– Вот она, наша симпатичная, чудная девочка, – сказала Кейт, когда мы с ней сели передохнуть на лавочке возле дорожки, ведущей из бретонского городка Динан, что стоит на горе, к Леону, расположенному в долине.

И она действительно приближалась вприпрыжку к нам, в круглой шляпке, синем шерстяном платье, белом фартуке и деревянных сабо. На голове, поверх шляпки, у нее лежал каравай гречишного хлеба размером с небольшое колесо, в одной руке она держала корзинку, полную зелени, а другой вела за веревку старую козу, похоже совершенно не торопившуюся домой. Мы часто видели эту розовощекую ясноглазую девочку, здоровались с ней при встрече, ни разу, однако, не заведя разговора, потому что, во-первых, она нам казалась застенчивой, а во-вторых, вечно куда-то спешила. Но сегодня у нас имелся предлог для беседы, и, когда она уже собиралась пройти мимо с книксеном, по-деревенски уважительным, едва заметным, Кейт по-французски проговорила:

– Подожди, пожалуйста. Мы хотим кое-что у тебя спросить.

Девочка остановилась, застенчиво и одновременно с доверием глядя на нас из-под длинных ресниц.

– Нам бы хотелось каждое утро пить козье молоко. Ты можешь нам это устроить, милая?

– О да, мадемуазель. У нашей Наннетт очень хорошее молоко, и пока им еще никто не заинтересовался, – просияла от заманчивой перспективы девочка.

– А как тебя зовут?

– Мари Розье, мадемуазель.

– И ты живешь в Леоне?

– Да, мадемуазель.

– А родители у тебя есть?

– Да. И самые лучшие. У моего папы ткацкий станок, мама вместе со старшим братом Ивоном работают в поле и на мельнице, а я хожу в школу, забочусь о Наннетт и нянчу Бебе.

– В какую же школу ты ходишь?

– В женскую католическую, мадемуазель. При монастыре. Добрые святые сестры учат нас там катехизису, а еще читать, писать и шить. Мне очень там нравится. – И Мари опустила глаза на листок с молитвой, который выглядывал из нагрудного кармашка ее фартука, явно очень гордясь, что способна прочесть текст на нем.

– Сколько же тебе лет?

– Десять, мадемуазель.

– Но не слишком ли ты еще маленькая, чтобы так много всего делать? Мы ведь часто видим тебя и на рынке, где ты торгуешь и сама что-нибудь покупаешь, и за работой на огороде, и воду ты таскаешь из реки. Тебе это все так же нравится, как ходить в школу?

– О нет. Но мадемуазель же знает: работать необходимо. Все это делают. И я просто справляюсь со своей частью. У Ивона работа потяжелее. И отец целый день за своим станком. А он болен и чувствует себя очень плохо. Я рада, что могу помочь.

И Мари поправила каравай на шляпе, словно выказывая готовность и дальше бодро взвалить на себя любую ношу, как бы тяжела та ни оказалась.

– Тогда нам надо пойти повидаться с твоим отцом насчет молока. Если он ничего не имеет против, готова ты каждое утро приносить нам свежее, парное? – спросила я, убежденная, что сияющее это личико озарит наши пробуждения даже ярче солнца.

– О да! Именно я и приношу молоко, когда его леди заказывают. И оно обязательно будет самое свежее, парное. Правда, Наннетт? – рассмеялась Мари, оттаскивая козу от живой изгороди, с которой та уже принялась вовсю объедать молодые листья.

Она повела нас за собой, стуча деревянными подметками по каменистой дороге, и вскоре мы оказались на узкой улице. По одну ее сторону стояли приземистые каменные дома, а по другую простирался зеленый луг, окаймленный ивами, и несся энергичный ручей.

Вдоль луга сидели женщины и дети, обдирая кору с ивовых веток для плетения корзин. Трудились они весьма жизнерадостно, женщины переговаривались звонкими, чистыми голосами, дети постарше смеялись и пели, а самые маленькие упоенно ползали вокруг с егозливостью выпущенных на волю ягнят.

