– Первого февраля мы, все трое, отправимся из Бостона в Мессину на маленьком, перевозящем фрукты судне «Оса». Путь, вероятно, займет у нас месяц, если где-нибудь нас не настигнут штормы, как случилось со мной, когда каждую ночь ветер рвал паруса, а мы львиную долю пути стояли на головах, – сказала Аманда, складывая решительно и невозмутимо карты.

– Ура, это будет весело! – воскликнула Матильда, размахивая над головой дорожным несессером.

Лавиния, в отличие от нее, с трагическим стоном рухнула на кровать, вне себя от ужаса перед подобным путешествием.

– А ты лучше представь-ка себе не шторм, дорогая моя старушка, а целительный воздух, сицилийские апельсины, цветы, а затем – восхитительный месяц, а то и два, в Сорренто, где нет ни восточных ветров, ни слякоти, ни весенней генеральной уборки. Мы будем там веселиться и станем пышными, как молочницы, – принялась ободрять ее бойкая Аманда.

– Ты обещала поехать с нами, и если отступишь, то мы пропали. Как нам без такой мудрой дуэньи? А на кровати валяться можешь с тем же успехом в Европе. Уверена, что Европа пойдет тебе только на пользу, – подхватила Матильда.

– Свое обещание я сдержу, но вы похороните меня в Атлантике. Выбор, конечно, за вами, только не надейтесь, что измученная старая развалина вроде меня, которой даже смотреть на парусник страшно, выдержит тридцать дней стояния на голове и тридцать ночей бешеной гонки, когда ветер рвет паруса, а судно, кренясь и качаясь, несется сквозь три океана, один ужасней другого, – в отчаянии проговорила Лавиния.

Ее собеседницы ничего не успели еще ответить, как мальчишка-посыльный вручил Аманде записку, прочтя которую та тут же объявила:

– «Оса» не берет на борт пассажиров, а этой весной других фруктовых судов не предвидится.

– Как жалко! – расстроилась Матильда.

– Спасена! – возликовала Лавиния.

– Будьте уверены, раньше ли, позже ли, но мы все равно отбудем. Пусть даже мне придется самой купить судно и встать у штурвала, – заявила Аманда с упрямой решимостью взять верх над неблагоприятными обстоятельствами.

И последовал месяц, исполненный планов, хлопот и волнений, на протяжении которого Аманда боролась за успех, Матильда металась между надеждой и разочарованием, а Лавиния уподобилась волану для игры в бадминтон, ожидающему, куда отправит его ракетка судьбы.

– Ровно через неделю, считая от сегодняшнего дня, мы отплываем с компанией друзей из Нью-Йорка в Брест на французском пароходе «Лафайетт». Вы готовы? – осведомилась Аманда, одержав наконец победу над неблагоприятными обстоятельствами.

– Но мы же планировали в Италию ехать, а не во Францию, – удивилась Матильда. – Это и проще, и дешевле. А теперь получается дорого, и претензий больше, и гораздо севернее, чем нам хотелось.

– А все из-за того, что вы решили взять с собой меня. Пускаясь в дорогу с Ионой[10], добра не ждите. Может, я лучше останусь дома, а вы совершите славное путешествие? – предложила Лавиния, желавшая покидать постель не больше, чем устрица – свою раковину.

– Никаких возражений. Мы едем. Жизнь ожидает нас или смерть, доплывем мы или нас поглотит морская пучина, но я жду вас первого апреля в полной боевой готовности, – сказала непоколебимая Аманда.

– Да уж, подходящий денек для трех одиноких женщин, чтобы пуститься в погоню за здоровьем и удовольствиями, – простонала Лавиния из развала подушек.

– Вот и прекрасно. На этом я с вами прощаюсь и предполагаю увидеть в назначенный день.

– Пощадите! – исторгла новый тоскливый стон страдалица.

– Не беспокойся, я доставлю ее, – заверила бодро Матильда, вытаскивая перегородки-полочки из огромного сундука.

Как у них это вышло, сестры и сами толком не поняли, но неделю спустя они оказались совершенно готовы, оставалось только сидеть и принимать подарки, которыми их осыпали по доброте душевной со всех сторон. Шесть прекрасных дорожных несессеров теперь висели у них на стенах, флаконы с нюхательными солями, по одному на каждую, стояли возле кроватей. Рог изобилия изверг на них конфеты, шерстяные вязаные пледы, карманные фляжки, путеводители, игольницы, охапки букетов и огромный торт с их именами, написанными крупными красными и синими буквами.

