказал им на прощание друг Виктора Гюго, после чего удалился с поклоном, удрученный сознанием, что совершенно не оценен американками.

Пока Аманда наводила справки в конторе возле ворот, а Матильда наслаждалась видом монументальной арки, увенчанной желтыми цветами, Лавиния принялась наблюдать за пожилой особой, в действиях которой усматривала вдохновляющий пример того, что женщины вправе претендовать на мужской труд.

Сняв с дилижанса колеса, эта представительница женского пола их тщательно смазала, с ловкостью и сноровкой заправского кузнеца закрепила снова на осях, а затем принялась складывать в свою тележку множество ожидавших разгрузки пакетов и свертков. Работала она энергично и жизнерадостно. И хотя было ей никак не меньше шестидесяти, в движениях ее ощущалась легкость, а черные глаза и лицо, напоминавшее румяное яблоко, сияли. Вдобавок у нее сохранились прекрасные зубы.

Одежда бретонки соответствовала местной моде. Белый льняной чепец с жесткими, острыми складками по бокам, яркий платок на плечах и платье синего цвета. Не очень длинное, так что видны были крепкие ступни в черных чулках и аккуратные туфли с ленточками, обхватывающими лодыжки. Серый фартук с карманами и нагрудником завершал этот наряд, сколь живописный, столь и практичный.

Она все еще усердно трудилась, когда появился подросток, тоже с тележкой, и также принялся нагружать ее багажом, но на втором сундуке, видимо слишком для него тяжелом, сдался. Бойкая пожилая особа отодвинула мальчика, легко справилась с сундуком, потом с еще одним и прочей кладью, а затем, взявшись за оглобли, покатила нагруженную тележку так быстро, что трем американкам, достаточно физически крепким, оставалось лишь в изумлении на нее таращиться.

Они увидели ее снова идущей вверх по крутой улице, впереди ленивого мальчика, который вяло плелся со своей гораздо более легкой тележкой, чем та, что бодро катила женщина. На взгляд Лавинии, пожилой бретонке не подобало везти три тяжелых сундука, в то время как у нее самой в руках только зонтик, и она непременно бросилась бы на помощь, сумей догнать это энергичное существо, прежде чем оно остановилось у входа в дом, мастерски развернув тележку точнехонько возле двери. Засим бретонка улыбнулась трем путешественницам и с поклоном им сообщила: «Славная мадам К. сейчас выйдет». И та немедленно появилась, эта добрая душа, чтобы заключить их всех по очереди в дружеские объятия и заверить, что рада поселить их у себя.

Больше того, ради их удобства она перевернула чуть ли не весь свой дом, так как рекомендованы они были ей прежним жильцом, который пользовался ее глубокой сердечной привязанностью.

Пока хозяйка над ними мурлыкала, кладь их со стуком перемещалась наверх. Пожилая бретонка втаскивала по лестнице сундук за сундуком, легко преодолевая два лестничных марша. И как же велики оказались ее удивление и благодарность, когда владелицы багажа, пораженные способностями этого жизнерадостного пожилого Геркулеса в пышном женском чепце, заплатили сумму гораздо бо́льшую, чем полагалось.

Когда она, благословив всех, умчалась со своими тележками, они от хозяйки дома узнали, что восхитительная их носильщица – многодетная вдова, детей своих замечательно воспитала, а на жизнь зарабатывает, доставляя багаж в гостиницы. Силой она обладала необычайной и очень ею гордилась. Похоже, не существовало на свете работы, которая ей оказалась бы не по плечу. Всегда она была бодра, весела и аккуратна и, зарабатывая буквально в поте лица хлеб насущный, никогда не просила помощи. Лавиния, Матильда и Аманда потом часто встречали ее на улицах, вечно куда-то бегущую, что-то тащившую, улыбавшуюся и до того довольную жизнью, словно кто-то незримый постоянно смазывал шестерни и колеса этого несокрушимого организма волшебным маслом.

Мисс Лавинию всегда занимали как вопрос женских прав, так и границы возможностей представительниц ее пола, не позволяющие им, в силу нежной природы, равняться с мужчинами. И вот здесь ей много чему пришлось подивиться. Местные жительницы выказывали умение, силу и независимость в самых неожиданных областях. Они не только вели хозяйство, растили детей и вязали все мыслимые предметы одежды, но и держали магазины, распоряжались торговлей на рынках, чистили улицы, покупали и продавали скот, а также прекрасно справлялись с множеством прочих мужских обязанностей, оставляя сильному полу лишь три занятия, к которым тот, похоже, только и обнаруживал склонность: объезжать лошадей, чинить дороги и напиваться.

Власть женщин на рынках была очевидна, и непривычным к такому американкам многое открывалось впервые. Особенно показателен был свиной торг, который каждую неделю разворачивался на площади перед пансионом, где они остановились. С рассвета и до заката снаружи доносился поросячий визг. Из всех окрестных деревень под бдительной опекой владелиц прибывали тележки с корытами, полными поросят.

Материнское внимание женщин к своему живому товару не ослабевало до той самой поры, пока не перемещался он на длинный ряд прилавков-желобов, протянувшихся вдоль дороги до самой серой стариной башни Анны Бретонской и прекрасного места прогулок за городскими воротами, где когда-то городские стены опоясывал ров.

Обустроившись за прилавком, женщины принимались вязать и работали энергично спицами, пока не возникала покупательница. Тут торговка откладывала вязанье, протянув руку к невинно розовому товару, поднимала за ногу один какой-нибудь экземпляр и под истошные его вопли начинала торг с особой в таком же синем платье и белом чепце, как у нее самой, и столь же горластой. Если сделка заключалась, они ударяли по рукам, лихо хлопая ладонью о ладонь, новая владелица запихивала добычу в мешок и, закинув его, визжащий и извивающийся, за плечо, удалялась примерно с тем же величавым достоинством, с каким британская леди выходит из галантерейной лавки, купив там ленты и пару перчаток.

Более взрослые свиньи прибывали к месту продажи своим ходом на длинных и весьма хилых ногах. Более неприглядное животное, чем бретонская свинья, можно отыскать разве что среди деревянных зверей в игрушечных ковчегах. Тонконогие, худые, с горбатыми спинами и острыми носами, эти жертвы ковыляли навстречу погибели с унылыми воплями, не обнаруживая ни малейшего присутствия духа, пока испытания и тревоги дня не подталкивали их к бунту. Выходки их забавляли рыночную публику, а мисс Ливи, наблюдавшая из окна за происходящим, замечала, насколько ловчее с бунтарями свиного рода управляются женщины. Мужчины упрямцев толкали, пинали, хлестали, но безуспешно. Бретонки же с тем самым тактом, который позволял им управлять и куда более благородными существами, уговаривали, сочувствовали бедным животным и мягкостью тона или другой какой-нибудь хитростью быстро смягчали их замешательство и горе, добиваясь повиновения, к чести своего пола и в доказательство превосходства морального воздействия над грубой физической силой.

Одна приятного вида покупательница, приобретя двух поросят и целый птичник, попыталась их увезти на запряженной ослом повозке, но поросята в мешках завизжали, утки переполошились от их визга, осел взревел и двигаться отказался. Бретонка мгновение поразмыслила и тут же нашла выход. Обвязав горловины мешков вокруг розовых шей, она предоставила поросятам возможность наслаждаться окружающим миром. Те мигом перестали визжать, а следом и утки утихомирились, после чего осел повлек повозку со всей компанией тихо и с достоинством.