Дом Мари оказался очень бедным. Маленькая хижина, состоящая всего из двух комнат с земляным полом. Топчаны вдоль стен. Дымящий очаг. Ткацкий станок возле узкого окна. И бледный темноволосый мужчина, который при виде нас с явным удовольствием прервал работу, пользуясь возможностью хоть немного передохнуть за беседой. Странный его французский был мне не совсем понятен, поэтому переговоры по поводу сделки я доверила Кейт, сама, пока они длились, с интересом наблюдая за Мари, ее братом Ивоном и маленькой их сестричкой.

Ивон, мальчик лет двенадцати, сосредоточенно отскребал серпом присохшую краску с малярной кисти. А малышка Бебе, похожая в своей крохотной круглой шапочке и обтягивающем синем платьице на голландскую куклу, липла к Мари, которая начала накрывать стол к ужину.

Мне интересно, как восприняли бы дети у меня дома подобный ужин? Похлебка из нескольких капустных листьев, к ней по ломтю черствого серого хлеба да по глотку кислого вина. Вот и все. Ни тарелок, ни даже мисок. Суп Мари разлила в круглые углубления, выдолбленные по краям тяжелого стола. Посередине, на какой-то странной подставке, лежали деревянные ложки. Мари их всем раздала, и семейство начало стоя черпать ими суп, каждый из своей лунки, а Наннетт и собака стояли рядом в надежде, что им перепадет корочка.

Вскорости к этой более чем убогой трапезе присоединилась и мать семейства, истинная бретонка. Крепкая, веселая, аккуратная даже при том, что одежда ее была в заплатах, а руки загрубели и пострадали от тяжелой работы до столь сильной степени, какой мне прежде видеть не приходилось. Трудная жизнь сказалась и на прекрасных ее волосах. Было ей никак не больше тридцати лет, но из-под чепца ее выбивались седые пряди.

Едва эта женщина вошла в дом, полутемную комнату будто бы озарил свет. Всем присутствующим от нее достались приветливый взгляд и доброе слово, и мне стало ясно, от кого унаследовала такое сияние лучезарная наша Мари. Молочный договор был быстро достигнут, кивки и улыбки хозяев, ему сопутствующие, свидетельствовали, что те несколько франков, которые мы собирались платить им, для них чуть не целое состояние.

Ранним утром нас разбудила служанка по имени Франсуаза. Едва мы услышали от нее, что козье молоко прибыло, как раздался дробный стук по ступеням лестницы, и у нас в комнате появилась Наннетт, которая, встав возле моей кровати, посмотрела на меня светло-желтыми своими глазами так, будто привыкла созерцать по утрам женщин в ночных чепцах. Не успели мы позабавиться, как следом за козой вошла Мари, и перед нами развернулась сцена еще забавнее.

– Видите, – начала девочка, посмеиваясь и показывая нам небольшую красивую миску, которую принесла с собой. – Сейчас я вам докажу, дорогие мадемуазель, что молоко у вас будет совсем свежее, совершенно парное.

И, встав на колени, она мгновенно надоила полную миску, на что Наннетт, по-моему, даже не обратила внимания, поглощенная своей жвачкой и запахом свежих булочек на столе.

Теплая жидкость была действительно очень вкусной. Мы с удовольствием выпили каждая свою порцию.

– Это наша традиция, – сложа руки и горделиво глядя на нас, с важностью объявила Мари.

– А что же сама ты ела на завтрак? – поинтересовалась я, увидев, с каким вожделением косится она на аппетитные рогалики и несколько кусков шоколадки, оставшиеся у нас после вчерашнего обеда.

– Хлеб, щавелевый салат и воду, как обычно, мадемуазель, – с чувством собственного достоинства описала она нам свою скудную трапезу.

– А не хочешь ли угоститься теперь рогаликом и взять с собой шоколад, чтобы потом погрызть его в школе? Ты ведь устала, наверное, после такой дальней прогулки и снова проголодалась.

Мари слегка сконфузилась, но соблазн был слишком велик. И рогалик вскорости оказался у нее в руке, однако она даже не надкусила его.

– Мадемуазель не рассердится, если я отнесу его Бебе? Ей еще никогда не приходилось попробовать такой прекрасный белый хлеб. Как же он ей понравится!

Я высыпала содержимое блюда в ее корзину и туда же отправила шоколад, добавив яркую картинку для ее брата. Мари при виде неожиданно свалившихся на нее сокровищ молитвенно стиснула руки и порозовела от радости.