Дружественные умелые руки вооружились иголками и наперстками ради них. Даже джентльмены, коих насчитывалось в доме восемь, заразившись бациллой предотъездного помешательства, подрубали края носовых платков для Мат, вышивали монограммы на полотенцах, а одно благородное существо, сняв сюртук и засучив рукава, тщательно обвязало сундуки и чемоданы путешественниц веревками.

Канун отъезда был ознаменован прощальным ужином, во время которого даже печальная Лавиния сумела настолько выбраться из пучины уныния и приободриться, что грациозно и весело станцевала джигу.

Преданные домочадцы, все как один, поднялись на рассвете, чтобы сперва разделить с отбывающими ранний завтрак, а затем таскать их багаж, бегать взад-вперед, раздавая от всего сердца последние пожелания и напутствия, аплодировать отбывшему экипажу и тут же, следом за ним прибыв на вокзал, вновь пожать пожатые уже возле дома руки, высказать уже высказанные пожелания и выжать пропитанные слезами носовые платки, когда поезд унес наконец Мат и смирившуюся Лавинию к месту встречи с Амандой.

На промежуточных остановках в купе сестер врывались очередные друзья, и снова следовали подарки, рукопожатия, поцелуи, добрые пожелания и благие пророчества до той самой поры, пока, одаренные улыбками, слезами, нюхательными солями, плащами, книгами, гетрами и ухитрившиеся среди всего этого пообедать, они распрощались сердечно с последним дружественным лицом и доехали до Нью-Йорка.

– О, что за дивный аромат! – воскликнула никогда дотоле не путешествовавшая Матильда, когда они ступили на палубу «Лафайетта» и оказались окутаны запахом моря и дегтя.

– Подожди с восторгами до завтра, – с мрачным видом выдохнула Лавиния.

На судно их прибыло проводить еще одно дружественное лицо (назовем его Номер Десять); и пока Мат под его неотступной и несколько обременительной опекой осматривала судно, Лавиния с застывшей стоически-вымученной улыбкой принялась наводить порядок в каюте.

Убрав все ненужное, она достала и разложила халаты, тапочки и носовые платки. Ей пришлось уже дважды пересечь океан, и былой опыт заранее ввергал ее в состояние мудрой печали.

К восьми она легла, и даже появление десять минут спустя Аманды с компанией веселых друзей не выманило осмотрительную старую деву из ее норки. Ночь представлялась ей слишком холодной и неуютной для вылазок, да и пароход виделся подлинно вавилонским столпотворением.

– Это было восхитительно. Мне жаль, что тебя с нами не было, Ливи. Мы ужинали, пели, рассказывали друг другу массу всего интересного и вообще всячески веселились. На пароходе множество очень славных людей. Путешествие нас ожидает великолепное. Встану, пожалуй, завтра пораньше, надену алые чулки, новые ботиночки, прелестный матросский костюм и замечательно проведу весь день, – пылко объявила Аманда, когда возвратилась в полночь, лелея перед сном самые радостные и заманчивые планы на ближайшее будущее.

– О дитя неразумное, велики же твои иллюзии насчет «жизни на океанской волне»[11], – тоскливо изрекла Лавиния, глядя на стену, где чуть покачивалась на крючках одежда, и мечтая повеситься рядом с ней.

Серым утром она пробудилась от горестных стонов, которые издавала так и не завершившая задуманного с ночи туалета Матильда. Один красный чулок был на ней, другой – нет. Светлые волосы встрепаны. Лицо бледно-зеленое. Руки судорожно сжимают лимон, бутылку одеколона и флакончик с нюхательной солью. Голова опущена. Лоб прижат к прохладному мрамору туалетного столика.

– Ну как, дорогая? Нравится тебе это утро? – полюбопытствовала бесчувственная Лавиния.

– Ох, я, кажется, умираю. Если бы можно было хоть на минуту остановить эту качку. Вот, значит, что такое морская болезнь. Она ужасна, но, полагаю, рано или поздно мне должно полегчать. О да, надеюсь, так и случится, но пока мне все хуже и хуже. Все уже перепробовала. Ни одно средство не помогает. Держи меня! Спаси меня! О, зачем я только поехала!

– Ну как вы тут, мои дорогие? – появилась у них в каюте Аманда, бодрая, румяная и веселая. Морской бушлатик, подобранная юбка и туго натянутая на голову шляпка прекрасно на ней сидели. В плаваниях она ощущала себя не хуже, чем на земле, и никогда не отказывалась поесть.

Каюта ответила ей тоскливым воем и едва выговоренным в бессилии вопросом, как там дела наверху.

– Штормит! – жизнерадостно сообщила Аманда. – То снег, то град, то дождь. Препоганейшая погода, зато мы великолепным стилем летим прочь от берега.