В другой раз Лавиния увидала, как только что купленная какой-то женщиной корова была напугана шумом. Обезумев от ужаса, животное принялось скакать самым угрожающим образом. Мисс Ливи в волнении высунулась из окна, готовая уже броситься на помощь хозяйке с бинтами и бренди, поскольку, казалось, корова вот-вот поднимет женщину на рога и подбросит высоко над ветвями лип. Несколько слонявшихся неподалеку мужчин, засунув руки в карманы, наблюдали за поединком, но не пытались вмешаться. Корова и впрямь подняла женщину на рога, изготовясь к решительным действиям. У Ливи вырвался панический крик, а вот бретонка не оробела. Вцепившись в корову, она принялась так энергично ее бранить, что корова, похоже, была только рада опустить ее на землю. Но прежде того, еще оставаясь на рогах, когда впору было бы лишиться сознания, бретонка бросила мужчинам, которые таки двинулись ей на выручку: «Я уж сама как-нибудь слажу со своей коровой, без посторонней помощи».

Это она тут же и доказала, а затем, завязав корове глаза своим синим платком, добилась окончательной покорности, поправила на голове чепец, нюхнула для успокоения табаку и, раскрасневшаяся, но победоносная, покинула поле сражения, естественно с укрощенным животным.

Еще одним интересным зрелищем для трех постоялиц мадам К. стала доставка дров в пансион. Привозили дрова на нескольких подводах, запряженных четырьмя лошадьми каждая. И управлялась каждая подвода не одним, а двумя возчиками, так как эти средства передвижения были громоздкими и неповоротливыми, лошади – норовистыми, а возничие – глупыми. Сцены разворачивались прекомичные. Однажды к дому прибыли сразу три подводы и, соответственно, двенадцать лошадей и шестеро возчиков, все в раздрае, кроме повозок и дров. Двери соседних домов немедленно распахнулись. Женщины, показавшиеся в них, начали давать мужчинам советы. При этом одна мыла листья салата, другая одевала ребенка, третья пряла, а четвертая ухитрялась есть суп, одновременно так бурно жестикулируя, что даже сабо ее дробно постукивали по каменному крыльцу.

Лошади тем временем уже сошлись в вольном бою, возницы орали и ругались, тем самым только усугубляя хаос. И так продолжалось, пока на помощь им не пришла женщина с ребенком. Усадив полуодетого младенца на порог, эта мадонна решительно вклинилась в клубок дерущихся битюгов, каким-то волшебным образом развела упряжки, успокоила самого воинственного из коней, огромного, серого, топотавшего, словно бешеный слон, бросила небрежно возчикам: «Вот так-то, месье» – и пошла натягивать рубашку на свое дитятко, которое в ожидании матери мирно ело землю. Шум стих. Усталые мужчины уселись отдохнуть и покурить.

Далее двум нанятым хозяйкой пансиона крайне целеустремленным бретонцам потребовалась почти неделя, чтобы переколоть на дрова груды корявых бревен. И хватило всего лишь одной усердной женщины, чтобы перенести дрова в подвал, где из них образовалась ее усилиями аккуратная поленница. Женщина трудилась с утра до вечера, позволяя себе прерваться лишь ненадолго, чтобы перекусить похлебкой и хлебом, любезно поданными доброй мадам Коста. Мужчины же останавливались почти каждый час, чтобы покурить и выпить сидра. Им платили по два франка за день, а женщине – полфранка, но, поскольку она не тратилась на сидр и табак, заработанного ей хватило надольше.

Способности этой женщины трех путешественниц поражали. На рынке она появлялась с ребенком на локте, ухитряясь одновременно нести корзину с фруктами, или вести свинью, или управлять ослом, а также погонять овец, удерживать на голове корзину, полную фруктов, и еще крутить веретено. Как ей удавалось с этим управляться, совершеннейшая загадка, но такой уж она была. Вечно занятая, спокойная, невозмутимая, улыбающаяся в толчее рынка и всегда вечерами довольная выручкой.

Еще колоритнее оказались прачки. Живописнейшую картину являли они, когда собирались, шумные и веселые, в забавнейших чепцах, ясными, солнечными днями возле фонтанов и городских водоемов и оживленно судачили, стирая, отжимая и отбивая валиком белье, развешивая его на живых изгородях или расстилая на траве, усеянной множеством маргариток. Румяные, звонкоголосые, с крепкими, мускулистыми руками. Так и виделось, как, возвратясь домой, они с нежностью, несмотря на усталость, подхватывают на руки малыша Жана или малышку Мари.

Но интереснее всех остальных знакомых подобного рода была для наших путешественниц старая матушка Удон. По виду сморщенный листок, а не женщина, в свои девяносто лет она все еще содержала девяностовосьмилетнего мужа. Почти беспомощный, он бóльшую часть времени курил, лежа в постели, пока жена за су в день обдирала ивовую кору, торговала травами, кресс-салатом и всем, что попадало под руку и могло принести хоть какой-то доход. При всем том она очень гордилась своим «хозяином»: и его возрастом, и тем, что он еще вполне в разуме, а главное, его силой. Потому что старый этот тиран время от времени подымался с ложа, чтобы в знак супружеской привязанности поколотить ее.

С каким же довольным видом она рассказывала об этом, похоже наслаждаясь как неугасшими чувствами супруга, так и тем, что он – коли по-прежнему мог сподобиться на битье – еще долго ее не покинет. «Мой Ивон был в молодые годы таким весельчаком. Да, мадемуазель, прекрасным был человеком. И таким красавцем теперь лежит в своей чистой постели с новой трубкой, которую подарила ему мадемуазель. Придите и посмотрите на моего превосходного хозяина, который – в девяносто-то восемь! – такой чудесной силищей обладает».

Три американские мадемуазель зашли, посмотрели, и этого одного раза им оказалось более чем достаточно. Зато они часто и с удовольствием смотрели на снующую туда-сюда верную жену, находя ее любовь несравненно более достойной восхищения, чем сила «хозяина», и не сомневались, что, когда настанет ее час слечь на «чистую постель», добрый ангел воздаст ей за тяжелые девяносто два года покоем и беззаботностью последних дней.

Бретонские женщины не только вершили всеми мирскими делами, но, похоже, куда больше мужчин пользовались благоволением Небес. Францию в тот год настигла длительная засуха, от которой не убереглась и плодородная Бретань.

Аманда, Лавиния и Матильда видели, как процессия женщин во главе с кюре следует сквозь арку городских ворот к кресту Святого Духа, чтобы возле него вознести молитву о долгожданном дожде.

– Но почему среди них мы ни разу не видели ни одного мужчины? – удивилась однажды Лавиния.

– Ах, но они же идут молить Пресвятую Деву, а она лучше слушает женщин, – таков был ответ.

И женские молитвы, определенно, были услышаны. Дожди пошли в тот самый момент, когда над чудесным краем нависала угроза неурожая, и после пролития благословенной влаги снова свежо зазеленели огороды, где трудолюбивые матери посадили капусту, лук и картофель, которыми станут кормить детей своих долгой зимой.