С тех пор она появлялась у нас каждое утро, и посещения старой Наннетт изрядно нас развлекали, а девочка внушала нам все больше симпатии, до того она была деятельной, жизнерадостной и благодарной.

Чуть погодя мы нашли замечательный способ дать ей работу. Нам не нравился мальчишка, который управлял нашим осликом, и хозяйка животного, сдавшись на наши уговоры, позволила вместо него править ослом Мари. Приступала девочка к своим новым обязанностям во второй половине дня, после уроков в школе, ей это нравилось, и нам тоже. Она как-то на удивление глубоко постигла душевную организацию ослов, что позволяло ей управлять нашим весьма своенравным индивидуумом без криков и битья, к которым прибегал несимпатичный мальчишка. Поездки стали нам доставлять огромное удовольствие. Мы, две взрослые женщины, сидели в забавной повозке, которую тащил ослик, словно сработанный из видавшего виды бревна, таким потрепанным и неказистым он выглядел. Длинные уши его на ветру развевались, копыта стучали, а Мари, устроившись на облучке с хлыстом в руках и весело с нами болтая, время от времени понукала его: «И-но, лентяй! Пошевеливайся!» И этого оказывалось достаточно, чтобы строптивый зверь, по кличке Андре, вновь припускался вперед.

Гидом Мари была тоже великолепным, к тому же знала от бабушки множество местных легенд, историй и сказок, которые мы с большим удовольствие слушали в ее изложении на очаровательном французском просторечии. Мы в таких случаях устраивались возле каких-нибудь древних развалин, Кейт рисовала, я слушала, записывая кое-какие из рассказов, а Мари, рассказывая, держала над нами большой зонтик, который прекрасно нас защищал от солнца.

Некоторые истории были прелестны или, по крайней мере, звучали так в устах нашей Мари. Выражение ее лица постоянно менялось от безмятежного до трагического, и она с крайним драматизмом жестикулировала. Романтическая история про Жиля Бретонского входила в число ее самых любимых. Этот самый Жиль Бретонский был деятельной натурой. Украл, например, свою юную жену, когда той было только двенадцать лет. Потом его посадили в темницу, но он выбрался на волю. Был отравлен, однако выжил. И наконец снова оказался в заточении, обреченный умирать от голода. Стоя возле окна и простирая руку сквозь прутья решетки, кричал он: «Хлеба! Ради всего святого, дайте хоть крошку хлеба!» Но никто не отваживался его накормить. Решилась на это лишь бедная крестьянка. Она принесла ему под покровом ночи половину черного каравая и потом полгода каждую ночь подкармливала его, обделяя ради этого пищей собственных детей. Когда же он, заболев, стоял уже на пороге смерти, она привела к окну его одиночной камеры священника, чтобы несчастный узник смог исповедаться.

– Какая она хорошая! Ах, какая хорошая эта бедная женщина. Как прекрасно про нее слушать, правда, мадемуазель? – воскликнула в заключение Мари, и в черных глазах ее стояли слезы, а губы дрожали.

Но еще больше любила она историю про крестьянскую девушку и ее бабушку.

– Видите ли, дорогие мадемуазель, случилось вот что. Шла большая война, бедные люди в наших местах вконец оголодали, богатые стали бояться, что бедняки начнут отнимать у них добро и жечь их дома, поэтому построили их в колонны и повели на расстрел в город Сен-Мало. Среди многих других несчастных оказалась одна юная девушка. Всего лишь пятнадцати лет, дорогие мои мадемуазель. Только вообразите, до чего юная, но какой же храброй она оказалась! Вместе с ней на расстрел погнали старую бабушку, которую девушка любила чуть не больше самого Господа. Бабушка была старая, шли они медленно.

И вот подходит к девушке офицер конвоя. Поглядел на нее, такую хорошенькую, отвел чуть в сторону и говорит: «Ты молоденькая и можешь бежать. Я спасу тебя. Жаль, если такую красавицу расстреляют».

Она, конечно, обрадовалась, поблагодарила его и спрашивает: «А бабушке тоже можно? Вы ее тоже спасете?»

Но офицер отвечает: «Нет, нельзя. Она слишком старая, чтобы бежать. Могу спасти только одну из вас. А ее жизнь и так уж к концу подходит. Оставь ее вместе с другими, а сама мчись вон в тот лес. Я вроде как не замечу, а когда потом тебя хватятся, искать слишком поздно будет».