– Паруса уже начало рвать? – не смея открыть глаза, осведомилась Лавиния.

– Полагаю, около дюжины порвано, – весело проговорила Аманда. – Каждые пять минут встречаются какие-нибудь корабли. Все пассажиры, кроме меня, недомогают и куксятся, и, по всей видимости, нам и дальше будет сопутствовать северо-восточный ветер, – без малейшего сожаления добавила она, лихо покачиваясь в дверном проеме и даже не вынимая для опоры рук из карманов обтягивающего своего бушлата.

Матильда, выронив флаконы и лимон, руки свои в отчаянии заломила, а Лавиния тихо пробормотала слова Пэка из шекспировского «Сна в летнюю ночь», присовокупив к ним строку собственного сочинения:

– Завтрак, леди? – прокричала хорошенькая француженка-стюардесса, гарцуя с чашками, мисками, полными каши, и стопками тостов, которые каким-то образом устойчиво балансировали у нее на подносе.

– Ой, унесите! Я никогда больше не смогу есть, – простонала Матильда, цепляясь за мраморный умывальник, с которого как раз рухнул кувшин вместе со щеткой для волос, в то время как вся обувь на полу затеяла грандиозную самостоятельную прогулку по каюте.

– Не говорите со мной, не смотрите на меня и даже не думайте обо мне по крайней мере ближайших три дня. Ступай, Аманда, и наслаждайся жизнью, а нас оставь на волю судьбы. – С этим трагическим восклицанием Лавиния задернула занавески, отгораживающие ее койку, и скрылась за ними от мира.

О Небо, что за неделя выпала им на долю! Дождь хлестал, ветер ревел. Судно скрипело, взмывая вверх и ухая вниз. Холод пронизывал. От запахов мутило. Сонная одурь днем, дурнота ночью. Еда и питье – коварная приманка, соблазнившись которой тут же в этом раскаиваешься. Общение с окружающими – сплошная боль, жизнь – тяжкое бремя. Лишь мысли о смерти заманчивы, как о желанном, но недоступном избавлении.

Но вот наконец пассажиры начали медленно, мало-помалу выбираться из мрачной бездны. Первые робкие улыбки. Вялые шутки. Опасливое и задумчивое ковыряние в дотоле решительно неприемлемой еде. Первые неуверенные попытки подняться на ноги. Кто-то пробует почитать или поразглядывать в зеркале свое позеленевшее за дни шторма лицо. Другие рассуждают о благотворном влиянии морских путешествий на фигуру.

Убедившись, что возвращение к жизни пагубных результатов не возымело, люди набираются дерзости, вновь веселятся, беседуют, наряжаются, кочуют из каюты в каюту, затевают игры. Запахи из машинного отделения и камбуза для их организмов уже не опасны. За обеденный стол садятся они с удовольствием. Словом, вполне уже наслаждаются путешествием, но тут оно и подходит к концу.

Одной лишь Лавинии, похоже, не удалось испытать радости возрождения. Мат давно уже, в алых своих чулках и надетой кокетливо набекрень шляпке, вышла на сцену веселий, а сестра ее все еще не отваживалась покинуть каюту. Заботливая стюардесса Мари кормила страдалицу, вечно бодрая Аманда навещала, стремясь по мере сил влить хоть каплю бодрости в окуклившееся существо, товарищи по затянувшемуся недомоганию из дальних кают слали ей записки.

Мистер Гарри Уолмарс-младший с супругой разыграли для нее в коридоре перед дверью маленький веселый спектакль. Там же прошло несколько вечеринок с сушеным имбирем, стихотворными экспромтами и загадками. Несколько отлеживающихся леди, в надежде поднять ее дух, сочинили маленькую юмористическую газету, которую назвали «Ширальд», во избежание путаницы с «Геральдом»[13], выпущенным с такой же похвальной целью несколькими пассажирами из тех, чьи часы бодрствования проходят за флиртом, картами и вином.

– Это истинные джентльмены, уверяю вас, дорогие мои, потому что, трезвые или хмельные, они с утра до вечера носят желтые кожаные перчатки, курят дорогие сигары и божественно танцуют, – уверяла миссис Твиддл.

Сказано это было в салоне, где вышеупомянутая дама, в мехах и бархате, сидя необычайно прямо и посверкивая пятью бриллиантовыми перстнями, оказывала честь невероятной своей корзине для рукоделия, среди прочего содержавшей восемь пар ножниц, и с удовольствием перечисляла одну за другой болезни, которые ей довелось перенести.