Энергией и трудами великой женщины, графини де ля Гарей, здесь была основана богадельня, и трем путешественницам никогда еще не приходилось видеть столь опрятного и уютного богоугодного заведения. Оно давало приют и лежачим больным, и множеству стариков, которые могли отдыхать среди ухоженных садов или заниматься любимым делом в чистых, светлых комнатах. Замок Гарей лежит в руинах, но память о его добродетельной хозяйке по сию пору жива в этом пристанище, скрашивающем закат жизни бедным, дряхлым и немощным.

Усилиями монахинь создана была бесплатная школа для девочек, и в определенные часы улицы Динана заполнялись стайками девочек с косичками, в круглых шапочках, синих платьях, белых фартуках и платках, накинутых на плечи. Деревянные их сабо постукивали по мостовым. При встречах со знакомыми они чуть приседали, делая книксен, и охотно отвечали на любые вопросы незнакомых американских путешественниц. В школе девочек учили грамоте, шитью, катехизису и хоровому пению.

Лавиния, Матильда и Аманда часто слышали девичий хор, когда оказывались возле часовни Богоматери, а потому цветущий сад позади церкви Сен-Совер (Святого Спасителя) стал для них любимым местом отдыха.

Лавиния ставила независимость местных женщин в заслугу Анне Бретонской, грозной и щедрой властительнице, которой супруг ее, французский король Людовик Двенадцатый, позволил единолично править герцогством. Реликвии, связанные с «пламенной бретонкой», как называл ее Людовик, до сих пор бережно сохраняются, и сколько же среди них нашла Лавиния свидетельств высокой ее образованности. Анна даже письма супругу писала в латинских стихах. А самое главное, эта женщина исключительно мудро правила своим народом.

«Разве высота духа ее и мудрость решений не свидетельствуют, что она оказалась самой достойной из всего своего народа носить герцогскую корону? А потому троекратное „ура“ великой герцогине Анне и долгих лет жизни счастливым в своей независимости женщинам Бретани!» – провозгласила Лавиния, адресуясь к двум своим спутницам, которые тем временем наслаждались впечатлениями и открытиями, больше созвучными молодым годам и вкусам.

Три американки не прожили в пансионе у мадам К. и дня, когда та объявила, что им предоставилась возможность полюбоваться на прелестную свадьбу. Выйти замуж собирается очаровательная мадемуазель, которую они видят за общим столом.

Путешественницы вполне приветствовали подобную перспективу, ибо даже в лучшие времена веселье не било в Динане ключом, слухи же о войне[14], недавняя угроза засухи, а также страх перед эпидемией оспы и вовсе как будто накрыли солнечный город тенью наплывающей тучи. Лавинию, Мат и Аманду разбирало любопытство: кто тот счастливец, которому достанется в жены невысокая, желтолицая и красноглазая особа с вечно грязными руками и копной спутанных вьющихся волос, заставляющих гадать, не парик ли носит эта самая мадемуазель Пелажи?

Маменька ее, пышная миловидная вдова с блестящими косами, обернутыми вокруг гладко причесанной головы, в платьях из черного муара, обильно расшитого гагатом, который подрагивал, постукивал и поблескивал почти на всем ее облачении, громко и многословно поведала за завтраком об обстоятельствах, которые сопутствовали грядущему торжеству: «Союз их устроил мой брат-президент. Пелажи уже двадцать лет, она красива, как сами можете видеть, и пришло время устроить ее судьбу. Видит Бог, все именно так. И хотя мое материнское сердце разрывалось при одной мысли о расставании с милым моим ангелочком, я согласилась и повезла ее на бал, где она должна была встретиться с молодым человеком, чьи родители пожелали, чтобы он взял в жены мое дорогое дитя. Он видит ее. Говорит: „О Небо! Я ее обожаю! Я согласен, отец!“ Затем его представляют мне. Мы беседуем. Она смотрит на него с ангельской кротостью юной девушки, но ничего не говорит. Я даю согласие. Встречаюсь с родителями. Мы обо всем условливаемся, и вот Жюль уже помолвлен с моей Пелажи. С тех пор они не встречались, но на следующей неделе он приедет и до свадьбы будет иметь счастье видеться с ней в моем присутствии. О да. Ваши обычаи не похожи на наши и представляются нам – уж извините, что говорю напрямик, – до прискорбия вольными».

Услышав такое, американки заинтересовались отношением самой счастливой избранницы к жениху и выяснили, что он, кажется, мало занимает и мысли ее, и чувства, поглощенные целиком и полностью приданым, которое она с большой гордостью тут же продемонстрировала. Американок, привыкших у себя на родине к пышным нарядам с обилием экстравагантных деталей, гардероб бедной малышки Пелажи не особенно впечатлил. Полдюжины миленьких платьиц из Парижа, несколько шляпок, украшенных розовыми бутонами, кружевами и голубыми ленточками, тьма вышитых вещиц, да несколько чепцов – вот, собственно, и все, если не считать еще одного сокровища.

Его Пелажи неустанно всем показывала с трепетным восхищением. Подарок Жюля. Шаль из верблюжьей шерсти в футляре черного ореха, на котором был выгравирован герб рода Кломадок. Жених ей также презентовал набор жемчужных украшений, но шаль ценилась ею несравненно более, потому что шали такого фасона дозволялось носить только замужним дамам, и она это право, похоже, ставила гораздо выше союза с человеком, которому вскорости предстояло надеть на ее палец обручальное кольцо.

Юным леди, имеющим за плечами опыт множества романтических переживаний, выпадающих на долю хорошеньких девиц в их стране, идея связать свою жизнь с человеком, увиденным мельком всего лишь дважды, да и то под приглядом матери, казалось настолько дикой, неосмотрительной и нелепой, что им страшно было такое себе представить.

Пелажи тем не менее упоенно мурлыкала, как истинная француженка, над своими нарядами, на все лады рассуждая о них и не обнаруживая ровно никакого интереса к своему Жюлю, который занимал ее лишь постольку, поскольку благодаря союзу с ним она вскорости сможет носить свою шаль и именоваться мадам.

В преддверии грандиозного события три американки от души развлекались, принимая ухаживания брата невесты, по имени Гастон, томного смазливого юноши лет двадцати трех от роду. Он вовсю изображал пресыщенность жизнью, то и дело принимал жеманные позы, доходил порой до бескрайнего уныния, трагически хмурился над чашкой кофе, судорожно вздыхал и даже отваживался хвататься за кудри, которые у него были уложены в восхитительном порядке. Три американские девы, однако, вместо того чтобы восхититься внутренними его терзаниями, только посмеивались над ним. Это его побудило выйти из героического сплина и перевоплотиться в образ восхитительно преданного и внимательного существа, неустанно преподносящего им то зеленые тюльпаны, то древние монеты, то собственные рисунки, до того маленькие, что изображенное порой оставалось тайной. Когда же и эти деликатные знаки расположения не растопили каменные сердца белокурых американок, он резко сменил свой наряд, представ перед ними однажды в белом бретонском костюме, расшитом яркими шелковыми нитями, туфлях с пряжками и шляпе, украшенной цветами и струящимися шелковыми лентами. Вид его, весьма буколический, сильно впечатлил англичан, развлекавшихся после обеда игрой в крокет. Затем, расфрантившись, как парижский щеголь перед прогулкой в Булонском лесу, он решил составить американкам компанию, когда те собрались проехаться верхом.