Девушка почти уже впала в огромный сатанинский соблазн. Ей ведь, конечно, очень хотелось жить. Но бабушка-то тогда умерла бы одна. Девушка заплакала, стала молиться. И святые ее наградили храбростью.

«Нет, – сказала она. – Я не побегу».

И утром, когда всех несчастных пригнали в Сен-Мало, она обняла крепко старую свою бабушку, и так их вместе и застрелили.

На последних словах истории голос у Мари задрожал, дыхание сбилось. И тогда я спросила:

– А ты, случись подобное, тоже смогла бы поступиться жизнью ради бабушки?

Мари истово перекрестилась. Взор ее запламенел. И, махнув выразительно загорелой рукой, она тихо проговорила:

– Я постаралась бы, мадемуазель.

Полагаю, она действительно постаралась бы и, скорее всего, у нее бы вышло, настолько этот ребенок был храбр и добр сердцем, чему вскоре мы получили веское подтверждение.

Этот край постигла тем летом длительная засуха. Огороды от нее очень пострадали, особенно маленькие наделы в Леоне. Большинство их располагалось на крутом склоне горы позади домишек, и воду для полива приходилось носить из ручья внизу. Первым пострадал от засухи зеленый салат. Бедные люди теперь старались спасти хоть капусту и лук, без которых им было бы не прокормиться зимой.

Священники в церквях молились о ниспослании благословенного дождя, прихожане валили толпами к старинному каменному кресту, который звался крестом Святого Духа, и, пав перед ним колени, молились о том же во спасение своего урожая. Мы с Кейт им очень сочувствовали. Особенно трогало нас, когда мы видели, как проникновенно молится наша Мари.

И вот как-то утром вместо нее молоко нам принес ее брат. Мы с беспокойством спросили его, что случилось. Он засмеялся: «Да просто ногу чуток поранила».

Нам тем не менее захотелось выяснить, насколько серьезно пострадала Мари, и во второй половине дня мы наведались к ней домой, благодаря чему были посвящены в историю, которая самым прекрасным образом воплощает пример истинно христианского деяния.

Мари застали мы крепко спящей. Рассказывая нам о том, что случилось, ее отец бросал время от времени такие взгляды на дочь, что нам стало ясно, как горд он ее поступком.

В деревне жила старая женщина, ужасно обезображенная огнем да к тому же, по мнению большинства окружающих, умом повредившаяся. Вполне, впрочем, мирная, она никому собою не докучала и, стесняясь ожогов, покидала дом, чтобы подышать воздухом или поработать на огороде, лишь с наступлением темноты. Тем не менее многие из крестьян, по невежеству своему, боялись ее, приписывая ей связи с нечистой силой вроде гоблинов, привидений и прочего, легендами, сказками и историями о которых настолько богаты любые деревни. Правда, самые добрые односельчане все равно оставляли ей хлеб на крыльце, а она взамен вязала для них чулки и пряла пряжу.

С началом засухи люди с большим удивлением стали замечать, что огород мамаши Лобино хоть и находится на самой высокой и каменистой части горы, тем не менее никогда не пересыхает. Капуста на всех других огородах чахла, а у нее наливалась. И лук тянул вверх ярко-зеленые перья, словно о нем заботился дух дождя. Объяснения этому чуду не находилось. Люди все чаще покачивали задумчиво головами. Мамаша Лобино ведь была слишком слабой, чтобы самостоятельно натаскать по крутому склону достаточное количество воды из ручья. И пошли снова слухи: не иначе как ей друзья-гоблины помогают.

Суждению этому лишний раз поспособствовал рассказ крестьянина, который, возвращаясь домой поздно ночью, увидел на огороде мамаши Лобино что-то белое, метавшееся взад-вперед и вмиг исчезнувшее, едва крестьянин его окликнул. Прямо будто бы растворилось. История быстро распространилась по округе, сея переполох. Выяснилось, что и другие замечали при свете звезд странный белый призрак. И исчезал он неизвестно куда за каштанами на холме.