– Завтра мы прибываем, и самое время тебе откопать сокровища, которые ты, старушка-сорока, запрятала, – сказала Мат, появившись на одиннадцатый день путешествия перед задумчивой Лавинией.

– Солнце взошло, – подхватила, просунув голову в дверь каюты, Аманда. – Выйди на палубу и помоги нам с последним выпуском газеты. Согласна? Как ты считаешь, если существуют пароходы с названием «Азия», «Россия», «Шотландия», то почему бы не присвоить нашей посудине гордое имя «Тошляндия»?

Лавиния метнула в нее подушкой, однако неустрашимая Аманда не унялась:

– И вот еще что. Меня смущает раздел «Финансы». Газета женская. Предназначена не для па, а для ма.

– Отлично. Добавь аргумент в пользу превосходства женщины: «Пусть этот лентяй обращается за деньгами не к дяде, а к тете».

– Спасибо! – И Аманда, смеясь, убежала общаться с двадцать пятой по счету закадычной подругой, а Лавиния извлекла из углов и потайных мест деньги, орехи, изюм, книги, печенье и плод собственных литературных усилий, сильно пострадавший от соприкосновения с мылом и маслом.

Крик «Земля!», который раздался следующим утром, побудил пассажиров из числа тех, кто дотоле ни разу не показывался из кают, выползти на палубу. Сходство их с земляными червями, вылезшими после дождика насладиться солнцем, было бы полным, не постарайся они принарядиться и расчесать свалявшиеся на затылках волосы, по-видимому надеясь скрыть таким образом, насколько худо провели время на пароходе.

Французский маркиз с болезненным малолетним сыном, приобретшим благодаря пристрастию к жареной картошке и кислому сухому вину репутацию юного дьяволенка, едва возникнув на палубе, привлек восхищенные взоры славных американцев, которые, как известно, неравнодушны к титулам.

Восстала из небытия испанская оперная дива. Дородная, с шафранового цвета лицом и царственной осанкой, она шествовала в сопровождении щуплого, низкорослого мужа, который заискивал перед ней, словно лакей, и большого пыльного попугая, время от времени ругавшегося почище иного кавалериста.

В углы салона жалось несколько монахинь. Они с явным интересом наблюдали за мирской суетой, однако стоило кому-то к ним повернуться, как головы их склонялись долу, а пальцы принимались усердно перебирать четки.

Таинственная, обильно усыпанная бриллиантами дама в зеленом бархате фланировала по пароходу с потрепанным, безгласным спутником, держась очень гордо, несмотря на множество слухов о раздетых ею до нитки мужьях, украденных драгоценностях, любовниках, ожидающих по ту сторону океана, и разных милых приключениях, героиней которых она стала.

Желтоперчаточные джентльмены с загоревшими до медного цвета носами вышли, одетые великолепнейшим образом. Сами они сходить на берег в Бресте не собирались, но считали себя обязанными принять последнее «прости» от покидающих пароход дам, скорбящих о том, что двенадцатидневный флирт подошел к концу.

– Не люблю пачкаться, но готова встать на колени и расцеловать эту грязь у себя под ногами за то, что ступаю наконец по твердой земле, после того как долго вела жизнь мухи, – с чувством проговорила Лавиния, когда они шагали уже по брестской пристани, направляясь к чему-то вроде амбара, где находилась таможня.

– Теперь садитесь каждая на свой сундук и выкликайте таможенников, пока не подойдут, чтобы досмотреть ваш багаж. Иначе его утащат бог знает куда, – распорядилась Аманда, взявшая на себя роль командира, так как единственная из трех хорошо знала французский язык.

Мат и Лавиния, усевшись на сундуки, попытались исполнить ее приказ, но только зря потратили время и были раздосадованы. Никто из таможенников даже не повернулся в их сторону, хотя мимо страдалиц то и дело проносили багаж других пассажиров, которые гордо шествовали вслед за ним прочь из таможни. Самым же оскорбительным образом повела себя бриллиантовая грешница в зеленом бархате. Ей удалось с помощью пары улыбок улестить самого сурового таможенного чиновника, который пропустил пять ее сундуков даже без беглого осмотра, и она уплыла, кинув напоследок высокомерный взгляд на добродетельную троицу, тщетно молящую о внимании к своему имуществу.

– Нет, я не в силах больше этого выносить, – вскипела Аманда. – Мат, оставайся за сторожа, а мы с тобой, Ливи, сейчас атакуем отряд этих идиотов и не сдадимся, пока кто-то из них не исполнит свои обязанности. – И грозная воительница напустилась на субъекта с кокардами, вцепившись ему в плечо.