Увы, одна из прекрасных заокеанских спутниц, в шляпе и костюме для верховой езды, совершенно его затмила, скача галопом по округе, подобно истинной амазонке. Попытка сравняться с ней едва не окончилась для Гастона смертельным исходом. Он не привык преодолевать верхом больше пары миль, и путь в целых восемь, да еще рысью, довел этого Адониса до такого изнеможения, что, слезая с лошади, он рухнул на матушкины руки и под ее причитания был уложен в постель.

После этого он ограничивался лишь тем, что перед отбытием на вечеринки, куда ходил через день, считал своим долгом обязательно возникнуть перед американками. Вскоре для них стал привычен его стук в дверь. Отворив ее, они видели разодетого в пух и прах Гастона. Костюм из блестящей ткани, пышная манишка, великолепный галстук, желтые перчатки, лаковые туфли. Надушенный, с тщательно уложенными по последней моде волосами и нафиксатуаренными усами, он с поклоном произносил: «Добрый вечер», затем замирал в эффектной позе, ожидая с бесхитростной радостью их восхищения, а после того как получал желаемую дань восторгов, улыбался самодовольно, взмахивал шляпой и исчезал.

Милый, щеголеватый, тщеславный Гастон… Самым его большим желанием было поехать в Париж. Оно исполнилось с началом войны, только работа ему там досталась куда более серьезная, нежели танцы, смена костюмов и толкотня возле дамских юбок. Лавиния очень надеялась, что испытания превратят его в мужчину. Похоже, так и должно было произойти. Французы ведь храбрые воины и готовы самоотверженно сражаться за свою страну, которую любят в несколько экзальтированной манере.

День прибытия жениха тем временем близился, и тихий пансион все больше охватывало лихорадочное волнение. Мадам К. и ее служанка, милая старая Мари, кудахтали и суетились на манер пожилых наседок. Мадам Ф., вдова, почти поселилась у модистки, а потом устроила для собственного успокоения репетицию торжества. Гастон теперь опекал сестру с таким рвением, будто боялся, как бы не возник где-нибудь рядом влюбленный сумасброд и не увел ее ненароком, прежде чем Жюль окажется узаконенным обладателем своего сокровища. Только сама Пелажи была по-прежнему абсолютно спокойна. Она ела, пила, расхаживала по дому небрежно одетой, с волосами, накрученными на папильотки, коротая время за поглощением конфет и продолжая всем демонстрировать свою шаль.

– Силы Господни! На ее месте я чувствовала бы себя агнцем на заклание! – воскликнула одна из свободных американских гражданок, выражая презрение к французскому способу сватовства.

– А я – рабом на галере, – сказала другая. – Она ведь шагу не может ступить без надзора Гастона или мамаши. Вчера решилась зайти одна в магазин, оставив брата возле дверей на улице, и, когда рассказала об этом дома, как о великом подвиге, все просто завизжали от ужаса. А маман, заломив руки, принялась вопить: «Какой кошмар! Они же теперь подумают, будто бы ты замужняя женщина! Девушке недопустимо так неприлично себя вести».

Тут уже все три американки исторгли хоровой стон. Происходящее им представлялось полной нелепостью. Они бы с большим, хотя и неправедным, удовольствием рассказали этим праведным дамам о некоторых проделках их юных соотечественниц, но боялись, как бы брат мадам Ф., президент, не выслал их из страны, сочтя опасными личностями.

Благоразумнее было укрыться завесой молчания и вести себя на людях с подчеркнутой чопорностью.

– Он приехал! Смотрите, девочки! – воскликнула Лавиния, увидав в окно, как возле пансиона остановилась карета.

Из холла внизу послышался шорох множества юбок. Три американские девы, выглянув из окна, оказались вознаграждены видом покинувшего экипажа жениха.

Какой же он маленький… А что за усы… Прямо-таки воинственные. Походка вельможная, осанка величественная, мундир внушительный. Ибо Жюль Гюстав Адольф Мари Кломадок командовал полком, расквартированным в Булони. Выскочив из экипажа, он прошествовал к дому. Американки, выглядывая из-за перил, увидели, как он приветствует мадам Ф. величавым поцелуем руки, а затем провожает ее до гостиной, небрежно кланяясь и подкручивая рыжие усы с таким видом, будто в нем не меньше шести футов роста и он необычайно широк в плечах.

Как он приветствовал невесту, три путешественницы не видели, но гул из гостиной слышался несколько следующих часов, а Гастон то выпархивал оттуда, то впархивал с напыщенным до чрезвычайности видом.

За обедом американки были гордо представлены месье полковнику и удостоились от маленького человечка любезных поклонов. Он льстил себе, похоже, уверенностью, что способен говорить по-английски, и его явно удивила глупость этих троих, не понявших из обращенного к ним ни слова.

Сопроводив мадам к столу, он сел между нею и Пелажи, однако обращался только к мадам, а невеста молча посвящала себя обеду, и было понятно, что никакие эмоции не способны умерить превосходный ее аппетит.

Жених, ухаживающий за невестой посредством общения с ее матушкой, представлял собой очень забавное зрелище. А пышногрудая вдова так хорошо играла свою роль, что сторонний наблюдатель вполне мог как раз ее счесть за невесту. Она улыбалась, вздыхала, до изумления оживленно вела разговор, кокетничала и периодически, извлекая на свет божий платок, принималась рыдать о потере своего ангела, который тем временем обглодал добела все косточки на своей тарелке и старательно подобрал куском хлеба всю подливу.

Жюль, в свою очередь, оживленно поддерживал разговор, шутил, цитировал строки известных стихов, раздавал направо и налево комплименты, но все это относилось к кому угодно, кроме невесты. Общение с ней у жениха ограничивалось передачей чего-нибудь со стола, вроде солонки или салфетки, наполнением бокала да нежными взглядами с чисто французским пожатием плеч.

После обеда мадам Ф. обратилась к будущему зятю с мольбой прочесть что-нибудь собственного сочинения. Тут все присутствующие и узнали, насколько разносторонен этот человек. Он оказался любимцем муз, владеющим поэтической лирой так же искусно, как и мечом. После длительных уговоров и застенчивых отнекиваний он наконец уступил настояниям жаждущей публики, поднялся со своего места за столом, встал посреди ковра, засунул руку за борт мундира и, воздев глаза к потолку, мощным командным голосом принялся декламировать поэму в двадцати строфах под названием «Прощай, мое прошлое».

Друзья внимали поэту с восторгом, то от избытка эмоций вскрикивая, то разражаясь аплодисментами, но американок этот поток абсурдного мелодраматизма настолько смешил, что им стоило большого труда сохранять серьезный вид. Когда маленький человечек, понизив голос до хриплого шепота, начал трагически многословно прощаться с «любви цветами юности своей», а мадам Ф., отвернувшись, завсхлипывала в салфетку, мисс Лавинию спас от приступа истерического хохота только стакан воды, который она была вынуждена осушить до дна. Пелажи жевала сахар, глядя на возлюбленного круглыми, лишенными какого-то ни было выражения глазами.

Поэт тем временем рыдал уже над руинами своих надежд, вопрошая по очереди каждую из природных стихий, жить ему предпочтительнее или умереть. Гастон, внимая будущему родственнику, воззрился с укором на американскую чаровницу, жестоко его отвергнувшую. Тут Жюль вздрогнул, будто бы стряхивая отчаяние, решительно хлопнул себя по лбу и объявил в нескольких заключительных строфах, что все-таки собирается жить, так как нужен своей дорогой Отчизне.