Тайна пугала и озадачивала, пока не нашелся смельчак, который, укрывшись за деревом, выяснил, в чем тут дело. Феей, и далеко не призрачной, оказалась Мари, которая прямо в ночной рубашке перебиралась из окна чердака, где спала, на ветку стоявшего рядом дерева, а с нее – на склон холма. Дом-то ее был построен почти вплотную к склону. Как говорили в Морле, «сделал от чердака шаг – и уже на огороде стоишь».

Мари так стремительно кинулась прочь от любопытного соседа, что поранила ногу, но он ее все равно поймал, и пришлось ей признаться, что это она поливала ночами капусту бедной мамаши Лобино. «Ей зиму не пережить без капусты, – объяснила девочка. – А помочь некому, кроме меня».

Поступок Мари произвел сильное впечатление на людей добродетельных. Растроганные такой любовью девочки к ближнему, они стали ее называть «маленькой святой», и многие женщины утром пришли проведать ее.

Голос отца разбудил Мари. Она сперва попыталась залезть с головой под одеяло, но мы мгновенно ее извлекли оттуда, после чего она, явно довольная своими ночными вылазками, с обычной для себя простотой нам объяснила:

– Было так здорово бегать в ночной рубашке. Прямо как девочка из сказки про канун летнего солнцестояния, которая сорвала цветок зверобоя и научилась понимать язык всех зверей и птиц. Мне она очень нравится, вот я и захотела, чтобы со мной тоже приключилось что-нибудь такое. А Ивон спит как сурок. Даже не слышал, как я уходила и возвращалась. Воду, конечно, тяжеловато было таскать. Зато капуста ей очень радовалась. И мамаша Лобино теперь знает, что в беде о ней не забыли.

Мы с Кейт от души постарались, чтобы о «святой Мари» никто не забыл, и ко дню ее конфирмации все было приготовлено в лучшем виде. И когда настал этот день, юная наша подружка являла собой прелестное зрелище. Мы с удовольствием отправились вместе с ней в церковь Святого Спасителя. Стоял яркий весенний день. Сады уже были полны цветов. И, словно цветами, наполнились улицы гордыми отцами и матерями, празднично одетыми, и просто прохожими, которые останавливались полюбоваться процессией девочек в белых чепцах, вуалях и платьях. Легкой походкой, точно танцуя, девочки эти, с четками и цветами в руках, миновали залитую ярким солнцем площадь и скрылись под тенистыми сводами церкви.

Старый священник был очень болен и передоверил церемонию молодому, но тот объявил, что, если девочки пройдут после ее завершения мимо дома занемогшего святого отца, он благословит их со своего балкона. Это вылилось в самое трогательное событие дня. Старик, поднявшись с кресла, простер дрожащие руки над девочками, похожими на клумбу подснежников, а они обратили к нему сияющие лица, хором повторили обеты и удалились со скромно опущенными долу взорами.

Позже мы с Кейт узнали, что Мари была приглашена в дом священника, который похвалил ее за тайно проявленное милосердие. Большая честь. Старый кюре пользовался любовью и уважением своей паствы.

Вскорости мы уехали, попрощавшись с Мари и ее семейством и оставив ей на память кое-какие зимние вещи. Она при расставании то плакала, то прижималась к нам, то улыбалась, как ясный апрельский день, а когда мы отъехали, долго махала нам вслед.

Покинув Динан, мы совершенно не ожидали снова увидеть ее, однако с палубы парохода, на котором должны были пройти по реке Ран до Сен-Мало, вдруг увидели знакомый чепчик. Он быстро промелькнул через рынок, затем спустился вниз по крутой улице, и вскоре уже перед нами предстала Мари с двумя букетами примул и диких синих гиацинтов в одной руке и сабо – в другой. Она, видимо, их сняла, чтобы бежать быстрее.

Розовощекая, улыбающаяся, тяжело дышащая, она неслась к нам, крича: «Вот мой подарок для дорогих мадемуазель! Нет, я не стану плакать! Совсем не стану! Я рада, что день такой чудный! Бон вояж! Бон вояж!»

Мы поблагодарили ее, поцеловали и оставили на берегу, откуда она, храбро удерживаясь от слез, махала нам своими деревянными сабо и посылала воздушные поцелуи, пока пароход наш не отошел далеко. И нам остались от лучезарного этого существа только ее букеты да нежный свет, который по сию пору нас озаряет, едва вспоминаем мы о маленькой Мари из Леона.