Лавиния выбрала жертвой седого офицера, совершенного доходягу, которого и принялась преследовать по-индейски, не говоря ни слова, но крайне настойчиво указывая пальцем на свой багаж, отчего бедняга едва не обезумел. Куда бы ни направлялся он, что бы ни делал, какой бы ни стоял вокруг шум, кроткая дама в годах маячила перед ним. Подобно неутомимому привидению, она всегда оказывалась рядом, приветливо улыбалась, а указующий перст ее пытался привлечь взор таможенника к багажу. Ну и, конечно, доходяга капитулировал, поднял верхнюю полочку в сундуке, увидел множество фланелевых нижних юбок, нюхнул показавшийся ему подозрительным флакон, после чего едва не вычихал весь свой почтенных размеров нос, захлопнул сундук, начертал на нем мелом нечто таинственное, поклонился и торопливо исчез.

Лавиния, торжествуя победу, повернулась к Аманде. Та пребывала в крайней степени возмущения. К ее сундуку никто из таможенников прикасаться не пожелал, из-за того что компания «Америкэн экспресс» по неясной причине скрепила обвязку на нем несколькими свинцовыми пломбами. Прекрасный французский язык Аманды оказался бессилен. Сколько ни пыталась она втолковать таможенникам, что пломбы ничем не грозят их стране и народу, никто из таможенников не решался расстегнуть опломбированный ремень вплоть до появления высшего чина. Тот взял на себя ответственность за столь рискованный шаг.

Пойми тупые его подчиненные хоть один из эпитетов, которыми щедро их награждали на родном языке три прекрасные путешественницы, они бы по крайней мере насторожились, ибо от полного конфуза их отделяли уже мгновения, спустя которые дамы собирались либо сбежать, бросив багаж свой на произвол судьбы, либо утащить его с собой, сметя бешеным натиском все преграды на своем пути. К счастью, великий человек подоспел вовремя.

– Пломбы? Какой пустяк! – отмахнулся он. – Пропустите багаж. Тысяча извинений, мадам, за проволочку.

Мир был восстановлен. Носильщики, до сих пор державшиеся подальше от сундука, который сочли адской машиной, способной взорваться от малейшего прикосновения, теперь к нему ринулись. Их усилиями он вмиг был поднят на крышу омнибуса. После чего они потребовали от леди немыслимо высокую плату за долгое ожидание.

Тут наступил звездный час Аманды, которая продемонстрировала двум другим путешественницам, сколь безгранично ее могущество, и убедила их, что в ее лице они обрели бесценное сокровище. Обустроив Матильду вместе с мелкой кладью внутри омнибуса и велев Лавинии остаться рядом для поддержки, бесстрашная молодая леди дала бой дюжине чернобородых, крикливых и наглых французских синеблузников. Тоном уверенным и спокойным она предложила нахалам за их услуги приемлемую сумму, отказавшись добавить к ней хоть одно су. Напрасно кучера омнибусов грешили против истины, поддерживая носильщиков. Напрасно таможенный стражник, кичась внушительным мундиром, поддакивал им, отпуская дерзкие замечания. Напрасно Мат умоляла из омнибуса: «Заплати ты им поскорей сколько угодно, и уедем, пока не собралась толпа!»

Неукротимая Аманда стойко держалась суммы, которую сочла справедливой. Когда же носильщики отказались эту сумму принимать, попросту положила деньги на столбик, и путешественницы преспокойно уехали.

– Просто не представляю себе, как бы мы обошлись без тебя, – пылко проговорила благодарная Лавиния.

– Вас бы обманывали на каждом шагу, а вы даже об этом бы не догадывались, – ответила Аманда, готовясь к новому бою, на сей раз с кучером омнибуса.

И бой был дан. Недальновидный кучер, не впечатлившись судьбой носильщиков, повез их вместо вокзала в маленькую грязную гостиницу, рассчитывая, что они раскошелятся на обед. Как же он просчитался! Ничто не могло заставить их выйти. Даже уговоры хозяина гостиницы, который сам вышел встречать их у входа. Аманда была непреклонна. И кучеру пришлось везти американок на вокзал, хоть он и прокружил в отместку по всему городу.

Тут последовало новое требование двойной оплаты, но Аманда воззвала к начальнику станции, который, убедившись, что мадемуазель имеет понятие о разумных расценках, обеспечил торжество справедливости, и усталые путешественницы наконец погрузились в вагон. Вскорости они обнаружили, что медленно едут к городу Морле по цветущему, зеленому краю, так не похожему на оставленную ими за океаном Новую Англию, и возрадовались, словно бабочки летним погожим днем.