«Грандиозно!» – оглушительно забила в пухлые ладоши мадам Ф.

К большой удаче американок, тотчас же после того, как поэт умолк, прибыли ослики для верховой прогулки, что позволило трем путешественницам ретироваться к себе в комнаты, где они беспрепятственно и отдались на волю хохоту, пока он не довел их до полного изнеможения.

Каждая новая трапеза за общим столом превращалась для них отныне в нечто вроде комического спектакля, и каждое явление миленькой парочки предоставляло им новую пищу для развлечения. Все было так формально и вежливо, что совершенно не походило на раскованные обычаи их страны. Американки даже не знали, веселит ли их это больше или возмущает. Жюль ни на минуту не оставался наедине со своей Пелажи. Позволь он себе такое, весь город был бы фраппирован нарушением этикета. Во время пеших прогулок и поездок, которые это изысканное общество часто предпринимало, рядом с Жюлем всегда оказывалась мадам Ф., а Пелажи опекал Гастон с таким видом, будто готов уже отдать сестру любому, кто наконец избавит его от тяжкой доли сопровождающего. Многочисленные гости приходили и уходили, рассыпаясь в поцелуях и поклонах, шурша шелками парадных туалетов и снуя вверх-вниз по лестнице. Являлись величественные старые господа. Подписывались контракты. Обсуждались финансовые вопросы. Преподносились подарки. Пелажи ходила то к мессе, то в баню. В дом врывались и вновь вылетали на улицу взволнованные модистки. Из Нанта, где в основном обреталась мадам Ф., прибыла большая партия чемоданов. А за день до свадьбы перед пансионом остановился экипаж с целой толпой Кломадеков. И началось вавилонское столпотворение.

В тот вечер был дан большой ужин исключительно для членов счастливого семейства, поэтому американки вкушали пищу у себя, что позволило им вполне недурно провести время в компании мадам К. и старой доброй Мари, для коих внизу тоже не осталось иного места, кроме кухни. Мадам К. приглашения на свадьбу не получила, и, хотя американки не услышали от нее по сему поводу ни слова жалобы, было понятно, что она обижена. Кажется, мадам Ф. стоило бы проявить больше деликатности к хозяйке, которая уступила ей на время торжеств весь свой дом, перебравшись на чердак. А ведь мадам К. была женщиной благородного происхождения.

Мари, в отличие от нее, обиду свою на бестактных постояльцев высказала с полной определенностью, а затем предложила сотрапезницам отправиться завтра куда-нибудь подальше от свадьбы и устроить собственный праздник. Идея была охотно подхвачена всеми, ехать решили в Динан, дабы насладиться прекрасными морскими видами Сен-Мало, пообедать и возвратиться в пансион к сумеркам, когда стихнет шум свадебных торжеств.

Следующим погожим утром американские леди получили любезное приглашение полюбоваться невестой перед ее отъездом в церковь. Выглядела она как картинка из модного журнала, насколько это возможно для живой девушки. Американки высказали ей комплименты, как полагается у французов, расцеловали в обе щеки и удалились, благодаря свою звезду, что не находятся на ее месте.

Мадам Ф. предстала взорам присутствующих в великолепии королевского пурпура и черных кружев. Гастон так ослеплял блеском ткани и обилием драгоценностей, что у американок глаза заболели. Жених же и вовсе являл собой зрелище достойное не только людских взглядов, но и взора богов. В парадном мундире, с предлинной шпагой, в орденах, которым едва хватило места на узкой груди, и треуголке, украшенной целым лесом перьев, среди которых этот маленький человечек при желании мог бы спрятаться чуть ли не целиком. Как сияли его крохотные сапоги! Как важно топорщились рыжие усы! И как сверкали полковничьи эполеты, когда он шагал или пожимал плечами! Вот только рядом с дородными и высокими своими родителями он казался ребенком, и, когда начал сердиться из-за опоздания свадебного экипажа, Лавиния очень живо себе представила, как маман сейчас усадит его на колени и успокоит конфетами.

Американкам удалось разглядеть со второго этажа сквозь перила лестницы кое-что из творящегося внизу. К дому подплывали стаи элегантных дам, важные господа, ослепительные на вид щеголи и несколько детей («Их явно привели, чтобы жениху было с кем поиграть», – ехидно заметила Лавиния). Вскорости весь этот цвет общества украсил холл и гостиную. Говорили все в полный голос. Крики восторга, вызванные чьим-то нарядом, перемежались скорбными воплями по поводу порванной перчатки. Раскаты мужского хохота и визг детей эхом разносились по всем коридорам. Словом, как выразилась мадам Ф., «все было просто божественно».

В одиннадцать часов толпа высыпала на улицу и начала рассаживаться по экипажам. Каким образом каждый вмещал в себя столько людей разной комплекции, порой весьма корпулентных, оставалось загадкой, но все впихнулись, вместе со шлейфами и прочими пышными деталями одежды, и один за другим отъехали к церкви.

Экипаж невесты не удалось подогнать вплотную к двери, и она пошла к нему, опираясь на руку дяди, преданный Гастон нес ее шлейф, а маман черно-фиолетовым облаком плыла сзади. Когда все перечисленные водворились в карету, туда же утрамбовали еще двух девиц в шелках с зеленоватым металлическим отливом мышьяка, и вся компания укатила в церковь, где Пелажи следовало ожидать жениха.

Тут и произошло непредвиденное. Дородные папа́ и мама́ Жюля уже находились в экипаже. Друг его, шести футов ростом, сложившийся вдвое, как перочинный ножик, и крохотный Жюль, взмахнувший прощально своей треуголкой, тоже туда забрались. Кучер щелкнул кнутом, намереваясь лихо пронестись сквозь арочные ворота, но увы. Упряжь была старой, крупные лошади не могли похвастать резвой грацией, а дорога – отсутствием ухабов. Постромки оборвались, лошади встали на дыбы. Большой экипаж угрожающе накренился. Из него с истошными воплями выскочил крохотный герой дня, а за ним и его высоченный друг.

Местные жители в большом волнении собрались вокруг. Кто предлагал помощь, кто выражал сочувствие, а некоторые – в основном мальчишки – веселились от души. Жюль исторгал ругательства. Мало кому приходилось слышать такое их изобилие, какое вырвалось тогда из его уст. Казалось, еще мгновение – и он, окончательно потеряв терпение, швырнет на булыжник свою великолепную треуголку, одной рукой схватится за эфес шпаги, а другой начнет в отчаянии рвать на себе волосы и драть усы.

Невеста, уже отъехавшая, с тревогой и нетерпением его ожидала. Отыскать другой экипаж не представлялось возможным, так как транспортные ресурсы города были исчерпаны. Упряжь находилась в безнадежном состоянии. Никто не видел возможности ее починить. А время между тем летело. Мэр и священник ждали. И задержка, естественно, портила все впечатление от свадьбы. Словно бы десять тысяч дьяволов вселились в недотепу-кучера!

Папаша Кломадок, не реагируя на поднявшуюся суету, оставался в недрах экипажа и, похоже, мирно дремал. Мамаша Кломадок пыталась криками утихомирить своего мальчика: «Успокойтесь, сын мой! Все это ерунда! Давайте-ка лучше приободрим папу! Возьмите мои нюхательные соли! Они очень хорошо помогают, когда нервы обнажены, как теперь у вас, мой ангел!»

Но ангел не успокаивался, а продолжал топотать ногами, ругаться и швырять треуголку, пока повреждения все же каким-то чудом не оказались устранены и он смог, вскочив в экипаж, унестись к своей невесте.

– Хорошенькая перспектива для бедной Пелажи, – сказала одна из младших американок.

– Он настоящий тиран, этот коротышка, – выдохнула вторая.

– Старая дева навсегда, и точка! – решительно объявила их старшая спутница.

Выразив таким образом отношение к происходящему, они заказали экипаж, а вернее, детский омнибус, транспорт в Динане весьма популярный среди отставных английских и шотландских офицеров, которые разъезжают на нем со своими «немногочисленными» семействами из восемнадцати – двадцати душ. Некий полковник Ньюкам, к примеру, мужчина весьма серьезный, приезжал на омнибусе в церковь с девятью дочерьми и тремя сыновьями, так что американки считали, будто он сопровождает на воскресную службу учеников школы-интерната, пока полковник, познакомившись с ними, не представил им с отеческой гордостью всю эту разновозрастную ватагу «моих сокровищ».

Мадам К., в большой шляпе из итальянской соломки с трепещущими желтыми ленточками, гордо вышагивала впереди, демонстрируя всем своим видом полное безразличие к судьбе, постигшей сегодня ее дом.

Мари, чье румяное старческое лицо благодаря новой весенней лиловой шляпке приобрело сходство с китайской астрой, несла большую корзину, обильно наполненную жареной птицей, салатами и напитками. Обе француженки и Лавиния устроились на сиденьях в омнибусе, но молодняк, стремясь насладиться видами, пожелал разделить место с кучером наверху. На последнего (а это был юный сын месье Флабо, владельца омнибуса) соседство прелестных американок так подействовало, что он то сиял, то бледнел, пока лицо его не сделалось бордовым.

Они прелестно провели день. Добрая мадам К., обретя свойственную ей жизнерадостность и словоохотливость, развлекала компанию очень живыми рассказами об испытаниях, которым ее мать подверглась в годы Французской революции.

Мари извлекла из корзины великолепные пряные напитки и такие дивные салаты, о которых можно было только мечтать, а следом появилось столько других вкусных яств, что корзина казалась бездонной.

Резвый молодняк обследовал руины, бегал наперегонки по каменистому берегу, наслаждаясь запахом соленого бриза и изумляя местных жителей прыжками через «пропасти», как те именовали углубления между скалами.

Для сына месье Флабо, чье имя американки так и не удосужились выяснить, этот день стал поистине роковым. Вдохновленный, по-видимому, зрелищем свадьбы, он воспылал всем своим юным сердцем к одной из вторгшихся на его насест девиц. Какими нежными взглядами одаривали ее глаза цвета темной лазури! Какими радостными улыбками озарялось его лицо, когда она заводила с ним разговоры! Какие подвиги ловкости он демонстрировал, спрыгивая вниз с крыши омнибуса, чтобы собрать для нее цветы, или бросаясь через колючую живую изгородь, чтобы указать на дольмены или менгиры[15], хотя ни одна, ни другая из его соседок так и не поняли, чем одни из этих древних камней отличаются от других. Увы, все старания пылкого сына месье Фламбо были тщетны. Молодой чаровнице скорее пришло бы в голову вселить любовь к себе в придорожную фигуру каменного святого с отколотым носом, чем в грудь юноши, чье сердце под синей блузой настолько воспламенилось.

Тут следует с некоторым сожалением отметить, что цветущая молодежь, как часто называла мадам К. двух спутниц Лавинии, вела себя несколько более раскованно, чем полагалось.

Впрочем, это вполне естественно – резвиться, словно ягнята на вольном лугу, когда вдруг радостно осознаёшь, насколько твоя собственная судьба отличается, к счастью, от судьбы Пелажи и как тебе повезло с родителями, которым не придет на ум сбыть тебя с рук тем же манером, к какому прибегла мадам Ф.

Одна из представительниц «цветущей молодежи» взялась на спокойном участке пути управлять омнибусом и, к удивлению крепких лошадей, вполне уверенно справилась со своей задачей.

Вторая начала распевать студенческие песни, к радости двух пожилых мадам, искренне наслаждавшихся весельем девушек, и к ужасу дуэньи, которая слишком хорошо понимала текст песен.

Когда начался дождь, Мат и Аманда не пожелали укрыться внутри омнибуса. Сын месье Фламбо поднял над верхним сиденьем кожаный тент и, видя, как девушкам это понравилось, затянул, вдохновленный их пением, бретонскую песню, такую длинную, что ее хватило на весь обратный путь.

Пансион встретил их сиянием окон. Горничная Франсуаза вылетела на крыльцо доложить о поломках и неприятностях: «Салат вывалили на пол. Месье Гастон так разошелся, что едва на ногах стоял и меня, безобразник эдакий, пытался поцеловать. Мадемуазель Пелажи, фату свою разорвав, из-за этого вся обрыдалась, но мамаша ее тут же утешила новой прекрасной вуалью. Не желаете ли на компанию глянуть? Они все еще за столом сидят. Их хорошо видать через маленькое окошко в саду. Ох и славное ж зрелище!»

Они глянули. Невеста сидела во главе стола, поглощая неторопливо десерт. Жених величественно декламировал стихи. Гастона почти скрывала из виду батарея бутылок. Черно-лиловая мадам Ф., в бриллиантах и кружевах, выглядела еще рельефнее и пышней, чем утром. Дамы говорили одновременно. Господа каждые пять минут поднимали заздравные тосты. Словом, творилось типично французское торжество, при котором в сравнительно небольшую комнату набивается куча народа. Какая-то толстая дама сидела в камине. Папаша Кломадок тяжело склонил голову на буфет, а пухлые плечи мадам Ф. почти вывесились из окна.

«Очень все чинно и благородно было, коль вы меня спросите», – подытожила Франсуаза.

Как долго еще длился пир, трем путешественницам осталось неизвестно, потому что вскоре они, изрядно уставшие, улеглись спать, и мирный их сон лишь единожды был нарушен шумом на лестнице, когда Гастона пронесли на руках в его комнату.

Следующие три дня месье Кломадок-младший с супругой наносили визиты. Пелажи наконец получила вожделенное право надеть свою шаль, которым вовсю и пользовалась, изумляя местных жителей тем, что каждый раз появлялась с мужем и повелителем в каком-нибудь новом наряде. Четвертый день молодожены посвятили прощанию с местным обществом, а затем большой экипаж увез их в Булонь.

Американки не думали вновь услышать о Пелажи, но добрая мадам К. и после их отъезда из пансиона время от времени присылала им письма, из которых составилось завершение этой истории.

Каждая из американок придерживалась своего взгляда на перспективы подобного замужества. Аманда склонна была надеяться, что брак будет счастливым. Матильда возможность подобную решительно отрицала, как и Лавиния, убежденная, что залогом успешного брачного союза может служить лишь взаимная любовь.

Девицы заключали пари, выдвигая различные варианты завершения курьезной женитьбы. Может, вспыльчивый полковник застрелит жену в порыве ревности? Или она сбежит от него с любовником? Или эти двое, не видя иного выхода из положения, станут друг друга изводить, пока в гроб не вгонят? Никто из трех американок, однако, не предполагал, сколь трагичной окажется действительная развязка, наступившая год спустя.

В письме, отправленном мадам К. следующей весной, сообщалось, что Жюль ушел на войну и погиб в первом же бою. Пелажи вернулась к матери. Утешением в потере служит ей Жюль-младший, которому не суждено увидеть отца и который, надо надеяться, вырастет не слишком на него похожим.

Так завершился короткий роман очаровательной Пелажи. Можно предполагать, что события этого года вполне примирили ее с жизнью вдовы под крылом матери. Во всяком случае, она, судя по письму мадам К., нежно любит своего малютку-сына.

А пока три путешественницы отлично проводили время в очаровательном старом Динане. Настала весна, подчинив своему волшебству и небо, и землю, и людские души, и вольный покой тихого городка стал особенно ощутим. Руины замков и шато овеяны были романтикой рыцарских легенд. О зелени и золоте ушедших времен нашептывали плющ и желтушник, густым ковром укрывавшие полуразрушенные стены вплоть до верхушки башен, откуда плети их свисали флагами. Лес окутан был ароматом диких гиацинтов, землю выбелили бледные примулы, а извилистые зеленые тропинки выводили то к забавной архитектуры коттеджам, то на простор лугов, усеянных бело-розовыми маргаритками и такими милыми, знакомыми едва ли не всему миру лютиками.

Иногда американки затевали увеселительные прогулки на осликах к угрюмому дольмену в мрачном сосновом лесу, где с деревьев свешивала свои плети омела, а вокруг, казалось, бродили призраки древних друидов. Кавалькада выглядела впечатляюще. Матильдина любовь к лошадям распространялась и на ослов. Точнее, ей казалось, что распространяется, – до первых попыток на них поездить.

Ехала она обычно впереди в транспортном средстве, напоминающем кресло на колесах, и животное, которое ее везло, казалось мышью в сравнении с ней, очень высокой, очень прямо сидящей и вооруженной длинным желтым зонтиком, длинным кнутом, походным табуретом и альбомом для рисования. Двигаться ослик соглашался не раньше, чем получал несколько ударов хлыстом, после чего лениво рысил по дороге, болтая длинными своими ушами и поднимая маленькими копытами клубы пыли, которые порядком досаждали его собрату, рысящему позади.

Этот последний вез в двойном кресле несколько напряженную Лавинию и оживленную Аманду, изрядно раскрасневшихся от постоянных взбадриваний своего скакуна. Почтенный этот осел туловищем походил на неотесанное бревно, бурое, косматое и замшелое, а головой – на маску, в какой актеры обычно изображают заколдованного проказником Пэком ткача Основу из «Сна в летнюю ночь». И двух пассажирок весьма забавляло, что под личиной кроткого создания скрывается строптивый нрав. Объединенных усилий двух человеческих умов и четырех рук едва хватало, чтобы заставить осла перебирать копытами в нужном направлении.

Тщетно взывали они к его гордости и совести. Он оставался глух ко всему, кроме резких тычков под ребра, ударов хлыстом по спине и непрерывных рывков поводьев. Иногда и это не помогало, и они поневоле мирились с позорным положением дел, когда длинноухий упрямец намертво замирал посреди дороги, перегораживая движение, и счастье еще, если оставлял место, чтобы другие экипажи могли их объехать. Мало того, иногда приближение другого транспорта заставляло ослика кидаться в канаву. К счастью, такое происходило редко. Обыкновенно он просто останавливался, опускал голову и, по всей видимости, засыпал.

Матильда ладила со своим скакуном немного успешнее. Бертран дю Геклен[16], как она прозвала этого мыша, был таким маленьким, что, когда все иные способы понуждения на него не действовали, Матильда просто приподнимала его и поворачивала в нужную сторону или втягивала до половины на свое кресло, если спереди надвигалась какая-нибудь опасность. Веселый и славный, он еще не утратил юношеского пыла, и в нем пока не успело развиться в полной мере столь свойственное его племени дьявольское упрямство. Поэтому на пару с Матильдой он часто затевал маленькие скачки. Время от времени ослик даже начинал гарцевать и не гнушался выражений признательности за кусочки хлеба. Словом, прекрасная Мат ростом пять футов семь дюймов и маленький Бертран, чьи уши едва возвышались над ее талией, составляли весьма колоритную дружескую пару, над которой Лавиния и Аманда от души потешались.

«Но мне же надо с кем-нибудь поиграть, – отмахивалась от их насмешек Матильда. – Не могу я постоянно оттачивать свой ум, как ты, Аманда, или дремать по пути, закутавшись в шаль, как Ливи. Кроме того, у меня накопился большой опыт общения с юными осликами всех видов, и могу признаться, что маленький Берти куда приятнее компании некоторые знакомых мне двуногих ослов».

Лавиния и Аманда, выслушав это, предложили ей как-нибудь вечерком привести своего маленького приятеля, нареченного именем великого бретонского полководца, в гостиную пансиона, чтобы он развлек постояльцев умной беседой.

Летом начались пикники. Веселые компании, набившись в детский омнибус Флабо, уезжали к замкам Юнодай, Кёткэн, Лабельер, Гуинджем или в другие места, названия которых сразу и не выговоришь, зато в них можно великолепно провести веселый солнечный день.

Общество американкам составляли хлебосольные англичане, заготовлявшие для пикника уйму сэндвичей с ветчиной и прочей снеди, а также изрядное количество портера.

Толстый английский доктор в бриджах-никербокерах, сопровождавший двух хорошеньких племянниц, устраивался на лоне природы под сенью японского зонтика и резвился, как мальчик.

Но приятней всего были ежедневные прогулки по городу и окрестностям, позволявшие получить представление о нравах и обычаях бретонцев.

Жилища простых людей состояли обычно из одной комнаты с прилепившейся к стене возле очага так называемой закрытой кроватью из старого дуба, напоминающей шкаф или комод и снабженной спереди скользящими резными панелями, часто с какой-нибудь надписью или священными символами. Матрасов и перин в этом деревянном алькове громоздилось столько, что стопка их чуть не достигала потолка кровати.

Забирались на деревянное ложе со стоящего рядом сундука – предмета, так сказать, тройного назначения. На сундуке сидели, с него залезали на постель, и в нем же хранили семейный гардероб. Буфеты по обе стороны от кровати нередко имели широкие полки, служившие постелью детям. Завершали меблировку длинный стол и лавки возле него. Частенько в столешницах выдалбливали лунки, куда вместо тарелок наливали суп. Над столом, закрепленные к потолку на шкиве, cвисали две неотъемлемые принадлежности бретонского дома – большая хлебная корзина и деревянный держатель для ложек. Еще к потолку подвешивали колбасы, окорока, свечи, связки лука, подковы, конскую упряжь и различные инструменты. Пол был земляным. Свет проникал внутрь сквозь единственное узкое оконце. Надворные постройки отсутствовали. Свиньи и домашняя птица жили бок о бок с людьми.

Сады и огороды являлись предметом самой ревностной заботы и в удачные годы отвечали на нее богатым урожаем овощей и фруктов. Основной пищей бедным служили здесь гречишный хлеб или гречневая каша да еще капустная похлебка из залитых кипятком листьев с добавлением кусочка масла.

Бретонские мужчины своим домам и земле очень преданны и, подобно швейцарцам, сильно тоскуют, если вынуждены покинуть родину. Это храбрые солдаты и умелые моряки. К порокам их, как отметил один бретонский писатель, относятся «жадность, презрение к женщинам и пьянство, а к добродетелям – любовь к дому и стране, покорность Божьей воле, верность друзьям и гостеприимство». «Верность превыше всего» – таков их девиз.

Суеверны бретонцы до крайности, и некоторые их ритуалы весьма любопытны. Встречая новый год, они бросают в фонтаны кусочки хлеба с маслом, чтобы угадать с их помощью судьбу. Считается, что кусок, плывущий вниз маслом, предсказывает смерть. Два слипшихся в воде куска – к болезням. Если же хлеб поплыл маслом вверх, это может служить залогом долгой жизни и процветания.

Девушки у фонтана Салун гадают на булавках, выясняя свои шансы выйти замуж. Утонула булавка головкой вниз – надежда обзавестись мужем очень мала. Но если пошла вниз острием, замужество в течение года обеспечено.

Бретонцы охотно прибегают к знахарским снадобьям. Несмотря на все церковные запреты, они по-прежнему стойко убеждены, что мешочек с высушенными и растолченными улитками, если носить его на шее, поможет от лихорадки. Не менее прочна бытующая среди них уверенность, что церковный колокол, звонящий прямо у тебя над головой, мигом избавляет от мигрени. «Верь мы, американцы, в такое, нашим колоколам пришлось бы звонить постоянно», – заметила по сему поводу Лавиния.

На некоторых бретонских кладбищах можно увидеть так называемые реликварии – похожие на скворечники ящички, в которых хранятся выкопанные из могил кости и черепа. На внешней стороне обозначены имена покойных, даты рождения и смерти, а сквозь отверстия в крышках можно увидеть хранящиеся внутри реликвии.

Любимый небесный покровитель бретонцев – святой Иво Бретонский. Изображения его есть во всех церквях и даже на дверях многих домов. Этот человек, живший в тринадцатом веке, был личностью выдающейся. Изучив право в Париже, он посвятил себя защите бедных, снискав прозвище «адвоката бедняков», и настолько прославился своим умением отстаивать справедливость, что могущество его остается несомненным для многих бретонцев по сию пору. Нередки случаи, когда крестьянин, исчерпав все возможности получить с кого-нибудь долг, платит кюре двадцать су, чтобы тот отслужил мессу святому Иво, после чего уже не сомневается: или долг будет возвращен, или должник умрет. Святой поборник истины, Иво считается покровителем юристов, но, увы, далеко не каждый из них избирает его примером для подражания.

Бретонцев приучили работать на совесть первые монахи, руководившиеся принципом «крест и плуг, труд и молитва». Святые подвижники первыми стали выращивать в Бретани яблони, и с их легкой руки яблоки стали главным бретонским фруктом. В монастырях зародилось и производство сидра, а до того в Бретань завозили вина из других областей Франции в обмен на мед и воск, которыми издавна славились эти края. Огромные поля гречихи до сих пор служат пищей крылатым «философам в черно-желтых штанах», и целые ряды домиков этих существ украшают солнечные стороны очень многих местных садов.

Монахов прежних времен с полным правом можно назвать образцовыми фермерами, и аббатства представляли собой превосходные фермы. Так, одному из них принадлежало двадцать свинарников, по триста свиней в каждой. Разводили также монахи овец, лошадей, а пруды их изобиловали рыбой. Пивоварение, ткачество, плотницкое дело – чем только они не занимались, отдавая себя работе с тем же усердием, что и молитвам. Жажда деятельности была присуща им не меньше, чем вера.

Любимым местом отдыха для наших путешественниц стала небольшая площадь – Пляс-дю-Геклен, с кряжистой фигурой этого знаменитого рыцаря в центре и каштанами по периферии. Особенно в дни еженедельных ярмарок, когда по одну сторону площади выстраивалось множество прилавков.

Аманда купила здесь замечательный складной нож, который годился разве на то, чтобы порезать себе палец. Матильда заинтересовалась тортами. Один представлял собой огромное кольцо из безе, воздушное, легкое, хоть в серсо им играй; второй, тяжелый и плотный, формой своей и весом мог посоперничать с бейсбольной перчаткой. Лавиния, изучив различные ткани и глиняную посуду, приобрела в результате на память отрез льняного полотна и пару таких тяжелых горшков, что едва сумела донести их до пансиона.

Темная древняя церковь Сен-Совер стала для них еще одним местом паломничества. Здесь рядом с телом жены похоронено сердце славного дю Геклена, а в замке, который служит ныне тюрьмой, до сих пор стоит кресло, в коем некогда сиживала герцогиня Анна Бретонская. В темнице замка томились две тысячи военнопленных. Мрачное место, но вид со стены открывается великолепный. Как на ладони виден весь город до горы Мон-Доль и далекого моря.

Прогулка по солнышку вдоль насыпи вокруг рва доставляла американкам неизменное удовольствие. По одну сторону от них тянулась древняя серая стена, по другую ласкала взор зеленая долина с обильными садами, тенистыми аллеями, ведущими к руинам замка и ветряным мельницам на вершинах плавно-волнистых холмов.

На другом конце города из высоко расположенных церковных садов открывался вид на долину реки Ранс. Над ней будто парил в воздухе виадук, перекинутый между двумя холмами, к одному из которых лепилась самая старая часть города.

Здесь вас ожидали живые картинки: на плодородной земле трудились крестьяне, английские дети под присмотром нянь в бретонской одежде гуляли или играли среди благоухания цветущих лип, листва которых гудела от пчел. Рабочие устраивались под деревьями, чтобы запить вином ломоть хлеба, составлявший обычно весь их обед. Среди розария вокруг домика с минеральными ваннами прогуливались больные, приняв процедуры. В сумерках живописная долина становилась местом свиданий. Хорошенькие барышни прохаживались тут с длинноволосыми кавалерами в панталонах до колен и круглых шляпах. Монахини в серых одеяниях сновали от монастыря к больнице, приюту для умалишенных и монастырской школе и обратно. Старый священник шествовал иногда мимо неверной походкой, отечески улыбаясь пастве, приветствовавший его почтительными поклонами.

И везде можно было видеть цветы. Они росли в садах богатых и бедных. Прилавки на рынках ломились от лиловой сирени, великолепных тюльпанов, роз всех оттенков и гиацинтов, распространявших вокруг густой аромат. По берегам реки колыхались душистые травы. Луга вокруг мельниц Леона желтели от одуванчиков, среди которых резвились дети. Даже церковный двор у разрушенного аббатства с усыпальницами прославленного рода Бомануар расцвечен был веселыми маргаритками и голубоглазыми незабудками.

Ивы в долине украсились душистыми сережками. Старухи и дети, устроившись вдоль обочин дорог или на порогах своих домов, целыми днями сдирали кору с длинных белых ивовых прутьев, которые шли потом на плетение корзин. На полях цвел лен. Акры гречихи с розовыми стеблями и белыми метелками цветков поднимались вверх по склонам холмов, обещая, что никто в этом году не останется голодным. Такой вот яркий образ Бретани и запечатлелся навсегда в памяти трех американских путешественниц, которым повезло гостить в домах ее приветливых жителей и понять, чем живут эти мужественные трудолюбивые люди.